Мурия медленно поднялся на ноги, когда Хамфрис подошел к нему.　

«Мурия ты ведешь нас по ложному пути».　

Руки маленького каннибала раскинулись в знак извиняющегося протеста.　

«Хозяин, я делаю все, что могу, — ответил он. — Я ищу Тавиви».　

«Ищешь Тавиви? Зачем тебе искать Тавиви? Он находится в Капатее, а ты житель Капатеи. Тебе не нужно искать деревню в своем районе».　

Мурия одарил магистрата заискивающей, умоляющей улыбкой.　

«Ты не знаешь Капатею, господин, — кротко сказал он. — Она большая. Даже я не знаю ее всю, поэтому я не могу найти Тавиви».　

Он лукаво взглянул на нас, чтобы убедиться, поверили мы его лжи. Ни один горный папуас не заблудится в своей местности, по которой он скитается с детства. Даже если предположить, что Мурия действительно потерял ориентацию, невозможно, чтобы то же самое случилось с вождем Айхи-Оай. Нет, причина была глубже, гораздо глубже. Нас намеренно сбивали с пути с какой-то целью.　

Рука Хамфриса метнулась вперед и крепко сжала плечо маленького проводника.　

«Ты собака, ты крыса, — бушевал магистрат, используя эпитеты, которые, как он знал, были наиболее оскорбительны для папуаса. — Что ты говоришь — это ложь».　

Затем он резко ударил проводника ладонью по лицу.　

Мурия отшатнулся, и его маленькие глазки запылали ненавистью. Потекли слезы, кровь хлынула из его раздутых ноздрей, и он рухнул, рыдая и пресмыкаясь, у наших ног.　

«Хозяин! — воскликнул он, — я не знаю, где Тавиви!»　

Хамфрис подал сигнал подойти ближайшему констеблю.　

«Надень на него наручники», — приказал он, и Мурию рывком подняли на ноги, а к его запястьям пристегнули кандалы.　

«А как с другим, хозяин?» — спросил констебль.　

Айр-Оай вскочил на ноги и уставился на нас со смешанным чувством гнева и изумления. Его гигантское копье было сжато в руке, как будто он собирался защитить своего маленького товарища. Хамфрис колебался. Было легко понять, о чем он думал. Здоровяк, очевидно, имел какое-то значение в Капатее, «вождь номер один», как нам сказали. Он радушно принял нас, тем самым поручившись за нас и обеспечив нам некоторую безопасность. Если бы мы отплатили ему тем, что сделали с его соплеменником, не повлечет ли это нападение со стороны его людей, которые, по логике вещей, могли бы попытаться его спасти? С другой стороны, это могло иметь и противоположный эффект — повысить наш престиж как людей, не боящихся даже «вождя номер один», и облегчить нам путь туда, куда мы пожелаем.　

«Что вы думаете? — обратился к нам магистрат, — Я должен действовать быстро».　

Нам не нужно было принимать решение. Это сделал вождь Айхи-Оай. Как будто он понял вопрос, резко развернулся, перепрыгнул через бревно, на котором сидел, и бросился в джунгли.　

Двое констеблей тут же бросились за ним, но дальше опушки леса они не стали преследовать. Хамфрис не приказывал им стрелять в убегающего вождя, и они поняли, насколько бесполезно пытаться догнать горца в его родной местности.　

«Вот все и решилось. — уныло произнес Хамфрис. — Через несколько часов все дикари Капатеи завоют вокруг нас. Интересно, сможем ли мы заставить этого кролика (он кивнул на Мурию) привести нас к Тавиви».　

«Думаю, он знает, где это место, — уверенно сказал я, — Но почему он вообще завел нас сюда?»　

«Две вещи напрашиваются сами собой, — ответил магистрат, — Во-первых, мы изнурены переходами по горам, наши припасы уменьшаются, так что, либо мы покинем этот район, либо легко попадем в засаду, когда они будут готовы атаковать нас. Во-вторых, Япице вовсе не мертв, а Мурия и вождь слишком боятся его, чтобы привести нас в его резиденцию, потому что он может покарать их смертью».　

Хамфрис повернулся к Мурии.　

«Ты приведешь нас в Тавиви или я отведу тебя на побережье и посажу в тюрьму. А может быть, я убью тебя» — пригрозил он.　

Мурия начал выть.　

«Нет, хозяин! — взмолился он, — Только не Тавиви!»　

«Тавиви или тюрьма», — настаивал Хамфрис.　

