Среди дикарей вокруг костра не наблюдалось ни малейшего волнения, хотя они не могли не заметить, что магистрат впервые произнес имя человека, за которым мы пришли.　

«Никто не произносит имя мертвого, господин», — сказал Мурия через некоторое время с оттенком упрека в тоне. Этой фразой он напомнил о древнем табу.　

«Возможно, ты не знал. Человек, о котором ты говоришь, мертв» — добавил папуас.　

«Япице умер?»　

В это было трудно поверить. Ни малейшего намека на это не достигало наших ушей, даже в Пополиате, и это в стране, где люди на многие мили вокруг знакомы с самыми интимными подробностями жизни своих соседей. Тем не менее, табу на произнесение имени умершего могло скрыть от нас факт смерти Япице.　

«Он попал в засаду и был убит копьем, хозяин, — продолжал Мурия в ответ на заданные ему вопросы. — Нет, его убили не люди Кевеззи, а человек из его собственной деревни Тавиви, который завидовал его великой силе и возжелал ее для себя».　

Это тоже горское поверье, что достоинства убитого переходят к убийце.　

Итак, после того как их вождь был убит, жители Капатеи, по-видимому, прекратили кровавую войну и вернулись домой! Вот почему они не боялись магистратов и полиции, которые всегда требовали выдать вождя на расправу. Как они могли выдать того, кто потерял жизнь? Так рассуждал черный разум.　

«А как насчет убийцы? — потребовал магистрат. — Люди Тавиви, родственники убитого человека, не отомстили?»　

«Нет, хозяин, не отомстили. Человек, убивший его, скрылся. Потребуется много колдовства, чтобы победить его, ведь сила и доблесть, которым он завидовал в другом, теперь перешли в его собственное тело».　

Магистрат не пытался это оспорить. Если Мурия сказал правду, если этот рассказ о смерти Япице не был выдумкой, чтобы сбить нас со следа и спасти человека, узурпировавшего права вождя Капатеи, мы сможем найти доказательство этому в деревне мертвого Япице.　

«Тот, о ком ты говоришь, был похоронен?» — спросил Хамфрис, и Мурия ответил утвердительно. Тело, по его словам, покоилось на высокой платформе из жердей, на которую горцы кладут своих мертвецов, пока не останется только скелет.　

«Очень хорошо, — сказал Хамфрис, вставая в знак того, что беседа окончена, — завтра я отправляюсь в Тавиви, и ты поведешь меня».　

«Тавиви!? Нет, хозяин, я не пойду в Тавиви. — Протест сорвался с губ Мурии, и он умоляюще посмотрел на белого человека. — Я там никогда не был, господин. Я не знаю дороги».　

«Тавиви находится в Капатее, — настаивал магистрат. — Ты наверняка посещал деревню своего племени».　

Но Мурия не ответил. Он повернулся к вождю Айхи-Оаи и заговорил с ним быстро и возбужденно. Очевидно, обсуждалось требование Хамфриса, а вождь наложил на него вето. Глядя на их лица, можно было увидеть, что в какой-то мере страх был причиной отказа. В глубине души магистрат не мог винить их.　

Из ячеек памяти всплыли обрывки правительственных отчетов, которые мы читали:　

«Тавиви, место, где, по словам туземцев, было убито и съедено много людей. Патруль не смог пройти туда из-за ожесточенного сопротивления жителей Тавиви. Туземцы говорят, что жители Тавиви убили и съели шесть человек за одну ночь».　

Плохое место, эта деревня Тавиви, именно то место, где мог родиться изверг вроде Япице. Односельчане злодея не простили бы человека, который привел туда представителя правительства. Этот проводник станет неминуемой жертвой жителей Тавиви, как только уйдет охраняющая его полиция.　

Тем не менее Хамфрис не собирался допустить, чтобы такое препятствие помешало осуществлению его плана.　

«Завтра мы отправляемся в Тавиви», — повторил он и отпустил папуасов, пожелав им доброй ночи по-мотуански.　

