— Садись, Григорий! В ногах правды нет, — есаул указал на лавку. — Вот что… — он на минуту замолчал, подбирая слова. — Скажи, когда ты три седмицы назад из Пятигорска в Волынскую к себе отправлялся, ничего подозрительного на тракте не видывал?

Я сел, стараясь ни единым движением не выдать, что этот вопрос меня касается напрямую. Взгляд у Клюева был тяжелый, испытующий.

— Ничего особенного, Степан Игнатьевич. Ночью ехал. Слыхал выстрелы где-то далеко, со стороны моего бивака не разглядеть. Ночь темная была, не пошел смотреть.

Атаман не сводил с меня глаз. Я понял: подозрения у него есть, пусть и косвенные. Из тех, кто мог оказаться в тех краях, я был, пожалуй, единственный, о ком он точно знал. Теперь Клюев надеялся, что я что-то видел и сумею рассказать. А рассказывать мне было решительно нечего. Вернее, было, но уж точно не ему.

— Жандармы донимают, — хмуро сказал Клюев, отодвигая на столе какую-то бумагу. — Пропавшие люди интересуют. Двоих в том лагере недосчитались. Один — казак, Еремей Чундин, списанный прошлой весной, но свой же. Следы читать умел, часто с разъездами ходил. Поговаривали, правда, про него нехорошее, но за руку-то никто не ловил. Второй — холуй графский, Прохор Силаев. И следы от лагеря одного всадника вели. Конный был. Потом куда-то в сторону речки подался — и с концами. Больше никто их отыскать не смог, сколько наши казаки там вокруг да около ни ползали.

Я покачал головой, делая вид, что впервые об этом слышу.

— Не встречал, Степан Игнатьевич. Сам бы рад помочь, да не видел я никого.

Клюев тяжело вздохнул, видно было — ждал другого ответа. Помолчал, потер переносицу.

— Ладно… Коли так — и на том спасибо.

С этим вопросом, похоже, было покончено. Атаман откинулся на спинку стула.

— Как в Волынской дела? Отошли от набега?

— Потихоньку, Степан Игнатьевич. Восстанавливаемся. Там почти треть всех хат сожгли горцы в набеге. Вот и мы свою восстанавливаем, сгорела подчистую. Мне Гаврила Трофимыч письмо передал. Вот это. — Я достал из-за пазухи сложенный и запечатанный сургучом листок и протянул его есаулу.

Тот взял, бегло глянул на печать и отложил в сторону, не вскрывая. Видно, прочтет потом, уже без меня.

— Строев пишет — стало быть, дело какое есть. Ну, ладно.

Тут я и решился спросить о своем.

— Степан Игнатьевич, а не подскажете насчет черепицы? И труб глиняных, для воды. Где в Пятигорске такое делают и почем купить можно? Не хотим с дедом опять — мало ли что — заново строить. Солома-то она от любой искры в пламя переходит.

Клюев удивленно поднял брови, усы его дрогнули.

— Черепицу? Трубы? Ничего ты загнул, Гриша! Что, прямо в станице воду вести собрался? Ну ты даешь!

— Так точно, — уперся я. — Надоело ведрами таскать. Хочу от ручья самотеком пустить, там недалеко совсем.

Атаман покачал головой, но усмехнулся — дескать, блажишь, юноша.

— Знаю, что на базаре торгуют. Мастерские есть, где делают. Но где именно — не ведаю. Сам не интересовался, за ненадобностью. Спроси у торговцев, на базаре наведи справки. Дорогое удовольствие, между прочим.

— Я так и думал, — кивнул я. — Спасибо, что приняли. За спрос, как говорится…

— Не за что. Ступай, Гриша. Да смотри — будь осторожней.

Я поклонился и вышел, выдохнув. На этот раз пронесло.

Солнце уже готовилось заходить за горы. Я стоял на крыльце, глядя на затихающую Горячеводскую. В голове крутились мысли: о черепице, о долгах станичникам, о двух шашках-близнецах и о деде, который, похоже, догадывается о моей тайне больше, чем показывает. Но сейчас нужно было думать о деле, а там будем поглядеть, как, говорят, или будут говорить. А хрен его теперь поймешь. В Одессе короче.

* * *

Проснулся я еще до рассвета. На постоялом дворе было тихо, только в сенях кто-то храпел. Потянулся, перевернулся на другой бок, полежал еще немного. Спать больше не хотелось.

