Наш обоз из четырех крепких, до отказа нагруженных возов двигался в сторону Волынской. Оставался примерно один световой день пути.

Ночь на стоянке прошла спокойно, без приключений. В последнее время они, кажется, ходят за мной по пятам, норовя ухватить в любой момент. Как тогда, на бандитской малине. В голову сами собой полезли воспоминания недельной давности — из Пятигорска.

* * *

Когда я задел эту чертову нитку из конского волоса, над кроватью коротко звякнуло. Видать, висела примитивная «сигналка» — ложка по стеклянной бутылке или что-то в этом роде. Мне тогда было не до разглядываний. Я дернулся, но поздно.

Мужик на кровати резко подскочил. В руке у него был револьвер, ствол смотрел мне прямо в лицо.

Я сглотнул, понимая: вот и приплыли — сейчас мозги Гришки, он же Лешка Прохоров, разлетятся по стене.

Но выстрела не последовало.

— Ты еще кто? — сипло спросил он.

Хотелось сказать: «Дед Мороз, твою мать», но в таком положении было не до шуток. Я брякнул первое, что пришло в голову:

— Сантехник Коля.

— Какой, нахрен, техник Коля⁈ — взвыл мужик. — Я тебя щас, мразь…

От его рыка вскочила женщина, лежавшая рядом. Она метнулась и сбила ему линию огня. В этот миг я рванул вперед. Левой рукой, огибая женщину, дотронулся до ствола револьвера. Оружие исчезло в моем сундуке.

— Что за нахер⁈ — заорал Иван.

Тем временем у меня в руке уже был мой шестизарядный Лефоше. Женщина завизжала.

— Вась, Васенька, кто это⁈ — залепетала она, поворачиваясь ко мне спиной.

Я коротко ударил ее рукоятью по затылку. Она осела на кровать без сознания.

— Не двигаться, сука. Точнее, Вася, — рявкнул я, не отводя ствола от его груди.

Он замер, вытаращив глаза, явно не ожидая такого поворота.

— Лицом в подушку, руки за спину, — скомандовал я. — Живо.

Он медленно повиновался. Я достал из сундука крепкую бечевку и стал связывать ему запястья. Для этого пришлось залезть на кровать — со стороны картина вышла бы комичная, но мне было не до смеха.

Когда убедился, что руки бандита связаны крепко, велел ему слезать на пол и лечь. Повиновался он неохотно, но появившийся из ниоткуда кинжал в моей руке добавил ему покладистости.

Я проверил пульс у женщины и, от греха подальше, тоже связал ей руки за спиной, прихватив к ножке кровати.

Потом вернулся к Васе: он лежал на полу и разглядывал пыль под кроватью. Я дернул его за шиворот, подбадривая стволом проводил в комнату, усадил на стул. Рядом, раскинувшись на столе, «отдыхал» его подручный.

Авторитет скалился, но молчал.

— Где кассу хранишь? — спросил я, упирая ствол ему в затылок.

Он молчал, только губами шевельнул. Я вонзил нож ему в бедро.

Сначала он даже не понял, что произошло. Мне было не до сантиментов. Время утекало — выстрел и крики вполне могли кто-то расслышать. Полевой допрос, которому меня обучили еще в Афгане, сейчас был как раз в тему.

— А-а-а-а, сука! Что творишь⁈ Знаешь, кто я⁈ — заверещал Василий.

Я ударил его стволом по почкам. Он крякнул и согнулся.

— Повторить вопрос? — спокойно спросил я, приставив кинжал к ране на его ноге.

— Под… под полом… в сенях… — прохрипел он. — Там плита с кольцом…

Я оттащил его в сени, и он указал место. Действительно, под соломой нашелся люк с железным кольцом.

Привязал веревку к кольцу, выставил перед собой Василия и стал тянуть. Он как-то весь сжался.

— Стой, да стой же, говорю тебе! — заорал он.

Я перестал поднимать люк.

— Что там?

— Самострел налажен. Если потянешь — посечет картечью.

— Как снять?

— Вон за ту веревку дерни, — мотнул он подбородком в сторону угла, где и правда торчала какая-то бечевка.

Рисковать я не стал. К ней тоже привязал свою веревку и, встав за Васю, потянул на себя. Внизу, под полом, что-то щелкнуло. Я повторил процедуру с кольцом. В этот раз Василий стоял спокойно и не дергался.

