Когда убит уроженец гор — неважно, в честном бою или в результате гнуснейшего предательства — «расплата» следует быстро. Неотомщенное убийство — пятно на гордости и чести каждого родственника покойного, а стереть его можно только пролитием новой крови. Позор не в самой смерти, а в том, что после того, как мясо убитого съели, кости мертвеца бросают на растерзание беспородным собакам, наводняющим каждую деревню.　

Настоящий убийца не всегда известен, но принадлежность его к той или иной деревне никогда не вызывает сомнений. Пока с тела жертвы снимают кожу и раскаляют камни для жарки в огненной яме, мужчины громко хвастаются этим с вершины горы, на которой стоит деревня, поэтому и друзья, и враги на многие мили вокруг не останутся в неведении.　

Родственники покойника, задетые этими насмешками, готовят «расплату» не для самого убийцы, а считают виновной всю его деревню. Если убийца или кто-то из его родственников заплатит штраф, то деревня перестает быть целью возмездия, а их враги вполне этим удовлетворяются, но в противном случае достаточно крови любого из друзей убийцы.　

Одна «расплата» неминуемо ведет к другой со сменой ролей, и так жестко соблюдается закон «жизнь за жизнь», что распри, зародившиеся поколения назад, все еще не гаснут, хотя их непосредственная причина может быть забыта.　

Убийства также поощряются общепринятым законом, запрещающим брак с юношей, не заслужившим права носить головной убор из перьев, если он не пролил человеческой крови. Жертвой такого юноши может стать взрослый мужчина, дряхлая старуха или беспомощный ребенок.　

Бесчисленные деревни фактически были стерты «расплатой» с лица земли, а остатки жителей поглощены другими деревнями. Многие соломенные хижины и бамбуковые каркасы остались гнить, разваливаться и поглощаться джунглями.　

Такова была судьба деревни Оро-Лопику, в которой родился Пайе. Его ближайшие родственники стали жертвами «расплаты», и это были такие тяжелые людские потери, что к тому времени, когда ему исполнилось пятнадцать лет, он остался единственным выжившим. Когда его деревня прекратила свое существование, оставшись без отца или старшего брата, которые могли бы защищать и поддерживать, подросток оказался в тяжелом положении,　

Поэтому было естественно, что его мысли обратились к единственному кровному родственнику, которого он знал, — Форнье, деревенскому констеблю в Рараи, в далеком Мекео. Мать Пайе не была горянкой. Его свирепый отец похитил ее во время набега, и она с равнодушием папуаски безропотно приняла жизнь среди чуждого народа, работала в огородах и рожала детей своего похитителя. Форнье был ее братом, и однажды он сопровождал правительственный патруль в горах и, таким образом, обнаружил сестру и впервые увидел Пайе.　

Осиротевший и вынужденный сам бороться за свое будущее, Пайе в одиночку отправился в Рараи через горы. Избегая всех деревень, прячась в кустах, если он видел, что кто-то приближается, питаясь ямсом и сладким картофелем, которые он носил с собой, или крал с огородов, хозяева которых отсутствовали, подросток благополучно добрался до «цивилизованного» Мекео и узнал дорогу к деревне своего дяди простым приемом говорить «рараи» каждому встречному и следовать по указанному пути.　

Форнье принял Пайе и относился к нему хорошо, потому что кровь его матери давала мальчику право на долю в имуществе его дяди по жестокому закону, который является всеобщим в Новой Гвинее. Но между мальчиками и девочками Мекео и Пайе не было ничего общего. Он не мог говорить на их языке, а они на его, и между ними стояла невидимая, но мощная преграда, — межплеменная ненависть, порожденная тем, что в минувшие дни их предки умирали, чтобы наполнить желудки друг друга. Отец Пайе в свое время совершил налет на эту деревню и похитил сестру Форнье. Даже дети Форнье не могли забыть этого, потому что их мать постоянно напоминала им об этом.　

Со временем Пайе понял это и тот факт, что в Мекео он был изгоем. Все больше и больше он чувствовал зов гор, откуда он пришел, и испытывал гнет одиночества в своей повседневной жизни. Его тянули к себе окутанные туманами вершины гор, которые он ежедневно видел издалека. Может быть, находясь там он уже прошел бы «обряд посвящения в мужчину» и, может быть, даже добился бы права носить головной убор из перьев — знак отличия убийцы. В маленьком сетчатом мешочке, висевшем у него на груди, он хранил горсть пестрых перьев, из которых в будущем должен быть сделан его головной убор. Он знал, что перья никогда не послужат своей цели, пока он остается в Рараи, потому что Мекео подчинился таинственным белым, которые имели привычку наказывать убийц, забирая их куда-то и никогда не приводя назад.　