Выспался впервые за последние дни. Главное — ничего не снилось. А то обычно во сне отголоски Чечни и Афгана догоняют, да в последнее время стал сниться тот бой с собаками Жирновского в лесу. Я ж тогда и правда чуть Богу душу не отдал.

Одевшись, я вышел во двор умыться. Воздух был свежий, чуть прохладный. Над горами едва-едва светлело. В углу под навесом уже колдовал над котлом поваренок — варил утреннюю кашу.

Я подсел ближе и попросил себе миску.

— Опять с салом? — спросил я.

— А то, с чем же, — усмехнулся тот. — Другого нынче нема.

Поел, запил крепким чаем — сразу сил прибавилось. Каша — горячая, духмяная, чай — с горчинкой. Простая еда, а лучше и не придумаешь.

Надо было для начала приодеться самому и семье чего-нибудь купить. Все-таки не дело — ходить в том, что после пожара с трудом собрали, стыдно смотреть. И в станицу выйти не в чем, не говоря уже про город.

Выйдя со двора, я направился к базару пешком. Пятигорск только просыпался: скрипели ставни, где-то вдали уже кричал возчик, подгоняя лошадь, слышались первые удары кузнечного молота с окраины.

К базару я подошел, когда солнце только поднялось над горами. А людей уже довольно много. Торговцы, возы, крики, запахи — всего понемногу. Кто-то продавал горшки, кто-то ткани, кто-то вяленое мясо и сыр. Я нашел ряды с одеждой и там задержался.

Первым делом решил себе подобрать. Готовых черкесок, имеется в виду новых найти трудно. Сейчас всю одежду по крайней мере здесь заказывают у мастеров. Но вот попробовать найти что-то уже бывшее в употреблении шансы имеются. Я подумал, что в целях экономии времени, да и денег сначала посмотрю такие варианты. А новое еще успею заказать в будущем, как с деньгами станет полегче. И еще сейчас я расту быстро, поэтому часто менять одежду придется, тратить лишние смысла просто не вижу.

Нашел лавку, где торговали подержанными вещами. Продавец — пожилой горец с седой бородой и хитрыми глазами — сразу приметил во мне покупателя. Я на прилавке стал смотреть подходящую вполне годную черкеску.

— Доброе утро, джигит! Смотри, вещь добротная, не прохудится и через десять лет, — он потряс серую черкеску. — Шерсть кизлярская, шов крепкий. Почитай и не носили ее. За четыре с полтиной бери, только для тебя.

Я покрутил черкеску в руках, прощупал ткань. Действительно плотная, хорошо сшита и не заношена совсем.

— Три с полтиной, дорогой, — сказал я. — Мне на десять лет не надобно. Я же, мил человек, расту быстро, как бамбук.

— Ох, какой бамбук, дорогой! — засмеялся торговец. — Молодой еще, а меня разорить хочешь. Ладно уж, бери за четыре, ни мне ни тебе, — протянул он руку.

Поторговались еще немного — сошлись на четырех рублях. Вдобавок я выторговал отличный кожаный пояс.

Следом взял бешмет — добротный, под черкеску как раз. Потом — две пары крепких штанов, простых, но носких, тоже в хорошем состоянии. За обе отдал три рубля. Взял чесанки шерстяные, носки такие, две пары теплые на зиму, а две полегче.

Сапоги выбирал дольше. Сейчас всю обувь так же, как и одежду нужно заказывать, и ждать долго, вот и решил поискать с чужой ноги. Хотелось, чтобы и в дорогу, и в поле годились. У одного мастера нашлись: толстая подошва, мягкая кожа, добротный шов. Сапоги обошлись в три рубля, но стоили своих денег, еще и торговался за них долго. Такие, думаю, и все пять стоили бы. Просто размер у меня еще небольшой. Как сказал продавец: «Долго стоят, шил на заказ, да вот так и не пришли за ними!»

Папаху взял серую, мохнатую — чтоб и для зимы подошла. Два рубля ушло. А бурки подходящей не нашел, решил что в следующий раз. Итак нагрузился знатно.

Увязав все в большой узел, я перешел к рядам, где торговали женским. Для Алены выбрал два простых суконных распашных платья — крепкая ткань, работа местных мастериц. За оба отдал четыре рубля. Платок взял яркий, с цветами, за полтину. Представил, как она обрадуется, и невольно улыбнулся.

Для деда купил жилетку с овчиной — теплую, добрая вещь, три рубля отдал, и новую папаху — еще чуть меньше трех. Продавец бил себя в грудь, заверяя, что в этой папахе зимой не холодно, а летом не жарко. Посмеялись вместе.

