Это было в Рараи, селении округа Мекео, откуда мы услышали о беспорядках, происходящих в горной деревне Капатея. Несколько дней мы шли по заболоченной местности, направляясь все дальше вглубь суши. Ландшафт был однообразный, не вызывающий интереса; жители деревень, через которые мы проходили или где останавливались на ночлег, мало интересовались нами, а мы ими.

Это были обычные большие селения с изобилием кокосовых пальм, с десятком или более соломенных хижин на сваях, окруженных заборами, чтобы не пускать диких свиней и не выпускать домашних. Известие о нашем прибытии неизменно опережало нас на много часов, так что почти везде деревенский констебль, одетый в бросающуюся в глаза форму (на фоне голых соплеменников) и с медным служебным знаком, свисавшим с шеи на цепочке, всегда был готов приветствовать нас.

С пятками вместе, с до боли выпрямленными ногами, он салютовал каждому из белых мужчин, затем отрубал верхушку кокосового ореха огромным ножом и протягивал по одному каждому из нас, чтобы мы могли освежиться кокосовым молоком.

Обычно лохматые туземцы беззаботно занимались своими делами и уделяли нам мало внимания. Правительственные патрули были для них обычным явлением. Иногда дети с раздувшимися от переедания животами с любопытством слонялись вокруг, пока мы разбивали лагерь на широкой деревенской улице, и обычно несколько женщин робко появлялись, бросали к нашим ногам связки бананов, батата или кокосов и торопливо удалялись.

На этой полуцивилизованной, миролюбивой территории полицейские заставляли грузчиков работать, справедливо распределяли грузы, устанавливали и собирали палатки и выполняли рутинные обязанности тихо и эффективно, лишь изредка приходилось отдавать приказы, чтобы направлять их деятельность.

Так получилось, что нам троим было комфортнее идти вместе, часто далеко впереди основной группы носильщиков. При этом Хамфрис рассказывал о туземных привычках и обычаях, которые оказались весьма интересными для новичков, таких как Даунинг и я. Во время одной из таких бесед я спросил Хамфриса о хвостатых людях, которые, по слухам, обитают к Новой Гвинее, хотя этот миф уже давно развеян.

«Забавно, что ты об этом спрашиваешь, — сказал Хамфрис, — Случилось так, что мы только что начали освоение района Мекео, и именно там история о хвостатых людях имела свое начало и конец. Я расскажу вам эту историю, хотя она больше походит на туземную легенду. Правдивость я не гарантирую, но тем не менее…

В течение многих лет деревни вдоль побережья и к западу от Мекео терроризировались набегами каннибалов, которые нападали на жителей без предупреждения, убивали мужчин и уносили их тела на съедение, сжигая их деревни и похищая женщин. Те, кто убегал, всегда говорили, что налетчики были людьми с хвостами, что почему-то казалось им необычайно ужасным.

Наконец настало время, когда одна из этих деревень потеряла большую часть своих мужчин и больше не могла оказывать действенного сопротивления. Поэтому, когда в следующий раз появились налетчики Мекео, они нашли в деревне только самых красивых девушек, а на деревенских кострах — кипящие котлы с лучшей едой. Те, кто пришел убивать и жечь, остались здесь жить и больше не терроризировали гостеприимных хозяев. Таким образом, деревня избежала дальнейших атак и стала дружелюбной по отношению к своим бывшим врагам. Также выяснилось — то, что в своем ужасе местные жители приняли за хвосты народа мекео, были просто длинными концами набедренных повязок, которые воины делали из мягких внутренних волокон дерева.

Под кажущимся дружелюбием коренных жителей деревни тлело пламя негодования и жажды мести. В открытом бою они не могли противостоять воинам мекео. Но они задумали преодолеть этот недостаток хитростью.

Воины мекео были приглашены на большой пир в большой дом, который был местом собраний всей деревни. Как и во всех новогвинейских хижинах, построенных на сваях, пол был сделан из бамбука, прикрепленного к каркасу лианами. Между жесткими стеблями бамбука были щели, чтобы в холодные ночи тепло костров внизу могло согреть жильцов.