«Люди Тавиви плохие, господин. Они убьют меня».　

«Правительство тебя защитит».　

Внезапно Мурия перестал вытирать кровь, смешанную со слезами, и его рука потянулась к маленькому сетчатому мешочку, свисавшему с шеи. На его лице появилось хитрое выражение, и я, например, многое бы отдал, чтобы узнать, что творится у него в голове.　

«Все хорошо, хозяин? — сказал он. — Мы идем в Тавиви».　

Хамфрис кивнул. Затем он вызвал констебля. Из одного из мешков достали веревку и прочно привязали ее к цепи, соединяющей наручники на запястьях проводника. Другой конец восьмифутовой веревки был обмотан вокруг талии констебля.　

«Теперь пойми меня, Мурия, — сказал Хамфрис, — Если ты попытаешься бежать, констебль убьет тебя. Если на нас нападут, то ты умрешь первым. Ты понимаешь? Веди нас правильно, и когда мы доберемся до Тавиви, ты будешь свободен».　

То, что он знал путь, быстро стало очевидным. Предоставленные сами себе, мы, вероятно, пошли бы по тропе, ведущей из деревни на северо-восток вдоль хребта. Но Мурия резко повернул под гору и указал на маленькую площадку, о существовании которой никто не подозревал, настолько хорошо она была скрыта.　

На самом деле была моя очередь быть во главе отряда, но когда Хамфрис выдвинулся вперед с полицией, я перешел в тыл колонны, чтобы следить за тем, чтобы на тропе не осталось ни одного груза.　

Однако, несмотря на мою бдительность, последний из носильщиков незаметно «освободился» от пятидесятифунтового мешка риса. В гневе я наклонился, подняв один конец мешка, а констебль Денго потянулся к другому. Пока мы не догоним и не найдем носильщика, который сбросил груз, нам придется нести этот мешок.　

В этот момент раздался свистящий звук, и когда я инстинктивно отпрыгнул назад, стрела вонзилась в мешковину.　Немало испугавшись, я, тем не менее, на мгновение увидел Айхи-Оая, смотревшего на меня из близлежащего подлеска, затем его поглотили джунгли. Денго и я схватили мешок, выдернули стрелу и побежали за носильщиками. Из джунглей вырвался хор разочарованных криков, и я вздрогнул. Разница в несколько дюймов в траектории этой стрелы, и она пронзила бы меня насквозь. Видимо, все то время, пока мы были в последней деревне, ее жители прятались в подлеске поблизости.　

В ту ночь мы разбили наш лагерь у самого края крутого обрыва, так что с одной стороны атака была невозможна. С других сторон мы поставили двойную охрану. Прогуливаясь для осмотра часовых, прежде чем отправиться в койку, я заглянул в полицейскую палатку.　

Мурия все еще носил наручники, и кто-то надел еще одну пару вокруг его тонких лодыжек. Веревка по-прежнему привязывала его к констеблю, а другая веревка, привязанная к цепи кандалов на его ногах, была надежно привязана к самому капралу. Только иллюзионист Гудини мог бы спастись.　

Ближе к вечеру следующего дня тропа, по которой мы шли, внезапно расширилась, и мы поняли, что находимся недалеко от деревни. Обычно мы выслали бы вперед разведчиков, а затем смело вошли бы туда. Было ясно, что о нашем приближении известно, что туземные часовые отошли по той самой тропе, на которой мы стояли. Однако из-за поворота впереди не доносилось ни возбужденной болтовни, ни лая собак, ни признаков жизни вообще. Деревня опустела, и мы не слышали ничего, что могло бы нарушить зловещую тишину.　

Я взглянул на Мурию, пассивно стоящего на тропе. Его широко открытые глаза и расширенные ноздри говорили мне, что внутри него клокотало какое-то сильное чувство. Внезапно Хамфрис вышел вперед, подозвал к себе двух полицейских и вытащил револьвер из кобуры.　

Когда мы подошли к ограде, ворота в деревенском частоколе были маняще открыты. Мы медленно приблизились и заглянули внутрь. Деревня была необыкновенно велика, и по обеим сторонам широкой центральной улицы стояло тридцать или сорок прочно построенных хижин. Но ни одного живого существа не было видно.　

Мы осторожно завели всю нашу колонну внутрь и выстроили ее у частокола, где носильщики могли быть защищены хотя бы с одной стороны, если дело дойдет до вооруженного столкновения. Полицейские расположились впереди носильщиков через определенные промежутки.　