Для Машеньки — платье, синее, в мелкий цветочек, рубль ровно. Торговка еще долго пыталась всучить вышитые ленточки, но я отказался — не до того сейчас.

Когда прикинул в уме расходы, вышло, что уложился в задуманное. Кошель стал легче, но на черепицу и трубы должно было хватить.

Уже собрался уходить, как краем уха услышал знакомое:

— Гришка! Эй, Гриша, стой!

Обернулся — Елисей, старый знакомый отца, торговал лошадиной сбруей. Подошел, поздоровались.

— Слыхал я, что вы после набега пострадали. Дом, говорят, весь выгорел?

— Было дело, — ответил я. — Да ничего, понемногу восстанавливаемся. Матушку с сестренками, правда, уже не вернуть. И с батей вот беда на тракте приключилась.

— Эх, знаю, знаю… Ну, гляди, если помощь какая нужна — скажи. Люди у меня есть надежные.

— Мне вот нужна черепица, Елисей, да трубы печные и для воды. Знаешь, кто торгует? Аль в мастерскую направишь — глядишь, там и подешевле выйдет.

— Да как не знать. Тебе к Андрею Сазоновскому надо идти, недалече будет.

И Елисей объяснил, как найти мастерскую, где можно купить черепицу или заказать, если готовой не окажется.

Пожал ему руку — и пошел обратно к постоялому двору по знакомой дороге. По пути купил у старика-армянина кусок сладкой пахлавы — редкая роскошь, но захотелось порадовать себя за удачный день.

«Еще с прошлой жизни эти восточные сладости обожал, особенно свежие. А самый любимый десерт был — слегка подогретая пахлава и шарик пломбира. Берешь эту пахлаву, разрезаешь пополам и, как масло, намазываешь пломбир ножом. И все это с горячим чаем. М-м-м. Вкуснятина…» — вспомнилось мне, и сразу заурчало в животе.

— Гриша, обед готов, милости прошу! — крикнул хозяин, увидев, как я подхожу.

— Сейчас, Степан Михалыч! — откликнулся я.

В горнице пахло едой. Хозяин поставил на стол дымящуюся миску.

— Вот, Григорий, борщец горячий, со свининкой да сметанкой. Угощайся!

Суп вышел наваристый, густой — аж ложка стояла. Я принялся за еду, с аппетитом хлебая горячий борщ.

Пока ел, достал пахлаву и протянул Степану Михалычу:

— Угощайся, Степан Михалыч. Сладость восточная.

— О, спасибо, родимый! — обрадовался хозяин. — Давно я такой не пробовал.

Он отломил кусочек, с наслаждением прожевал и запил глотком чая.

— Эх, хорошо-то, как… Мне, бывало, в походах подобное доводилось есть. В Персии, кажись. А теперь что-то все жмусь да не беру, хотя видал — продают басурмане.

— Вы в походах бывали? — спросил я, припоминая, что он действительно немного прихрамывал.

— Бывал, куда деваться, — вздохнул Степан Михалыч. — В Кавказской воевал, под началом генерала Ермолова еще. Да вот пуля в колено угодила. Кость задело. Отлежался, конечно, а списали подчистую.

Он махнул рукой.

— Теперь вот постоялым двором обзавелся. Уж давно на коня не садился. Нога не даст управляться, хоть и хочется — спасу нет.

Мы помолчали. Я доел борщ, выпил кружку чаю с пахлавой, поблагодарил хозяина за хлеб-соль и поднялся к себе в клеть переодеваться.

Снял старую, пропыленную рубаху и потертые шаровары. Новые штаны оказались впору — широкие в бедрах, не жали. Бешмет сел хорошо, не стеснял движений. Натянул свежие чесанки и вбил ноги в сапоги — кожа приятно облегала ступню, подошва и правда упругая, словно из резины.

Напоследок надел черкеску, поправил ворот, пристегнул новый пояс. Водрузил на голову папаху — надеюсь, сейчас на оборванца не похожу. И с людьми уже можно говорить.

Старую одежду аккуратно сложил и убрал в свой сундук — пригодится еще.

Вышел во двор. Лошадь моя, отдохнувшая, нетерпеливо перебирала копытами. Я быстро оседлал ее, проверил подпруги и вскочил в седло.

Михалыч, увидев меня в новом наряде, только хмыкнул, подкручивая ус, и подмигнул. Я в ответ улыбнулся, тронулся по пыльной улочке в сторону мастерской Сазоновского. Пора было решать вопрос с черепицей.

