Пока Бэллард спала, Босх вернулся к делу Монтгомери. Он выключил музыку, чтобы не мешать ей. Не зная, когда она может встать, он решил погрузиться в самую короткую стопку документов, относящихся к трем оставшимся делам, которые ему нужно было просмотреть. Они были связаны с работой судьи Монтгомери в гражданском суде в последние два года его жизни.

Самая короткая стопка была фактически гибридным делом: в нем судья работал и в уголовном, и в гражданском суде. Началось все с дела об убийстве, в котором мужчина по имени Джон Проктор был признан виновным в умышленном наезде на женщину, которая шла к своей машине после выхода из бара в Бербанке, где она отвергла несколько попыток Проктора купить ей выпивку и завязать разговор.

На суде Проктора представлял адвокат по имени Клейтон Мэнли. После вынесения приговора Проктор уволил его и нанял адвоката Джорджа Грейсона для рассмотрения апелляции. Перед вынесением приговора Проктору Грейсон подал ходатайство о новом судебном разбирательстве на основании неэффективной помощи предыдущего адвоката. Ходатайство о новом судебном разбирательстве на основании неэффективной помощи адвоката — обычное дело, но оно редко бывает успешным. Но в данном случае аргумент был обоснованным. В ходатайстве было описано несколько вещей, которые Мэнли не сделал при подготовке к суду, в том числе изучение возможности вины третьих лиц, основанной на том факте, что на момент смерти жертва находилась в процессе тяжелого развода и что ее отстраненный муж был дважды арестован за домашнее насилие.

В апелляции также приводится несколько случаев, когда Мэнли не задавал соответствующих вопросов свидетелям обвинения, или судья вынужден был сам возражать против вопросов при допросе свидетелей обвинения. Дважды во время процесса, когда присяжных не было в зале суда, судья Монтгомери указывал Мэнли на плохую работу, а один раз прямо спросил его, принимает ли он какие-либо лекарства, которые могли бы объяснить его неспособность сосредоточиться на деле.

Мэнли работал в юридической фирме "Майклсон и Митчелл", расположенной в центре города, которая взялась за это дело, а затем поручила его Мэнли. Хотя он вел и другие уголовные дела в этой фирме, это было его первое дело об убийстве.

Монтгомери принял решение о новом судебном разбирательстве, огласив его во время вынесения приговора Проктору. В открытом судебном заседании он согласился с утверждением Грейсона, что Мэнли завалил дело своей невнимательностью и бездействием. Отменив приговор и назначив новое судебное разбирательство, Монтгомери официально высказал свое мнение о работе Мэнли, порицая адвоката за многочисленные промахи и запретив ему впредь вести дела в своем суде.

В зале суда находился репортер из газеты "Лос-Анджелес Таймс", который должен был сообщить о вынесении приговора по делу, привлекшему большое внимание прессы из-за характера преступления. Вместо этого он ушел со статьей о Мэнли, которая, будучи опубликованной на следующий день, содержала множество самых резких цитат судьи Монтгомери. Мэнли быстро стал мальчиком для битья в судах, предметом многочисленных адвокатских шуток в коридорах суда; вскоре он даже получил прозвище "НеБэНеМэнли".

На новом процессе присяжные признали Джона Проктора невиновным. Больше никому не было предъявлено обвинение в убийстве.

После этого Монтгомери был переведен главным судьей в гражданский суд и вскоре сам оказался втянутым в одно из дел. Клейтон Мэнли подал на судью в суд за клевету, требуя возмещения ущерба за "несправедливые и неправдивые" заявления, сделанные Монтгомери в суде, которые затем были распространены в СМИ. Мэнли утверждал в иске, что Монтгомери превратил его в изгоя в суде и разрушил его карьеру. По словам Мэнли, он по-прежнему работает в компании "Майклсон и Митчелл", но ему больше не поручают уголовные дела, и он не появлялся в суде ни в каком качестве после дела Проктора.

Иск был быстро отклонен на том основании, что решения и заявления судьи в суде не только защищены Первой поправкой о праве на свободу слова, но и являются священными для беспристрастного и беспрепятственного отправления правосудия в суде. Мэнли подал апелляцию на это решение, но вышестоящие суды дважды отклонили ее, после чего он прекратил дело.

