Кровавые события в районе Кевеззи были спровоцированы свиньей с длинным рылом и костлявым хребтом (как сказали наши хозяева). Она ушла из деревни Тавиви и умерла у подножия обрыва, возвышающегося над усыпанным валунами ручейком, отделяющим Капатею от Кевеззи, района на севере. Когда хозяин свиньи нашел тушу, он чрезвычайно рассердился и нанял колдуна, чтобы узнать, кто убил животное.　

Не было ничего, что указывало бы на то, что кто-то убил свинью. На самом деле вполне вероятно, что она случайно соскользнула с крутого склона горы. Но, как и все горцы, ее владелец не верил в несчастные случаи или смерть от естественных причин. Для него могла быть одна причина — колдовство. И, согласно его убеждениям, есть только один способ бороться с колдовством, и для этого надо найти более могущественного колдуна.　

Шарлатан, которого он нанял, долго и задумчиво смотрел на труп свиньи, соскоблил несколько щетинок с ее спины и удалился в свою убогую хижину в деревне. Там он поместил щетину в миску с несколькими круглыми гладкими камешками, перьями какаду, несколькими дурно пахнущими листьями и маленькой человеческой костью, и покрыл все это грязью. Колдун положил глиняную миску в тлеющий костер и остаток дня просидел над ним на корточках, бормоча заклинания, которые произвели на владельца свиньи самое сильное впечатление — он нервно расхаживая взад и вперед перед хижиной колдуна.　

Наконец колдун поманил его к себе. Папуас согнувшись вошел в хижину через низкий дверной проем, неся в руке сетку из гибкой лозы, в которую он поместил сладкий картофель и сахарный тростник, обещанные в качестве платы. Колдун окинул сырую пищу оценивающим взглядом, прежде чем шепнуть своему клиенту, что свинья умерла в результате махинаций главного колдуна округа Кевеззи. Таким образом, он совершил две вещи одновременно: удовлетворил любопытство своего клиента и излил свою зависть и ревность к коллеге-сопернику.　

Хозяин свиньи, выскочив из хижины, истошным воем выдал жителям деревни информацию, которую сообщил ему колдун. Ему было до смешного легко разжечь страсти своих товарищей против жителей Кевеззи. Между двумя районами уже существовала своего рода неприязнь, но она проявлялась только в виде спорадических столкновений, в которых никто не погиб. Однако убийство свиньи расценивалось, как чудовищное преступление. Правда, обвинили только колдуна Кевеззи, но его односельчанам пришлось разделить с ним ответственность. Порешили, что если колдун не заплатит за «преступление» собственной жизнью, он будет страдать гораздо больше, если его родственники будут убиты.　

Итак, Капатеа кипел жаждой мести, а затем начал войну с Кевеззи. Вождь округа Капатеа не разделял безумие своего народа. Общеизвестно, что папуасская память очень коротка, но вождь не забыл, когда в последний раз Капатеа буйствовал. Трое белых и их черные дьяволы из полиции приложили к этому руку. Они построили аванпосты в этом районе и жестоко наказали Капатеа, выгоняя людей из их укрытий, стирая с лица земли их деревни, выкорчевывая их огороды и убивая их «палками, изрыгающими огонь», пока в отчаянии папуасы не сдались и не пообещали быть мирными. Сын вождя был одним из тех, кого забрали, как одного из главарей, и он не вернулся. Так что у вождя не было желания понести еще раз подобное наказание.　

В любой такой ситуации, будь то среди цивилизованных рас или среди дикарей, всегда можно найти лидера, готового выполнять волю народа. Такого человека папуасы Капатеа нашли в лице Япице, жителя села Тавиви. И какой это был　прирожденный руководитель! Хотя он не мог лишить старого вождя его наследственного титула, Япице узурпировал все его полномочия и фактически сам стал вождем. Он быстро собрал свои силы и переправился через реку в Кевеззи. Там он отказался от скрытой войны и засад, которые характерны для боевых действий в Новой Гвинее, и атаковал открыто. Он заставил своих воинов идти ночью, несмотря на их страх перед злыми духами тьмы и вопреки всем этическим нормам и правилам их народа, а на рассвете напал на жителей Кевеззи и обратил их в бегство. Вскоре деревни Кевеззи, которые усеивали покрытые травой отроги гор, залились кровью.　

Разрушенные хижины и разграбленные огороды указывали маршрут, по которому прошли захватчики, а их торжествующие крики и песни, доносившиеся с вершин, на которых они расположились лагерем, ежедневно свидетельствовали о людоедских оргиях над телами мертвых папуасов Кевеззи, в то время как охваченные ужасом выжившие бежали в джунгли, чтобы скрыться.　