«Мурия, что это за деревня?» — спросил Хамфрис.　

«Хозяин, — ответил голос, в котором была заметна гордость, — это моя родная деревня».　

«Твоя собственная деревня? А как она называется?»　

«Хозяин, это Тавиви».　

Мы недоверчиво уставились на маленького каннибала. Если он жил здесь, то почему он был так против того, чтобы привести нас сюда? Если, как он настаивал, Япице мертв, а Капатея спокойна, то какие причины могли быть у него, чтобы бояться того, что мы посетим его селение?»　

«Где тело покойника?» — спросил Хамфрис.　

Мурия молча поднял скованные руки и указал на другой конец деревни. Над соломенными крышами возвышалась погребальная платформа, и даже с такого расстояния мы могли видеть, что на платформе находится какое-то тело.　

Хамфрис приказал освободить Мурию.　

«Пойдем с нами, — сказал он, — и не пытайся бежать. Если ты сказал правду, можешь идти. Если ты солгал и попытаешься убежать, я убью тебя».　

Когда мы шли по улице к погребальной платформе, у меня возникло тревожное чувство, что где-то в окрестных джунглях за нами наблюдают любопытные и враждебные глаза.　

Внезапно раздался крик Мурии, и из одной из хижин прямо на нас выскочила черная фигура. Когда мы потянулись к нашему оружию, мы увидели, что это была женщина. Она бросилась на Мурию с криками, которые казались радостными. Но она все время смотрела в сторону дальних ворот, и в глазах ее был страх.　

«Вавин лао, — сказал Мурия, отвечая на наш невысказанный вопрос, — она моя женщина, и она говорит, что я должен умереть».　

«Губернатор тебя защитит, — заверил его магистрат, — Что ты сделал такого, что твоя собственная деревня должна вынести тебе смертный приговор?»　

Лицо Мурии стало обеспокоенным, и он тоже посмотрел в сторону дальних ворот.　

«Хозяин, это расплата, — ответил он, — Это я убил человека, лежащего на погребальном помосте».　

Я хотел засмеяться. Невозможно было поверить, что этот человечек — убийца грозного Япице? Но тогда, если то, что нам раньше сказали, было правдой, убийство было совершено из засады. В конце концов, это может быть правдой.　

Мои глаза метнулись к погребальной платформе, и в это мгновение дальние ворота вдруг наполнились свирепыми лицами, черные тела проталкивались внутрь частокола, и в мгновение ока сотня воинов начала медленно двигаться к нам. Мгновенно Хамфрис и я начали двигаться обратно к нашей группе. Мурия, обняв женщину за плечи, стоял как парализованный.　

Мы услышали, как капрал выкрикнул приказ приготовиться к бою, и полицейские бросились выполнять, построившись поперек деревенской улицы. Затем мы обернулись — дикари ринулись в атаку, размахивая оружием и яростно крича.　

«Измена, господин, измена! — крикнул констебль Майкели, — Мурия завел нас в ловушку».　

Тогда я впервые увидел, как маленький проводник двигается. Он оттолкнул женщину от себя и наклонился так, что маленький сетчатый мешочек на его шее свободно болтался. Он погрузил в него свою руку и, вытащив что-то, поднес ко рту.　

Пронзительный звук свистка разрезал воздух высоко над толпой атакующих дикарей.　

Действие этого звука на жителей деревни было электрическим. Как один человек, они остановились и упали на корточки!　

Теперь Мурия кричал на них. Слова буквально лились с его губ, и он подошел к сидящим на корточках воинам и, остановившись в нескольких ярдах от них, выкрикнул какую-то последнюю команду. Свисток снова подлетел к его губам. Еще раз прозвучал тот же звук, и дикари вскочили на ноги, развернулись и пошли обратно тем же путем, которым пришли.　

Женщина подошла к маленькому каннибалу. Он приказал ей следовать за воинами, а сам повернулся к нам, и с его губ сорвался смех, громкий торжествующий, издевательский. В следующее мгновение он тоже рванул со всех ног к дальним воротам.　

«Что это значит? Что он им сказал?» — взволнованно спросил Хамфрис по-мотуански.　

Констебль Майке покачал головой.　

«Он был так далеко, что я понял только несколько слов, — ответил он. Он велел им слушать свист своего хозяина и повиноваться, а затем велел им уйти».　

Только теперь мне пришла в голову фраза отца Гонсалеса в миссии Рараи о «волшебном рожке», которым Япице управлял своим народом.[12]