Когда люк открылся, в углублении под ним обнаружились два кожаных мешочка. В одном — серебряные монеты и какие-то украшения. В другом — бумажные ассигнации, свернутые в трубки.

На вскидку сложно сказать, сколько там было. Я не стал считать, сразу прибрал все это в свой сундук.

Вася, увидев, как ценности просто испарились, заморгал, стал разевать рот, но не вымолвил ни слова.

— В комнату, — сказал я душегубу.

По украшениям в мешке было понятно, что с людей их срывали — скорее всего, с тех, кто уже покинул эту грешную землю.

Василий сделал шаг в сторону комнаты, а я нанес ему удар по затылку. От тяжелой рукоятки револьвера он осел и стал сползать по стене. Чуть отступив в сторону, я, не мудрствуя, вогнал кинжал ему в область сердца. Тело варнака выгнулось и затихло.

Я пробежался по дому. В углу приметил две керосиновые лампы и две бутыли с керосином, еще нашел два револьвера. Один — такой же, как у меня, Лефоше, второй — капсульный «Кольт» 1851 года, тот самый «Нэви» тридцать шестого калибра.

Еще мне очень приглянулось кресло-качалка. Слишком уж искусно было сделано из лозы и покрыто каким-то лаком. Я живо представил в нем дедушку на террасе со своей трубкой и не удержался — отправил кресло в сундук.

У спавшего в первой комнате нашел за пазухой пачку бумажных купюр. У двоих в карманах — кошельки, ножи, всякую мелочь. Все это тоже отправил в сундук.

Вышел во двор, огляделся. Тишина. В этом районе вообще темно, ни одного фонаря рядом. Похоже, нас никто не услышал.

Вернулся в дом, подошел к женщине — она все еще была без сознания. Просто разрезал ей путы и оставил приходить в себя. Утром точно проснется, голова поболит, но не более.

На следующее утро я отправился к армянину Сурену, как и советовал Сазоновский. Мастерская его находилась на Подгорной, в конце грязноватой улочки, но внутри был порядок.

Сам Сурен — армянин лет пятидесяти, с густыми черными усами и умными глазами — выслушал мои хотелки.

— Котел для бани на пятнадцать ведер, задвижки, колосники, решетки, — перечислил я. — И, если есть, чугунная плита с конфорками.

— Все это есть, — кивнул Сурен. — Котел — десять рублей. Плита — пять. Остальное — еще три рубля. Итого восемнадцать.

Я немного поторговался, ссылаясь на рекомендацию Сазоновского. Сурен усмехнулся, сбросил полтину. Сошлись на семнадцати с половиной.

— Сурен, а казан у тебя есть?

Сурен почесал голову:

— Это как в Дербенте и Темир-Хан-Шуре такой?

— Ну-ка покажи, — обрадовался я.

Он повел меня в сарай, где лежали три вполне узнаваемых казана.

— Вот, гляди. На пробу сделал. Обычно их привозят, а тут я подумал: дело-то нехитрое — и вот.

Я повертел в руках довольно увесистый казан литров на пятнадцать, взял из рук Сурена крышку с деревянной палочкой в ручке, примерил.

— Отлично, Сурен.

— Может, еще и жаровню мне сделаешь?

— Это как, Гриша? — спросил армянин.

— Давай нарисую.

Сурен сходил, принес лист желтоватой бумаги и карандаш. Я быстро нарисовал обычный мангал на ножках, повыше, чтобы можно было стоя шашлыки ворочать.

Сурен посмотрел, покрутил в руках чертеж.

— Ну, сложного тут ничего нет. Но его же не из чугуна надо?

— Нет, зачем. Из листового железа можно. И вот эти шампуры — тоже железные. Кузнец у тебя в хозяйстве имеется?

— А то, как же! — улыбнулся Сурен.

В общем, сговорились мы. Я оставил оплату за все и сказал, что как найду возчиков до Волынской — заберу.

— А везти-то тебе много надо будет?

— Да прилично. Думаю, с твоим добром если на четыре воза войдет, то хорошо. И кроме твоей чугунины — черепица да глиняные трубы. Так что крепкие возы будут нужны.

— До Волынской? — переспросил он, сплюнув. — Дорога не сахар. Четыре воза — рублей двенадцать будет, не меньше. Потянешь?

— Мне подходит.

Мы ударили по рукам и договорились, что Сурен сообщит на постоялый двор Степану в Горячеводской, как все будет готово. Ну и возчиков сам подберет.