На этом все и закончилось, но когда год спустя Монтгомери был убит, его клерк назвал имя Клейтона Мэнли детективам, которые спрашивали, кто может быть врагом судьи. Густафсон и Рейес сочли это достаточным основанием для расследования и начали с изучения всех дел, связанных с делом Проктора. Они увидели там достаточно, чтобы перейти на следующий уровень: Рейес допросил Мэнли в его офисе, при этом присутствовал его собственный адвокат Уильям Майклсон. Мэнли предоставил надежное алиби на утро убийства. Он был на Гавайях, отдыхал с женой на курорте Ланаи. Мэнли предоставил детективу копии своих посадочных талонов, чеков из отелей и ресторанов и даже фотографии с iPhone, на которых он запечатлен на рыбалке, сделанные в день убийства Монтгомери. Он также предоставил копии электронных писем от друзей и соратников, включая Майклсона, которые сообщили ему об убийстве, потому что знали, что он находится в тысячах миль наГавайях.

Беседа с Мэнли состоялось за неделю до того, как анализ ДНК показал совпадение с Херштадтом. Это объяснило, почему стопка Мэнли была самой короткой. Детективы, очевидно, приняли отрицание Мэнли своей причастности и его алиби.

И все же кое-что в деле Мэнли беспокоило Босха. В хронологической записи не было ни одного упоминания о том, что беседа с Мэнли была подготовлена заранее. На самом деле, это было бы плохой формой. Следователи обычно подходят к опрашиваемым без предупреждения. Лучше получить ответы на вопросы, подготовленные заранее, чем подготовленные заявления. Это основное правило работы в отделе убийств: не позволяй им увидеть, что ты идешь.

Однако в документах нет никаких указаний на то, что Рейес заранее предупредил Мэнли о своем приходе для беседы с, а адвокат, судя по всему, был готов: у него был свой адвокат и документы об алиби, сразу готовые к передаче. Босху было интересно, беспокоило ли это Рейеса или Густафсона. Потому что это беспокоило его.

Правда, у Мэнли был затяжной спор с Монтгомери, так что он мог предположить, что полиция захочет с ним поговорить. Для Босха это не было подозрительным. Даже присутствие адвоката не вызвало подозрений. В конце концов, это была юридическая фирма. Но больше всего Босха беспокоили детали алиби. Оно казалось пуленепробиваемым, вплоть до того, что он предоставил цифровой штамп времени с гавайской фотографии, сделанной всего за несколько минут до того, как Монтгомери был убит в Лос-Анджелесе. Босх знал, что алиби — даже законное — редко бывает пуленепробиваемым. Босху показалось, что это подстроено. Как будто Мэнли знал, когда именно ему понадобится алиби.

Густафсон и Рейес, по-видимому, так не считали. Неделю спустя они сняли Мэнли с рассмотрения, когда пришел отчет о ДНК. Босх не думал, что сделал бы это, даже при прямом совпадении ДНК с другим подозреваемым.

Он сделал пометку в блокноте. Там было всего одно слово: Мэнли. Босха вполне устраивал отказ от первых двух направлений расследования, но он считал, что Мэнли заслуживает дальнейшего расследования.

Босх встал из-за стола и размял затекшее колено. Он взял трость, которую прислонил в угол рядом с входной дверью, и вышел на короткую прогулку: поднялся на холм на целый квартал, а потом спустился обратно. Колено разработалось и ощущалось довольно крепким. Он надеялся, что через несколько дней полностью откажется от трости.

Когда он вернулся в дом, то застал Бэллард сидящей за столом, за которым тот работал.

— Кто такой Мэнли? — спросила она.

— Просто парень, возможно, подозреваемый, — ответил Босх. — Я думал, ты собираешься спать дольше, чем пару часов.

— Не пришлось. Я чувствую себя освежившейся. Два часа на кровати стоят пяти на песке.

— Когда ты перестанешь это делать?

— Не знаю. Мне нравится быть у воды. Мой отец говорил, что соленая вода лечит все.

— Есть и другие способы добиться этого. Может, сейчас ты и "освежилась", но завтра утром ты будешь еле таскать задницу, когда отправишься противостоять Кидду.

— Я буду в порядке. Я всегда так делаю.

— Это не обнадеживает. Мы должны придумать какой-то сигнал, чтобы я мог вызвать тебе подкрепление, если оно понадобится. Идти туда в одиночку — это безумие.