Дорога к мастерской шла мимо огородов, потом вдоль речушки, где бабы полоскали белье. Воздух стоял жаркий, пахло мокрой глиной и угольным дымом.

У забора с вывеской «Гончарное дело — А. Сазоновский» я остановился, спрыгнул с лошади. Двор широкий, под навесом — стопки черепицы, ровные, как книги в шкафу. За печью гулко бухало — видать, обжиг шел.

— Мир дому! — крикнул я.

Из-за печи вышел невысокий мужик в рубахе до колен. Рукава закатаны, лицо в копоти, глаза щурятся от жара.

— Здрав будь, вьюнош! Чего надобно?

— Вы Андрей Сазоновский?

— Он самый. А ты чей будешь?

— Григорий Прохоров, из Волынской. От Елисея Коновальца. Он сказал, вы черепицу хорошую делаете.

— Ну, коли от Елисея — проходи, — мастер улыбнулся и показал на лавку под навесом. — Гляжу, парень деловой, не болтать пришел, а по делу. Что строить собрался?

— Дом восстанавливаю после набега горцев. Двухкомнатный, да еще пристройки сделали. Ну и баньку во дворе. Задумал крыть черепицей, чтобы уж наверняка. И трубы нужны — для печей и для воды. Думаю, от ручья пустить самотеком.

Я протянул ему чертеж дома и бани, а ниже — как сам понимаю — описал устройство водяных труб.

— Воду в дом? Вот так затея… Редко кто о таком думает. Ну что ж, можно и так, — он сел рядом, достал кусок угля и начал чертить на обрубке доски.

На несколько минут ушел в себя. Потом прикинул вслух:

— Слушай, счет простой. Черепица у нас листовая, с выемкой, широкая. На твой дом и баню вместе надо две с половиной тысячи штук, с запасом. По пять рублей за сотню — оптовая цена. Выходит, сто двадцать пять рублей ровно.

Он прижал уголь к доске, добавил:

— Трубы печные — по рублю тридцать за штуку. Две возьмешь — итого два рубля с копейками.

— А водопроводные? — уточнил я.

— Толстостенные, обожженные. По шесть копеек за аршин. Сколько, говоришь, надо?

— Четыреста саженей, давай с запасом.

— Это на шестьдесят шесть рублей выходит, — прикинул он. — С обжигом и погрузкой выйдет под сто восемьдесят. Половину вперед, остальное — при получении.

Я достал кошель и отсчитал девяносто рублей. Мастер, взвесив монеты на ладони, кивнул.

— К обжигу приступим завтра, к исходу недели все будет готово. Как с доставкой решишь — пришли возчика. Только не тяните, глина сохнет быстро.

— Сделаю, — пообещал я. — А где взять котел под баню да задвижки к печи?

— То к Сурену на Подгорной ступай. Армянин, мастер на чугун. Делает и котлы, и плиты, и решетки. Скажешь, что от Сазоновского — уступит пару рублей.

Я поблагодарил, пожал ему руку. Он крепко сжал мою, загрубелую от работы ладонь, посмотрел в глаза:

— Дело у тебя правильное, парень. Черепица — не солома, век простоит. Бог в помощь.

Я кивнул, взял повод и вывел коня за ворота. Вдали гремел кузнечный молот, гудел базар. Пятигорск жил своей жизнью.

А я подумал, что в кармане осталось три рубля. Что-то я разошелся с покупками. Считай, все, что было, спустил, как еще на аванс хватило. Теперь непонятно, где денег на остаток брать.

А ведь еще хотел прикупить винтовку казнозарядную — да, видать, пока не судьба. Так бы продать портсигар серебряный, хотя и этого не хватит. Он хоть и без вензелей, да один черт — такие вещи больно приметные. Есть, правда, ружья горцев, но они недорого уйдут, да и с ними можно крепко попасть.

С деньгами я опростоволосился, а заднюю давать уже как-то не хочется. Это когда ж я снова в Пятигорск попаду? А осень быстро подберется — не успеешь и глазом моргнуть.

Я стал усиленно думать, перебирая в голове разные варианты, и, вспомнив, как на рынке поймали воришку, зло улыбнулся.

Вернувшись на постоялый двор, я оставил лошадь на постой и отправился на поиски укромного места. Неподалеку нашел пустырь и какой-то сарай — там и переоделся в старье: вытертая рубаха, рабочие штаны из сундука с заплатой на колене, простой кушак. Лицо специально не умывал — дорожная грязь делала меня менее приметным, даже еще немного размазал.