Оставшиеся дни в Пятигорске прошли тихо. Я жил у Степана Михалыча, помогал ему по хозяйству, иногда уходил в город. Гулял по базару, смотрел на людей, слушал разговоры.

Купил огненных припасов. А вот винтовок казнозарядных в этот раз не было: оба пятигорских оружейника сказали, что приезжие офицеры намедни все разобрали. Ну, зато сделал запас патронов к Лефоше — сто пятьдесят штук взял. Взял бы и больше, да лишнего внимания привлекать не хотел, да и было их не сказать, что много. Еще купил капсюлей и все нужное для зарядки Кольта.

Город жил своей шумной жизнью, а я старался быть просто наблюдателем и ни во что не ввязываться. Два раза Степан Михалыч баню топил «по заказу». Прогрелся я отлично, банька у него знатная, хоть и по-черному.

На пятый день Сазоновский прислал сказать, что заказ готов. Черепица и трубы были аккуратно уложены и упакованы в солому. Я лично проверил каждую связку, каждую трубу — все было целое, добротное.

Все купленное у Сурена тоже находилось в мастерской Андрея, так что грузились в одном месте.

Погрузка заняла все утро. Харитон со своими помощниками работали споро, без лишней суеты. К полудню я верхом и обоз из четырех возов тронулись в путь.

Сидя на своей лошадке и глядя на дорогу, я прикинул итоги. Черепица и трубы — сто девяносто рублей. Чугунные изделия — двадцать четыре рубля. Одежда — тридцать пять рублей. Оплата возчикам — двенадцать рублей. Крупы, соль, специи да сладости для дома — восемь рублей. Итого — двести шестьдесят девять рублей.

Из суммы, взятой у бандитов, у меня оставалось сто тридцать семь рублей пятьдесят копеек серебром, сто десять рублей кредитными билетами и пятьдесят рублей ассигнациями.

Последние выводят из обращения еще с 1843 года, при Канкрине реформа прошла. Но на Кавказе, да и на прочих окраинах, они все еще встречаются. Правда, берут их не все и неохотно.

Деньги по местным меркам большие. И светить ими совсем не хочется. Вопросы у станичников могут появиться, а где вопросы — там и зависть. Мне, по большому счету, плевать, но я в Волынской жить собираюсь.

* * *

Станица встретила нас привычными запахами сельской жизни. Почти такими же, как в деревне на Северной Двине, где я жил последние годы в XXI веке. Разве что свежее. Ну и никто дрова бензопилой не пилил, да трактор грязь не месил.

Первым наш караван заметил Пронька, тащивший воду из колодца. Он так вытаращил глаза, что ведра едва не выронил.

— Батя! — закричал он. — Глянь, Гришка с возами едет!

Из-за плетня вышел Трофим, вытирая руки о портки. Увидел груженые телеги, медленно покачал головой.

— Ну ты даешь, Гриша… И черепицу достал, и трубы… Думал, брешешь.

Соседи стали подходить, перешептывались, разглядывали поклажу. Я слез с лошади, чувствуя их взгляды. Кумушки у колодца зашушукались, кивая в мою сторону.

Решил кое-что пока не выгружать: казан, мангал, кресло. Лишние вопросы ни к чему.

Подошел к деду, сидевшему на лавке у сарая.

— Вернулся, дедушка.

— Вижу, — хрипло отозвался старик. — Ну и добре.

Кликнул Аленку. Она, увидев меня, прибежала довольная и сразу запорхала, как бабочка: стала еду раскладывать по мискам, да еще огонь разводить. Не знали ведь, когда вернусь, вот и не готовили на такую ораву.

Соседи мимо плетня нет-нет да и прохаживались, поглядывая на возы. А мы со станичниками да возчиками принялись разгружать, сперва разбираясь с трубами и черепицей. Поломать дело нехитрое, поэтому не торопились и укладывали ровно. Потом все чугунные изделия занесли в хату.

Когда ближе к вечеру все разошлись, я решил одарить близких. При всех не хотел гусей дразнить — мало ли… Позвал Алену и Машеньку. Девчонки вышли из сарая, смущенно потупившись.

— Держите, — протянул я Алене сверток с платьем и платком. — Это тебе.

Она развернула, глаза загорелись.

— Гриша… Спасибо! — она набросилась на меня и запрыгала, как маленькая.

Для меня эта девица такой и была, признаться. Я-то себя чувствовал уже пятидесятилетним мужиком, хоть подростковые Гришкины гормоны никуда и не делись.

— А это тебе, — дал Машеньке синее платье в цветочек.