Вскоре на многие мили вокруг горцы узнали даже самые мельчайшие подробности того, что происходило — из хвастливых и насмешливых криков капатейцев, которые доносились через пропасти до друзей и врагов; и из жалких просьб кевеззийцев, чтобы эти дружественные им племена пришли и помогли изгнать врага. Мирные жители передавали новости тем племенам, которые из-за дальности расстояний не могли слышать сами, и, таким образом, по «телеграфу джунглей» весть о кровавых расправах постепенно просачивалась в предгорья, затем на равнины Мекео и, в конце концов, на побережье и, достигнув магистрата Коннелли в Кайруку.　

На следующий день мы стояли по колено в скошенной траве, которая окаймляет склон, на котором построена деревня Пополиата, и смотрели через долину на Капатею. На противоположном склоне стояли двести или более капатейцев, и наши бинокли показали, что это были в основном мужчины, и среди них было только несколько подростков. Ни женщин, ни детей не было видно, мужчины и подростки были вооружены. Даже на таком расстоянии мы могли различить луки, копья и дубинки.　

Эти папуасы расположились на валунах вдоль гребня хребта. Не было заметно волнения, не слышно громких криков через ущелье к Пополиате, хотя мы знали, что их зоркие глаза, натренированные видеть на большие расстояния, уже оценили наши силы. Было ли это ловушкой, в которую они хотели завести экспедицию, проявляя видимое безразличие к белому человеку? Внезапно Хамфрис вспомнил, что один констебль хвастался, что говорит на капатеанском языке, и позвал его.　

«Они говорят — иди сюда и не бойся», — сказал Майкели на английском языке, которым он гордился.　

Целых пятнадцать минут он пел через пропасть капатеянам и слушал их ревущие ответы. После такого приглашения (а может это был вызов?), Хамфрису ничего не оставалось, как идти вперед. Если бы он не пошел, то страх папуасов перед правительством и престиж белого человека в Капатее исчезнут. Но если бы он пошел вперед, то какая у него была уверенность, что, когда мы пойдем вверх по противоположному склону, цепляясь, как мухи, за уступы, капатеяне не столкнут на нас эти валуны с края хребта?　

Как только мы спустились со стороны Пополиаты и начали восхождение к Капатее, полицейские осторожно поднимались впереди. Только напрягая все силы, цепляясь пальцами рук и ног в расщелины и хватаясь за каждый корень, за каждый пучок травы, мы все-таки карабкались. Наши винтовки болтались у нас за спиной. Против этих валунов винтовки были бесполезны. Если бы капатеанцы начали боевые действия, любого из нас могло бы спасти только чудо, но полиция не дрогнула. Неуклонно они шли вверх, вверх, вверх.　

Капатеанцы подошли к краю ущелья, откуда они могли сверху наблюдать за нами. Но они не пели, не смеялись и не проявляли никакого волнения. В сотне ярдов от вершины мы остановились, чтобы перевести дух и дождаться, когда носильщики, мужественно борющиеся со своими грузами, догонят нас.　

Внезапно дикари на вершине хребта зашевелились. Инстинктивно полицейские потянулись за винтовками.　

«Спокойно!» — резко крикнул Хамфрис, и полицейские заняли более удобные позиции и стали ждать, что уготовила им судьба.　

Но атаки не было. Группа наверху просто расступалась, чтобы пропустить двух мужчин.　

Один был гигантом, образцом мужественности с огромными выпуклыми мускулами, которые колыхались под его черной кожей. Он был обнажен, если не считать набедренной повязки, сделанной из мягкого древесного волокна. Его плечи были расправлены и широки, что резко контрастировало с обычной сутулостью среднего горца. На голове у него был яркий головной убор из перьев какаду, переплетенный с его густыми волосами, знак отличия человека, который убивал. Только тот, кто обладал огромной силой, мог согнуть лук, который он нес, или метнуть его тяжелое копье. Его взгляд, когда он приблизился, был надменным и дерзким, а его осанка была почти царственной.　

За ним, прихрамывая, шел жалкий человечек, чьи физические недостатки явно бросались в глаза, когда он остановился рядом с гигантом. В нем было не больше пяти футов роста; он был худ, а на ногах у него были незаживающие язвы, которые, казалось, причиняли ему сильную боль. Его яйцевидная голова была покрыта туго заплетенными волосами, но без украшений, а глаза под довольно высоким лбом были водянистыми.　