Они ушли неохотно, как показалось, и далеко за полночь мы могли слышать их голоса в громком и страстном споре. Айхи-Оай, казалось, брал на себя инициативу, и его низкие басы проникали за пределы хижины, в которой собрались папуасы, и отчетливо звучали в наших ушах. Хамфрис бесшумно встал со своей койки, вызвал часового, мерно расхаживавшего взад-вперед возле своей палатки, и приказал немедленно прислать к нему констебля, знавшего язык Капатеи.　

Вскоре он появился, его повседневная форма из белого коленкора казалась пятном на фоне ночи.　

«О чем говорят эти мужчины?» — спросил магистрат, увидев констебля у входа в палатку.　

Полицейский внимательно слушал.　

«Они говорят, кто поведет вас к Тавиви…», — сказал он наконец, но больше ничего не смог добавить.　

«Они знают, что ты говоришь на их языке?»　

«Нет, хозяин».　

«Тогда они не должны опасаться. Пока мы здесь, ты все время старайся подслушивать, что они говорят, а потом расскажешь мне. Ты меня понял?»　

«Да, хозяин».　

«Тогда иди ложись спать».　

Констебль четко отдал честь и удалился.　

В сером рассвете часовой разбудил нас. Горцы в своих хижинах уже зашевелились, и мы увидели, как вышел Мурия, грызя печеный батат. Хамфрис опасался, что маленький дикарь ускользнет, чтобы уклониться от поставленной перед ним задачи, но Мурия присел недалеко от палатки. Он не подходил к нам, пока мы не позавтракали. Затем обратился к Хамфрису:　

«Хозяин, — позвал Мурия и, получив кивок, позволивший ему приблизиться, продолжил на мотуанском: — Тебя проводят в Тавиви».　

Он не мог скрыть зловещее выражение своих глаз. Мы вспомнили данные накануне вечером секретные указания констеблю держать уши открытыми, а рот закрытым. Хамфрис воспользовался случаем, и приказал всем полицейским быть настороже и остерегаться предательства.　

Наконец он отдал приказ строиться в колонну и выходить. Воины деревни проследовали к воротам и остановились там. Судя по всему, дальше они не намеревались идти. Во главе нашей колонны остались только Мурия и вождь-гигант. Хамфрис и арьергард ушли последними. Вдруг один папуас подошел и протянул руки к магистрату. Хамфрис, удивленный этим жестом, шагнул в объятия и ответил взаимностью, хотя и был озадачен.　

Только вождь имеет право обнимать прибывающего или уходящего гостя. Значит, этот человек, попрощавшийся с ним, должен быть, не менее, как вождем деревни, которую мы только что покинули. Мы думали, что вождь — это Айхи-Оай. Должно быть, мы ошиблись. Кто же такой был Айхи-Оай, что все жители района Капатея оказывали ему такое почтение, вплоть до того, что их законный вождь отказывался от своих прав в пользу этого большого человека? Только когда дело дошло до прощания, вождь назвал себя, и то, возможно, потому, что Айхи-Оай не мог распрощаться с теми, кого он сам сопровождал. Хамфрис рассказал нам об этом, когда мы остановились, чтобы отдохнуть.　

Муриа, когда ему задали вопрос, сказал, что здоровяк был «вождем номер один» в Капатее, но совершенно потерпел неудачу в своих попытках прояснить, в чем заключается разница между главой деревни и «вождем номер один». По-видимому, его владение мотуанским диалектом было недостаточным для того, чтобы объяснить лабиринт наследственности и прецедентов, благодаря которым Айхи-Оай получил свой титул. Так что мы оставили эту тему в покое, не зная, сможет ли Мурия на самом деле прояснить загадку или нет.　

Итак, мы, белые люди, полицейские и носильщики плелись по пятам за большим дикарем и его маленьким прихвостнем по тропам, которые были превосходны, если сравнить с другими папуасскими тропинками. Это убедило магистрата в том, что мы движемся в правильном направлении. Ни один горец не укажет свои лучшие тропы незнакомцу, если он не уверен в дружбе этого незнакомца.　

Время от времени мы проходили мимо деревень, и местные жители принимали нас вполне дружелюбно, но именно «вождю номер один» и его миниатюрному компаньону, всегда бывшему рядом, туземцы оказывали особое почтение. В этих деревнях мы нашли недавно воздвигнутые погребальные платформы на шестах, в двадцати футах над землей, и на них были видны человеческие тела, размеры которых доказывали, что это были мужчины. Было очевидно, что Капатея тоже понесла потери в столкновении с Кевеззи.　