Девочка прижала обновку к груди, прошептала:

— Спасибо, братец.

Дед получил жилетку и новую папаху. Примерил, покрутил головой.

— В самый раз. Спасибо, внучек.

Как-то сразу стало тепло на душе. Близкие радовались, и на миг показалось, что беда, постигшая этих людей, чуть отступила. Мне было чертовски приятно их порадовать. Сделать хоть чуточку счастливее.

Пока девчонки убежали наряды мерить, я подсел к деду.

— По деньгам вышло удачно, — тихо сказал я, садясь рядом. — На базаре с одной бандой столкнулся. Пришлось поучить уму-разуму — вот они и поделились нечестно нажитым. Еще и осталось немного.

Дед молча смотрел на меня своими пронзительными глазами. Потом неожиданно хмыкнул, покачал головой и хлопнул меня по плечу:

— Сам цел — и то хлеб. А что варнаков проучил — то дело завсегда богоугодное.

Остальные покупки и трофеи с бандитской малины я пока оставил в сундуке. Незачем светить все сразу.

На следующее утро работа закипела. Мирон нашел в соседней станице готовый сруб для бани из сосновых бревен — чуть побольше, чем я хотел, но сгодится. Банька выйдет три на четыре метра, считай.

С самого утра этот сруб начали доставлять на телегах — по несколько бревен за раз. Как очередная телега подъезжала, станичники хватали бревна и перетаскивали на двор, укладывая в правильной последовательности. Мирон-плотник командовал процессом.

— За черепицу браться будем? — спросил Трофим.

— Да, — кивнул я. — Сначала крышу, потом за воду возьмемся.

Я ходил с железным прутом, размечая, где копать канаву для труб. Земля там была ничейная — и коровы пройти могли, и люди. Решил класть трубы поглубже, на аршин минимум, а сверху прикрыть деревянными щитами.

Мирон, между приемкой сруба для бани, командовал Трофимом и Пронькой — они начали укладку черепицы. Работа спорилась. К вечеру пятого дня крыша была полностью готова.

Дом преобразился. Теперь смотрелся совсем по-другому, крыша сильно выделялась на фоне других хат. Стены снаружи начали белить известью — и вид лучше, и от сырости защита. Внутри штукатурили глиной с соломой, потом тоже побелили. Получилось светло и чисто.

Тут я и хлопнул себя по лбу: про стекла забыл.

Подошел к Мирону:

— Со стеклами беда. Забыл я про них.

— Ничего, справим, — успокоил плотник, улыбнувшись. — В стене проемы оставили, рамы деревянные поставим. Есть у меня небольшой запас — хватит.

Он уже мысленно все раскладывал по полочкам:

— Стекло вставим в рамки, щели паклей забьем, замажем. Снаружи наличники прибьем, сверху козырек от дождя. Для зимы вторые рамы сделаем — тепло держать будут. Не переживай, казачонок! — хохотнул он.

Я смотрел на свой дом, на крышу, что теперь надежно укрывала от любой непогоды, и впервые за долгое время почувствовал, что постепенно все налаживается в этом новом для меня мире.

* * *

Многие дела уже были сделаны, времени стало побольше.

Вот и август наступил — первая неделя к концу подходит. Я наконец выкроил время для тренировок и решил, что пора приводить себя в порядок.

Тело мальчишки вроде крепкое, но выносливость уже пару раз подводила. Да и сил порой чувствую, что не хватает. Каждое утро я стал начинать с пробежки. Вставал еще, когда петухи только собирались будить станицу. Легкий завтрак — кружка кваса да ломоть хлеба с солью — и вокруг станицы.

Первый день дался тяжело. Дышал ртом, под левым ребром кололо. Перешел на счет: три шага — вдох, три шага — выдох. Через версту отпустило. Пыль поднималась за спиной, прохлада держалась, пока солнце не показалось.

К третьему, а потом и к четвертому кругу ноги становились ватными — останавливался, выравнивал дыхание. Возвращался во двор мокрый и окатывал себя водой. Каждый день понемногу прибавлял дистанцию.

По моей просьбе Мирон сколотил во дворе турник. Перекладину выточил из дубовой жерди, обжег и ободрал шкуркой, чтоб занозы не цеплять. Столбы вкапывали вместе с Трофимом, по колено в землю, с мелкими камнями — утрамбовали как следует. Крепко вышло.

С утра, после бега, — подтягивания на перекладине. Первые дни выжимал по пять, потом, отдышавшись, делал еще подход. К концу недели дошел до десяти.