Форнье, конечно, все это знал и боялся, что подросток останется в деревне без него и подвергнется изощренным издевательствам со стороны его наследственных врагов. Если бы Пайе мог пойти с нами, это решило бы проблему, предоставило бы нам переводчика в стране Оро-Лопику и могло бы сделать мальчика более «цивилизованным» по возвращении.　

«Это означает, что нужно кормить еще один рот», — сказал Хамфрис.　

Во внутренней части Новой Гвинеи всегда так. Еда — это первое, о чем нужно подумать, потому что носильщик съест свою пятидесятифунтовую ношу риса самое большее за месяц, а каждый, кто не является носильщиком, сокращает запасы экспедиции пугающе быстро. Однако Хамфрис велел Форнье привести подростка.　

Привести Пайе к нам было непростой задачей. Как только он услышал, что «губернатор» идет, дикарь скрылся в джунглях, и только когда голод погнал его ночью к хижине дяди, Форнье смог его поймать. Для этого дяде пришлось позвать на помощь нашего полицейского, прежде чем он смог дотащить юношу (кусавшегося, брыкающегося и царапающегося) к подножию лестницы занятого нами дома на сваях.　

Пайе был юношей с длинными руками и ногами — характерными особенностями горных папуасов. Он стоял перед нами, обнаженный, если не считать набедренной повязки, трясясь, как лист на ветру, с опущенной головой, и каждая дрожащая часть его тела подчеркивала охвативший его ужас.　

Он был, скорее диким животным, чем человеком, поэтому Даунинг встал, положил руку на плечи Пайе и тихим успокаивающим голосом что-то ему говорил, хотя дикарь не понимал ни единого слова. Но через некоторое время Пайе перестал дрожать, и, когда поднял голову, его единственный косой взгляд, брошенный на нас выдал невыносимое страдание.　

«Он слишком мал для носильщика, но будет карабкаться по горам не хуже взрослого мужчины», — вслух размышлял Хамфрис, ища ту единственную причину, которая должна был стать предопределяющим фактором в дилемме, принять или не принять дикаря-подростка в экспедицию. Сочувствие ни к Форнье, ни к мальчику не имело для магистрата никакого значения при принятии решения.　

«Почему бы ему не поработать с камерой?» — спросил Даунинг, и мы громко рассмеялись.　

Таким всегда было его решение проблем подобного рода. Каждый раз, когда он полагал, что Хамфрис или я слишком сурово обходились каким-нибудь носильщиком, Даунинг обнаруживал острую потребность в еще одном слуге для переноски фотоаппаратуры, хотя Айтси-куа, папуас, воспитанный и обученный миссионерами, и Иммануил, папуас-полукровка (потомок мужчины-филиппинца и женщины с острова Терсди) выполняли обязанности «ассистентов» Даунинга без нареканий.　

«Хорошо, — сказал Хамфрис, — Отныне он твой, но никогда не пытайся вернуть его мне».　

Когда Форнье сказал подростку, что будет сопровождать нас в горы, это был один из немногих случаев, когда я видел широкую улыбку на лице Пайе. Обычно он был угрюмым; сварливое маленькое существо, от которого нам было мало пользы. Он безмерно боялся полиции и не желал заводить знакомство с носильщиками, хотя это были прибрежные папуасы, не разделявшие ненависти мекео к горцам. Но они называли его «меро мираки», что означает «маленький мальчик», однако Пайе, почти мужчина в своих собственных глазах, счел это смертельным оскорблением.　

Симпатия Даунинга к этому подростку не была мимолетным проявлением. Он предпочитал Пайе всем остальным папуасам, кормил его лакомыми кусочками из собственной тарелки, снабжал его дорогими сигаретами, следил за тем, чтобы другие не слишком его дразнили, и даже дошел до того, что однажды ночью, несмотря на смрад, исходивший от грязного тела папуаса, уложил его в нашей палатке перед входом в нее. Придя поздно после беседы у костра, мы с Хамфрисом в темноте наткнулись на Пайе, и он, внезапно проснувшись, в отместку укусил Хамфриса за ногу. Затем, поняв, что он натворил, дикарь выкатился из-под края брезента, которым был накрыт, и убежал в ночь. После этого он всегда избегал нас обоих.　