^{Малая деревня в горах Новой Гвинеи}

Мурии, выступавшему в качестве переводчика, магистрат задавал много вопросов об этих деревнях, и всегда ответы были одинаковыми. Кое-где, может быть, какую-то деталь он добавлял или упускал, но в основном, сведения были короткими и однообразными. Хамфрис старался везде добыть как можно более подробную информацию о лидере недавней вспышки насилий, но подчинялся туземному табу, воздерживаясь от упоминания имени Япице. Туземцы всегда понимали его и отвечали, что человек, которого мы искали, мертв и «похоронен» в Тавиви.　

Во время этих бесед констебль Майкели стоял рядом с непроницаемым лицом, поскольку он внимательно слушал, и ни одно движение ресниц не выдавало того, что он понимал, о чем идет речь. Стало ясно, что ни вождь Айхи-Оай, ни Мурия не помнили, что один из нас пел им на их родном языке через пропасть с места, где расположена деревня Пополиата, когда белый человек получил от них приглашение идти вперед и не бояться.　

Если Хамфрис надеялся с помощью констебля обнаружить обман со стороны своих проводников или жителей Капатеи, то он был разочарован. Мурия, по словам Майкели, переводил верно и не пытался исказить ответы.　

На первый взгляд, папуасы вели себя вполне откровенно, и именно по этой причине магистрат беспокоился. Подобно большинству диких народов, папуасы стремятся угодить тем, кто задает им вопросы, и всегда стараются сказать то, что, по их мнению, спрашивающий хочет от них услышать. Так что, если вы зададите двум дикарям один и тот же вопрос и при этом они не будут заранее знать, как ответил предыдущий собеседник, вполне вероятно, что ответы будут сильно отличаться. Когда вы слышите, как несколько из них, даже незнакомых друг с другом, соглашаются в чем-либо, даже в деталях, это очень подозрительно.　

И все же здесь было целое племя, утверждавшее, что теперь Капатея и Кевеззи пребывают в мире, что бывший　вождь агрессоров мертв. Мало-помалу Хамфрис пришел к выводу, что, если бы он смог раскрыть эту тайну, мы оказались бы жертвой заговора или розыгрыша. Он был уверен в этом больше, чем когда-либо, когда, притаившись на окраине толпы в одном селении, увидел и узнал папуаса, которого он видел два дня тому назад в другом селении. Выглядело нелогично, что он пришел туда один, не присоединившись к партии магистрата, что было бы гораздо безопасней для одинокого путника в джунглях.　

Прошло уже четыре дня с тех пор, как Айхи-Оай и Мурия взялись проводить нас в Тавиви, и за это время они должны были добраться до любой точки Капатеи. Ни один туземный район не бывает настолько большим, чтобы его нельзя было пересечь за это время. Хамфрис спросил об этом Мурию.　

«Завтра, — сказал маленький проводник, указывая вверх, — когда солнце будет на вершине неба, мы достигнем Тавиви».　

^{Горец Новой Гвинеи}

Но в полдень следующего дня мы все еще с трудом пробирались через покрытые джунглями горы, и кто-то из нас, случайно взглянув на свой компас, обнаружил, что мы движемся на юго-запад, а не на северо-восток, как нам хотелось. Оказывается, мы постепенно и незаметно для нас проделали в джунглях огромную дугу в 180 градусов и теперь возвращались туда, откуда пришли!　

Мы как раз остановились в крохотной деревушке, которую, судя по недостроенным хижинам, мы сочли новостройкой. Очевидно, мы прервали работу строителей, так как на мягкой земле остались свежие следы.　

Сбоку на бревне сидели Мурия и вождь Айхи-Оай; они чистили сахарный тростник своими острыми зубами и набивали рты сочной сердцевиной. Между очередными порциями они вполголоса обменивались короткими фразами. Хамфрис какое-то время задумчиво смотрел на них. Затем он вскочил на ноги.　

«Этот маленький дикарь нас обманывает! — сказал он яростным шепотом. — Я пойду, чтобы разобраться с ним».