Следом — упор лежа: по два десятка отжиманий. Приседания — сорок. Пресс прямо на земле, подстелив бурку.

После первого дня такой тренировки все мышцы забились, еле разгибался. Но потом ничего — тело к нагрузкам привыкло. Даже дед заметил, что плечи шире стали.

Ножи достал трофейные, да еще те, что на малине нашел. Набралась уже целая коллекция. Отобрал три — с более-менее нормальным балансом. Место выбрал у старой груши: установил щит из двухдюймовых досок, как мишень, и стал восстанавливать навыки метания ножей.

Метал не «от живота», как пацаны любят, а из плеча, с проворотом кисти, чтобы острие входило ровно.

Первые разы нож ложился плашмя, отскакивал. По привычке ругался. Когда перенес вес на переднюю ногу, отвел локоть, выдохнул и пошло бодрее.

За вечер довел результат до пяти попаданий из десяти. К концу недели стало шесть-семь. Ножи, правда, никудышные — в ближайшее время решил у станичного кузнеца заказать новые.

Пронька все время рядом крутился — больно интересны ему были мои занятия. На третий день попросил:

— Гриша, возьми и меня. Я бегать буду. И нож кидать тоже хочу уметь, как ты.

— Бегай, конечно, — сказал я. — Только без дурости.

Он старше меня на год, выше на голову, но характер мягкий. Хороший парень, легко с ним.

На пробежке шел рядом: сперва крякал, потом втянулся. На турнике подтягивался хуже, зато упор лежа держал дольше.

Вечером — рукопашка на траве. Ставил ему стойку: ноги, пятка чуть наружу, плечи свободны. Учил держать дистанцию, не бросаться корпусом. Пронька злился, норовил в клинч войти, но валился от подсечек.

Я не бил в полную силу — учил. Все равно за три первых спарринга ни разу меня не одолел. Но, что удивительно, не злился. Слушал внимательно и на ус наматывал.

Патроны к Лефоше перебрал, подумал, что надо заказать удобную ременную систему под два этих ствола. Все-таки двенадцать выстрелов за раз — это вам не баран чихнул.

Кольт «Нави» тоже почистил и перебрал. Дед пару раз покосился, когда я с оружием возился, но молчал. Я же особо языком попусту не молол.

Режим вышел плотный. Утром — пробежка с шести до семи, потом турник и силовые минут на тридцать, потом работа по дому и с Мироном у бани.

После полудня — траншея под трубу, глина, камень. Перед закатом — ножи и спарринг с Пронькой. На сон все равно оставалось достаточно времени.

Уже через неделю я явственно почувствовал прогресс. Но останавливаться и не думал — этим заниматься надо регулярно.

* * *

На восьмой день, еще до зари, я ушел на пробежку один. Воздух стоял прохладный, местами сырой. Тропа шла вдоль овражка, потом выводила к кустам терновника. Там всегда приятно пахло мятой.

Я чуть сбавил шаг, слушая, как где-то вдали мычит корова. Шел ровно, ни о чем не думая, и вдруг краем глаза поймал тонкую, едва заметную линию поперек тропы.

Остановился в полушаге — это был конский волос. Натянут низко, у щиколотки. Если бы шел быстрее — зацепил бы. Слишком хорошо помнил, чем такая беспечность аукнулась мне совсем недавно в Пятигорске.

Я присел на корточки. Волос уходил в куст. Там к нему был привязан короткий сучок, а дальше — пустая бутылка, подвешенная на веревке. Чуть дерни — стекло загремит о железное кольцо, сработает сигналка. Та самая, как в Пятигорске.

Ничего нового. Только не здесь же, не в ста шагах от околицы. Я поднял голову и медленно огляделся.

На влажной земле рядом — отпечаток каблука. Не знакомый: гвозди странно вбитые, и пятка широкая. Хотя мало ли — я и у своих станичников под ноги не заглядывал.

Чуть дальше — свежий копытный след, без осыпи. Лошадь шла шагом, не трусила, и след от нее тянулся к балке.

За кустами, внизу оврага, кто-то тихо кашлянул — и тут же замер.

Я не двинулся. Стоял, считая про себя «раз-два-три», и думал только о том, что кто-то поставил сигналку прямо на месте моей обычной пробежки. Да еще так, чтобы зацепил ее я. Или Пронька, если бы выбежал раньше.

Сделал еще шаг вперед — и тут в балке щелкнул курок.