— Я каждую ночь работаю в одиночку. В этом нет ничего нового. Босх покачал головой. Он все еще был недоволен.

— Послушай, — сказала Бэллард, — сейчас я хочу показать тебе программу на моем ноутбуке, чтобы ты мог следить за всем, когда я выйду на улицу и буду разгребать его дерьмо. Я зайду утром и оставлю свой ноутбук у тебя, прежде чем отправлюсь туда.

— А ты не можешь просто перенести его на мой компьютер? — спросил Босх.

— Не могу. Это конфиденциальная программа и информация. Но это займет всего несколько минут, чтобы ввести тебя в курс дела. Я знаю, что ты старой закалки и никогда не делал этого таким образом.

— Просто покажи мне.

Босх освободил место на столе, чтобы она могла сесть рядом с ним. Она открыла программу мониторинга.

— Отлично, мы на месте, — сказала она. — Прослушка включена.

— Значит, семьдесят два часа уже тикают, — сказал Босх.

— Верно. Но, конечно, ничего из сказанного сегодня не будет иметь ни малейшего значения, поскольку он даже не знает, что его расследуют.

Бэллард показала ему, как запустить программу. Она установила отдельные сигналы тревоги для сотового и стационарного телефонов Элвина Кидда, которые должны были звучать на компьютере при каждом входящем или исходящем звонке. Третий сигнал — для входящих и исходящих текстовых сообщений. Она еще раз напомнила о правилах прослушивания. По закону полиции запрещено прослушивать личные звонки. Если звонок не касался преступления, о котором говорилось в ордере на обыск, прослушивающий должен был выключить динамик, но ему разрешалось каждые тридцать секунд ненадолго заглядывать в телефон, чтобы убедиться, что телефонный разговор носит личный характер.

Программа записывала только то, что находилось под прямым наблюдением. Звонки, которые не прослушивались, не записывались. Именно поэтому прослушка требовала круглосуточного наблюдения. Босх уже лет десять не участвовал в делах с прослушкой. Программное обеспечение было новым, но правила не изменились. Он сказал Бэллард, что все это понимает.

— А как насчет того, что я больше не коп? — спросил он. — Что, если после того, как ты потрясешь его дерево, появится что-то хорошее, а я буду сидеть здесь один?

— Ты все еще резервист в полиции Сан-Фернандо, не так ли? — спросил Бэллард.

Уйдя из полиции Лос-Анджелеса, Босх записался в резерв в полицейское управление крошечного города в долине, чтобы работать с "холодными" делами. Но его пребывание там закончилось почти год назад, когда его обвинили в том, что он слишком часто заваливает дела.

— Ну, вроде того, — сказал он. — Они до сих пор не забрали мой значок, потому что есть еще пара дел, над которыми я работал, но они не дошли до суда. Прокуроры хотят, чтобы у меня был значок, и чтобы я был резервистом, когда мне придется давать показания. Так что, технически, да, я офицер запаса, но на самом деле я не делаю…

— Неважно. У тебя есть значок, а резервист — это все равно офицер под присягой. У нас все в порядке. Ты можешь это сделать.

— Хорошо.

— Итак, я приду утром, оставлю это у тебя, и ты просто оставишь его включенным, пока будешь делать свою работу. И когда услышишь какой- нибудь сигнал тревоги, просто начинай слушать и записывать, пока не поймешь, что это за звонок.

— И ты позвонишь мне, как только соберешься войти.

— Да.

— И когда выйдешь. Когда все будет чисто.

— Поняла. Тебе не стоит беспокоиться.

— Кому-то нужно. Как насчет того, чтобы использовать пару полицейских из Риальто для подстраховки? Чтобы они ждали снаружи, пока ты будешь внутри.

— Если ты настаиваешь, я так и сделаю.

— Я настаиваю.

— Хорошо, я позвоню по пути туда и узнаю, смогут ли они выделить машину.

— Хорошо.

От этого Босху стало легче на душе. Ему оставалось только убедиться, что утром она сделает то, что обещала.

Бэллард потянулась к ноутбуку, чтобы закрыть его, когда раздался один из запрограммированных ею звуковых сигналов.

— О, входящий звонок, — сказала она. — Посмотрим, как это работает.

Она поднесла руку к сенсорному экрану и подвела курсор к кнопке "Запись". Они услышали мужской голос из динамика.

— Алло?