Здоровяк протиснулся сквозь полицейских, явно игнорируя их, как будто их вообще не существовало, и подошел прямо к магистрату. Он приветственно протянул руку в манере белых людей, с которыми он, должно быть, когда-то соприкасался, и не предложил объятий, которыми горные дикари приветствуют желанных гостей.　

Затем, стукнув себя в грудь сжатыми кулаками, он объявил о себе: «Айхи-Оай» и небрежным взмахом руки как бы представил своего ничтожного спутника. Магистрат потянулся, чтобы взять вялую руку, которую протянул маленький человек, и был удивлен, услышав обращение к себе на мотуанском языке.　

«Вождь Айхи-Оай приветствует тебя, белый хозяин, — сказал он. — Я Мурия», — добавил он так, как будто эта последняя фраза не имела большого значения.　

Мотуанский язык — это прибрежный диалект, используемый белыми жителями Новой Гвинеи при обращении к чернокожими, с которыми они часто контактируют. Удивительно, что этот папуас вообще знал и помнил этот язык, и для нас это было еще более удивительным.　

«Я провел в тюрьме Хануабада (Порт-Морсби) много лун», — был ответ.　

Это объясняло его знание языка. Когда заключенный отбывает свой срок, правительство ставит перед собой задачу репатриировать его в родную деревню. Мы почувствовали, что удача снова благоволит нам. Неожиданная способность Мурии помнить Мотуан дала нам ценного союзника в предстоящей задаче.　

Тогда мы воздержались от дальнейших вопросов. Уже грохот грома среди окутанных туманом горных вершин предупредил, что приближается буря, и Хамфрис объявил о своем намерении добраться до ближайшей деревни и разбить там лагерь. Мурия кивнул, коротко поговорил с вождем и повел нас к вершине и вдоль узкого гребня, в то время как Айхи-Оай выкрикнул команду, которая заставила его воинов прыгнуть вниз по склону, чтобы помочь утомленным носильщикам.　

На расчищенном пространстве между деревенскими хижинами уже были установлены шесты для возведения палаток, ждали большие стебли бамбука (вместо ведер) с пресной водой, а на полудюжине костров варился сладкий картофель. Мы с удовлетворением отметили эти приготовления для лагеря белого человека. Как бы то ни было, все говорило нам, что эта деревня, по крайней мере, не опасается нашего прибытия и мы вполне можем рассчитывать на ее помощь. Но Хамфрис покачал головой, озадаченный тем, что не где бы то ни было, а в Капатее, где руки папуасов залиты кровью, вдруг приветствуется должностное лицо правительства.　

Той ночью, после того как буря утихла, он сел у своего костра и попытался выяснить, в чем дело, расспросив Мурию, в то время как вождь Айхи-Оай сидел рядом со своими людьми и слушал. Иногда Мурия переводил для своих товарищей, и их ухмылки свидетельствовали о том, что они одобряют то, что он говорил.　

Мурия, как выяснилось, был заключен в тюрьму за участие в беспорядках, которые привели предыдущий карательный патруль в Капатею. Мы думали тогда, что поняли, почему этот слабый, ничтожный человечек был одним из тех, кого его племя выдало как убийцу. Бесполезный воин, он был принесён в жертву вместо более доблестного человека, чье военное мастерство могло быть использовано и далее.　

«Мурия, — спросил Хамфрис, — ты знаешь, почему я здесь?»　

«Да, хозяин, — последовал готовый ответ, — это обычай правителей ходить по деревням».　

«Капатея, — строго сказал Хамфрис, — ведет войну с Кевеззи. Правительство очень недовольно этим».　

В глазах маленького каннибала появилось удивление.　

«Люди Кевеззи убили свинью, принадлежащую Капатее, и Капатея отомстила», — сказал он.　

Для него это был решающий аргумент, который оправдывал все.　

«Про свинью я все знаю, но правительство запрещает кровавую месть».　

Магистрат даже не пытался оспорить справедливость иска Капатеи. Вера в то, что свинья священна для своего владельца, слишком долго была частью горного кодекса, чтобы ее можно было разрушить одним ударом. Это дело должно быть исправлено долгим и терпеливым воспитанием, и арест и наказание зачинщиков погромов в Кевеззи были первым шагом.　

Белый человек заставил Мурию подробно рассказать о смерти свиньи и мести Капатеи.　

«Но теперь все кончено, господин, — сказал Мурия. — Люди Капатеи снова разошлись по своим деревням».　

«Дело не будет окончено, пока на человека, возглавившего кровавую расплату, не будут надеты наручники, — мрачно возразил Хамфрис. — Где Япице?»