Но Даунинга за доброту он вознаградил собачьей преданностью и следовал за ним повсюду с того момента, как мы вставали на ранней заре, и до тех пор, пока мы не задували ночью наши фонари и не прогоняли его. Он присаживался рядом, когда Даунинг останавливался, и, казалось, стремился предвосхитить каждое желание этого белого человека, хотя ни один из этих двоих не мог произнести ни слова, которое мог бы понять другой. Начав с доставки воды и переноски палатки фотолаборатории, Пайе на досуге внимательно наблюдал за тем, как Иммануэль промывает негативы, которые Даунинг проявлял по ночам. Поняв принцип этой работы подросток, наконец, сам стал мойщиком негативов. Однако его чрезвычайно разозлило то, что Иммануилу и Айци-куа позволяли входить в палатку-фотолабораторию, а ему запрещали. Его дикий мозг не мог постичь тайны фотоаппарата, и даже когда он брал четкий негатив, в котором мог видеть какой-то предмет или человека, его лицо не выдавало даже малейшего признака того, что он узнавал сфотографированный объект.　

Это было большим разочарованием для Даунинга.　

Однажды Даунинг попытался объяснить Пайе то, что он делает. В ту ночь он заставил себя преодолеть отвращение к резкому запаху, который источают горные папуасы из-за их категорического отказа купаться и умываться, и пригласил Пайе в темную палатку, где проявлял фотографии. На глазах у подростка он снял пленку с фотоаппарата, поместил ее в проявитель, а затем промыл. Пайе никогда не видел других белых людей, кроме усатого миссионера в Рараи, и почти всегда большая часть того, что мы делали, была ему непонятна.　

На следующую ночь, когда негативы высохли. Даунинг начал печатать. Он заставил Пайе встать поближе, когда фотобумага подверглась воздействию света, пропущенного через негатив, а затем была помещена в проявитель. Когда изображение на бумаге стало прорисовываться, Пайе начал проявлять некоторую заинтересованность. Тут его осенило, что он смотрит на репродукцию того, что видел накануне, и с воплем ужаса бросился к занавешенному дверному проему, запутался в его складках и повалил всю палатку на землю.　

* * *　

В Новой Гвинее все горные деревушки расположены на вершинах горных пиков, с которых открывается хороший вид на окрестности, так что наше приближение было замечено задолго до того, как мы добрались до деревни Кеполополи, где был устроен пир. Естественно, жители Кеполополи подумали, что такой большой отряд папуасов был войском, отправленным из Майпы мстить горцам. И здесь мы попали в засаду. «Приемная комиссия» состояла не только из кеполипольских воинов, но и из их соседей, обитающих в близлежащих деревнях.　

Не замечая засады, мы спустились по небольшому оврагу и шли по четко обозначенной тропе, когда сработала ловушка. Нам казалось, что мы были одни в джунглях. Но вдруг края оврага по обе стороны от нас покрылись вооруженными папуасами. К счастью для нас, они не напали без предупреждения, иначе наше положение было бы безнадежным. Вероятно, что внезапно обнаруженное ими присутствие в нашей колонне белых людей остановило воинов. В течение минуты дикари совещались между собой. Я содрогаюсь при мысли о том, в какие груды трупов превратилось бы дно оврага, если бы они приняли решение атаковать.　

Внезапно из толпы выскочил высокий мужчина мощного телосложения. Его волосы свисали с головы косами и были пронизаны перьями, которые являются знаком отличия папуаса, убившего другого человека. Он был обнажен, если не считать набедренной повязки из мягкой коры, и в его руках не было оружия. Папуас подбежал и сжал Хамфриса в объятиях, горячо шепча ему что-то на ухо. Где-то раньше они встречались, и объятия были проявлением дружбы.　

^{Папуас Новой Гвинеи}

Когда горец отпустил магистрата и направился ко мне, я стоял не шелохнувшись. Тогда я еще не знал, что все горные папуасы ненавидят процесс умывания, что они живут в маленьких низких хижинах и прижимаются к своим свиньям и собакам, чтобы согреться ночью, что жир, копоть и зола их костров покрывают все их тело. Итак, вождь деревни Кеполополи обнял меня, и это был первый и последний раз, когда какой-либо туземец получил такую возможность. Ибо тошнота охватила меня, когда его тело прижалось к моему, и после этого я оставил церемонию приветствия и прощания только своим товарищам.　

Однако это объятие заверило нас в одном — в изобилии еды. Когда мы прибыли в деревню, вождь послал женщин в огороды, и они вскоре вернулись, нагруженные для нас сахарным тростником и сладким картофелем, а взамен мы дали им несколько ложек соли и горсть ярких бус, что для них было ценнее любых сокровищ.