Шашку да ружье оставил в сундуке. Нож спрятал за пояс. Оставшуюся мелочь — по карманам, да простенький мешок за спину.

На базар вернулся уже под самый вечер. Народу было меньше, но все еще многолюдно. У первого попавшегося торговца купил жареных тыквенных семечек — хрустящих, с легкой горчинкой. Грыз их, не спеша прогуливаясь между рядами и делая вид, что присматриваюсь к товару.

На самом деле высматривал другое. В толпе всегда найдутся те, кто чужим добром промышляет.

Через полчаса заметил первого — пацан лет тринадцати, почти ровесник, юркий, с пустым взглядом. Он ловко срезал кошелек у зазевавшейся торговки и тут же растворился в толпе.

Вскоре увидел еще двоих — постарше, работали в паре. Один отвлекал, другой подсекал. Добычу при себе не держали, а сразу относили трем бугаям, стоявшим у мясного ряда. Те принимали краденое, не глядя, и складывали в обычный мешок, отходя для этого немного в сторону.

Я присел у лотка с напитками, взял кружку холодного морса и пирожок с капустой. Стоял, неспешно ел и наблюдал. Воры работали ровно, без сбоев. Мальцы сновали в толпе, а старшие принимали добычу, меняясь местами, чтобы не привлекать внимания.

Перед уходом купил за полтину отрез дешевой плотной хлопковой ткани темного цвета, почти черной.

К сумеркам воры зашевелились. Похоже, рабочий день подходил к концу, утомились грешные. Старшие, видать, перекинулись со шпаной парой слов и не спеша двинули с базарной площади. Я за ними следом, отставая на добрую сотню шагов, стараясь не выделяться.

Привели они меня к краю города, к маленькому одноэтажному дому за забором. Ворота плотно закрыты, окна глухие. Ни собак, ни признаков жизни. Идеальное место для укрытия краденого.

Я отошел на перекресток, сел на корточки у чужого плетня. Достал последний пирожок, медленно жевал, обдумывая план.

Стемнело быстро, как это летом на юге обычно бывает. Я достал купленную ткань и примерился, как обмотать ее вокруг головы, чтобы, не дай бог, никто меня не узнал. Всякое тут на такой малине приключиться может.

Подошел к забору, отыскал слабое место — одна доска подгнила и отходила от столба. Аккуратно отодвинул ее, протиснулся в щель и оказался во дворе. Все-таки есть некоторые преимущества у подросткового тела, прежний я бы никак не пролез.

Из окна сквозь закрытые ставни пробивался слабый свет. Краем глаза я увидел одного из знакомцев с базара — он сидел за столом, клевал носом. Видать, сейчас на стреме.

Дверь в дом была прикрыта. Изнутри доносился ровный храп. Я поддел лезвием ножа щеколду — та отъехала беззвучно.

«Беспечные варнаки. Интересно, что с ними такое произошло, что они вовсе ничего не опасаются», — мелькнуло в голове.

Толкнул дверь плечом — она подалась, пропустив меня в сени.

В первой комнате, за столом, подперев голову рукой, дремал один из бугаев. На столе рядом с его локтем лежала дубина, чуть поодаль — какой-то пистоль. Из-за перегородки доносилось мерное дыхание еще двоих — видно, спали крепко.

Я скользнул вдоль стены, избегая скрипучих половиц. Остановился у спящего. Левой рукой резко зажал ему рот, запрокинув голову. Правой — короткий, точный удар узким клинком под основание черепа, в место соединения с позвоночником.

Тело дрогнуло, выдав хриплый выдох, и обмякло. Я усадил его обратно, привалив к столешнице, будто он так и уснул. Кровь почти не пошла — удар был рассчитан так, чтобы перебить нерв и не задеть артерии. Навык еще из прошлой жизни. И сейчас память мне помогла.

Быстро осмотрел комнату. Кроме стола и лавок — сундук в углу, пара ящиков под окном.

В соседней комнате на кровати, судя по дыханию, спали мужчина и женщина. Мужик — видать, самый главный в этой банде, на базаре его сегодня не видел. Возможно, это тот самый Иван, или как там у них называется местный авторитет. Баба лежала к стене спиной.

Я собирался просто оглушить их, чтобы потом допросить главаря о тайниках и ухоронках. Бесшумно подобрался к кровати, уже занес руку с ножом, чтобы ударить рукоятью по виску…

И тут почувствовал, как нога задевает тонкую, словно струна, волосяную нитку, натянутую между ножкой кровати и гвоздем в полу.

Твою ж мать!