Когда мужчины мекео присели на корточки на полу около горшков с едой они осторожно опускали концы своих «хвостов» в эти щели, чтобы они не мешали. Под домом собрались несколько смельчаков и тихонько связали «хвосты» вместе. Тогда жители деревни набросились на своих гостей с каменными дубинами, а мужчины-мекео, не в силах подняться, стали легкой жертвой и их мясо пошло в котлы пирующих победителей. Так что нынешние мужчины-мекео больше не оставляют длинных концов своих набедренных повязок. Они отрезали их близко к телу».[7]

Туземцы Мекео, которых мы нашли, были меньше ростом и немного темнее, чем люди с побережья. Чем дальше мы продвигались вглубь, тем черней и черней они казались, а горцы были очень черными. Это приписывается тому факту, что горцы, вероятно, являются единственными настоящими папуасами, теми, чья кровь никогда не смешивалась с кровью меланезийских захватчиков, прибывших сюда много веков назад.

У мужчин Мекео не было лохматых кустистых голов, которые можно увидеть на побережье. Вместо этого их волосы вьются тугими маленькими локонами над головой, а женщины подстригают волосы очень коротко. Женщины выполняют тяжелую работу, а мужчины только отдают приказы.

«Это, — сказал Хамфрис, когда мы проходили через брешь в толстом заборе, — Рараи, последняя из относительно цивилизованных деревень, которые мы миновали. А это старый Форнье, деревенский констебль. Он служит полицейским много лет, может быть, дольше, чем любой другой туземец; он уравновешен и надежен. Я собираюсь взять его с собой. Как только мы устроимся, зайдем в католическую миссию и посмотрим, кто там».

В миссии мы нашли священника. Отец Гонсалес, высокий бородатый мужчина, проведший треть века в Новой Гвинее и один из тех первопроходцев, которые усердно охотились за папуасами далеко в глубине страны, чтобы сделать из них новообращенных христиан. Это он поднял тревогу о происходящем в Капатее и послал полицейского гонца к Коннелли.

«Расскажите нам все, что вы знаете об этом, отец. — взмолился Хамфрис, — Кажется, в этом деле есть что-то странное».

Отец Гонсалес послал своего слугу принести бутылку вина и понизил голос, чтобы ни один туземец, знающий английский язык, не мог подслушать и распространить слухи.

«Ты служил во многих местах, сын мой, и, возможно, знаешь людей, — сказал он, обращаясь к Хамфрису на отличном английском языке, который он тщательно выучил в качестве уступки тому факту, что должен сотрудничать с британским правительством, — Но тебе не приходилось часто иметь дело с жителями Главного хребта.[8] Они хитры, умны и находчивы, а их обычаи выше понимания белого человека. Тридцать два года я работаю в Новой Гвинее и до сих пор не проник глубже поверхностного суждения о туземцах, чтобы понять горцев. Тех, кто окружают меня день за днем — я понимаю их; а те, кто живет на следующей горе — для меня закрытая книга».

^{Хребет Оуэн Стэнли (синие стрелки)}

Он сделал паузу и задумчиво отхлебнул вина.

«Из них таинственная Капатея, всегда была закрытой книгой. И все же в этой стране противоречий за все время моей службы не случалось ничего более странного, чем эта вспышка агрессии. Не то, чтобы война из-за смерти свиньи — это что-то новое, — поспешно вставил он, чтобы мы не подумали, что он преувеличивает, — но способ, которым ведется война — это открытые нападения. Однако, этот Япице, как я слышал, на самом деле, является „сыном гор“, будучи рожденным в деревне Тавиви. Его личность должна быть незаурядной, чтобы управлять как он своим народом, чтобы заставить их отказаться от вековых традиций и обычаев. Говорят, что у него есть волшебный рожок, и с помощью его звуков он направляет своих воинов, заставляет их атаковать, отступать, садиться и слушать его, или сражаться, как фанатики. Я хотел бы увидеть его. Ты должен пообещать мне, сын мой, что, если ты схватишь его, ты вернешься назад через эту миссию, чтобы я мог увидеть его. Какая же у него сила, если бы его влияние можно было обратить во благо, а не во зло!»

«Как я понял, вы ничего не знаете о Япице?» — спросил магистрат.

«Ничего, сын мой, кроме того, что я сказал тебе. Но это тот, кого ты должен победить, если хочешь усмирить Капатею. Прости меня, если я злоупотребляю своим советом, но я живу здесь дольше, чем ты».

«Хороший совет, но трудно ему следовать — сказал позже Хамфрис, когда мы вернулись в свою палатку. — Найти горца Новой Гвинеи, когда он не хочет, чтобы его нашли, — задача не для слабонервных. Во-первых, вы не сможете неожиданно нагрянуть в туземную деревню, которую вы можете увидеть, взобравшись на очередную вершину. Вы будете обнаружены за несколько дней до того, как сможете взобраться на другую вершину, на которой эта деревня расположена. Вы не сможете обогнать горца в его родных местах, где он будет лихо карабкаться по почти отвесной скале и спускаться в такие пропасти, в которые белый человек даже не попытается взглянуть».　

Когда мы подошли к лагерю, старый Форнье, деревенский констебль, сидел на корточках у палатки. Даунинг фотографировал его, и мы видели, как он протянул что-то старику, который принял это вполне серьезно и без изменения выражения лица.　

Лицо Хамфриса помрачнело.　

«Надеюсь, ты не дал ему табака за то, что он позировал?», — резко спросил он.　

«Всего две плитки», — усмехнулся Даунинг.　

«Подожди, пока я сообщу ему, что он идет с нами, и отправлю его по своим делам, а потом я переговорю с тобой» — пообещал Хамфрис.　

«Считаешь, что много дал? — был ответ, — Но я с тобой не согласен».　

Это было возобновление спора, который длился уже несколько дней. Все началось с нашего открытия, что Даунинг обладал одним из тех мировоззрений, которые не видят границы между белыми и черными людьми, но верят, что цивилизованное создание и его дикий брат испытывают одни и те же эмоции в одинаковой степени. Он с неодобрением смотрел на суровое, неуступчивое отношение Хамфриса к туземцам и угрожал понизить наш престиж собственной мягкостью о отношению к ним.　

«Ты усложняешь мне жизнь, дружище, — возразил Хамфрис, — Туземец не понимает доброты. Он видит в этом только слабость, которой может воспользоваться. А в натуре туземца вообще нет такой вещи, как благодарность».　

Даунинг был настроен спорить по этому поводу:　

«Но губернатор в своей книге придерживается противоположной точки зрения. Он пишет…»[9]　

«Я читал, — прервал Хамфрис, — и при всем уважении к его превосходительству, ему бы лучше знать, что он ошибается. Вот, я приведу кое-какие доказательства».　

И он позвал Апи, нашего старшего повара, который возился с кастрюлями снаружи.　

«Апи, — спросил он, — когда белый человек дает тебе что-то, что ты просишь, как ты ответишь?»　

«Танку тебе, сэр» (Сэнкью, сэр)　

«Как вы говорите то же самое на своем языке?»　

На мгновение брови Апи нахмурились, он задумался, затем покачал головой и сник в характерной для себя манере.　

«Таубада, — произнес он извиняющимся тоном, — лао диха ласси».　

«Хозяин, я не знаю, — перевел Хамфрис, — Конечно, он не знает. Нет ни одной местной фразы, эквивалентной нашему „спасибо“, и в их сердцах не больше благодарности, чем слов, выражающих это понятие на их языке».　

«А как насчет Денго?» — спросил Даунинг с видом человека, открывающего свои главные козыри. Мой денщик простудился, и Даунинг несколько часов возился с ним, чтобы вылечить угрожающую закупорку легких.　

«Вот ты и проиграл, — засмеялся Хамфрис, — только сегодня утром Денго хотел знать, почему ты так часто спрашивал его, как он себя чувствует, и когда я сказал ему, что это было потому, что ты был его доктором, и естественно он интересовался твоим благополучием. В ответ Денго сказал, что его здоровье — его личное дело, и он хочет, чтобы ты больше не спрашивал об этом».　

«Неблагодарное животное», — фыркнул Даунинг.　

«Более того, — засмеялся Хамфрис, — я не удивлюсь, если парни, которых ты лечишь и перевязываешь, попросят тебя заплатить им за то, что они позволили себя лечить. Такие случаи уже наблюдались».　

Как раз в этот момент у входа в шатер появился старый Форнье и положил конец спору. По странному стечению обстоятельств он обратил наше внимание на одну вещь, которая много недель спустя снова выдвинула на передний план вопрос о местной благодарности.　

«Дака?» — спросил Хамфрис — (что случилось?)»　

«Я встревожен, таубада, — тревога отразилась на лице старика. — Я рад пойти с вами, но у меня есть племянник, маленький мальчик с гор, и я боюсь оставить его, пока я буду с вами, неужели он не может пойти со мной?»　

«Что здесь делает горец и почему не может остаться?»　

Затем Форнье рассказал ему на мотуанском языке историю Пайе, а позже Хамфрис повторил ее нам, и таким образом мы познакомились с далеко идущими последствиями новогвинейской «расплаты».