Найти тропу для себя оказалось не простой задачей. Мы шли на восток, пока не вошли в район Керепи, который был достаточно цивилизован, чтобы оправдать наши планы по реорганизации там нашей экспедиции, отправке домой ненужных носильщиков и подготовке к походу в Капатею, чтобы выследить Япице, «горного дьявола».　

Чтобы добраться до Керепи из Кайвалы, потребовалось несколько дней тяжелого пути, хотя прямое расстояние, вероятно, не превышало двенадцати-пятнадцати миль. Несомненно, были такие тропы, по которым мы могли бы пойти более прямым маршрутом, но мы не могли их найти, а туземцы не были склонны помогать нам в этом. Таким образом, мы сделали единственное, что можно было сделать в таком случае, — прорубили себе тропу в джунглях.　

В Папуа прокладывать собственный путь означает, что вы прокладываете курс по компасу и придерживаетесь его, продираясь через заросли. Огромными мясницкими ножами полицейские рубили подлесок, расчищая дорогу, достаточно широкую, чтобы могли пройти два носильщика с шестом, на котором висели их две ноши по пятьдесят фунтов каждая. Это очень утомительная работа, и мы очень медленно двигались вперед.　

Там, где джунгли настолько густые, что приходится прокладывать тропы, опасность от нападения дикарей невелика, поэтому мы несколько ослабили дисциплину, позволив носильщикам собираться небольшими группами, пока они ждали, когда полицейские прорубят дорогу.　

Потом мы наткнулись на протоптанную тропу, которая, казалось, вела в правильном направлении, и свернули на нее. Сразу же, когда мы попытались снова организовать нашу колонну и вернуть нашу полицию к ее основной обязанности — обеспечить защиту экспедиции, мы обнаружили, что что-то, к сожалению, пошло не так. Наши носильщики стали наглыми и неуправляемыми, а тот факт, что одни из них были прибрежными, а другие из предгорий Мекео, привело к резкому расколу между ними. За те три-четыре дня, что их не контролировали, у них было достаточно возможностей для того, чтобы их племенные различия проявились и у них развилась отчетливая неприязнь друг к другу.　

Любая попытка сформировать из них плавно работающую машину стала похожа на попытку смешать масло и воду. Это невозможно. Ни один прибрежный человек не стал бы нести один конец шеста, если бы на другом конце был мужчина-мекео. Каждая фракция пыталась переложить более неудобные для переноски грузы на другую. Они не ели вместе и ревниво высматривали признаки фаворитизма к той или иной группировке с нашей стороны. После двух-трёх драк между отдельными носильщиками взаимная вражда усилилась.　

«Это не годится, — сказал мне Хамфрис. — Мы должны разделить их на две группы. Ты и половина полиции возьметесь за одну, а я займусь другой. На тропе обе группы будут следовать раздельно, а в лагере все должны собраться в одном месте для защиты».　

Носильщики мекео показались мне наименее опытными при работе в джунглях, потому что предгорные люди быстрее шли по пересеченной и каменистой местности, в целом были более послушными и по утрам всегда выходили вперед. Белому легче было вести за собой, чем замыкать тыл с необходимостью подгонять отстающих, ухаживать за заболевшими и следить за тем, чтобы строй не слишком растянулся. Белый, идущий во главе колонны может установить темп ходьбы по своему усмотрению; наблюдение за возможными засадами, принятие решений относительно курса, по которому следует идти — это сравнительно легкое времяпровождение.　

Тот факт, что только немногие из носильщиков мекео понимали мотуанский язык, а прибрежные папуасы не только хорошо знали его, но и хорошо понимали английский язык, в конце концов послужил тому, что мне было поручено командовать последними. Следующие несколько дней надолго останутся в моей памяти полными испытаний и невзгод. Во всяком случае, боясь гор, страдая от синяков и болей в мышцах, носильщики племен вайма и кивори сделали мою жизнь невыносимой. Они замедляли темп, притворялись больными, делали вид, что не понимают приказов, и каждый раз использовали в своих интересах и полицейских и меня.　

В Папуа есть закон, согласно которому белый человек не может наказывать черного, и каждый цивилизованный туземец знает его и быстро сообщает чиновникам о его нарушении, так что у магистрата не остается другого выбора, кроме как оштрафовать нарушителя. Даже губернатор Мюррей счел нужным внушить мне, что только в крайнем случае я должен прибегать к кулаку или палке в отношениях с носильщиками. Поэтому я тщательно воздерживался от прикосновений к папуасам даже в случае явного повода; и, хотя я пытался быть справедливым с ними, мне приходилось быть настолько суровым и непреклонным, насколько мог. До того времени у меня не было особых хлопот, так что туземцы смотрели на меня как на загадку. Очевидно, они взялись решить ее, сделав все, чтобы вывести меня из себя до предела, просто чтобы посмотреть, смогу ли я что-нибудь им сделать.　

Однако предел был достигнут в один прекрасный день, когда крупный мужчина из племени вайма не обратил внимания на неоднократный приказ двигаться. Он сидел на своей поклаже, глядя в джунгли с отсутствующим выражением лица. Его товарищи внимательно наблюдали за развитием ситуации.　

Я подошел к нему. «Вставай» — тихо сказал я. Он проигнорировал приказ. Я схватил шест, к которому был привязан его груз, и швырнул на землю. Его товарищи завопили от возмущения. Он мгновенно вскочил с короткой дубиной в руке, его лицо было искажено яростью. Он размахивал дубинкой, словно собираясь поразить меня, немедленно мой кулак угодил ему прямо в челюсть, и дикарь был нокаутирован.　

«Ты дурак, — сказал я совсем негромко. — В следующий раз я разобью твою чертову голову».　

Когда я обернулся, другие носильщики подбирали свои грузы, а затем пошли по тропе, поддерживая вполне приемлемый темп ходьбы.　

Констебль Денго, мой ординарец, оказался в своем роде психологом. В тех редких случаях, когда мне казалось, что у меня будут неприятности с носильщиками, он громко спрашивал:　

«Хозяин, я разобью их чертовы головы?»　

Это всегда срабатывало.　

Хамфрис долгое время не знал об этом инциденте, пока однажды, озадаченный тем, что я легко добивался послушания от усталых, угрюмых людей, которых не могли сдвинуть с места все его угрозы, он спросил Айци-Куа, нашего воспитанного в миссии слугу, о причине.　

«Когда гвинейский человек не слушается мисту Тэйлора, миста Тэйлор сходит с ума, — сказал Айци-Куа. — Когда мист Тэйлор сошел с ума, он ударил гвинейского человека… Гвинейский человек лежал и ничего не понимал. Так было два раза. Теперь человек давно все понимает. Люди боятся, что мист Тэйлор снова сойдет с ума. Лучше делать то, что он говорит».　

«Два раза? — эхом отозвался я, когда Хамфрис повернулся ко мне, — Я ударил только одного человека».　

«Понятно, — согласился он, когда я рассказал ему об инциденте. Это объясняет, почему он не подал жалобу мне как　мировому судье. Но Айци-Куа настаивает, что это произошло дважды».　

К нашему удивлению, мы тогда узнали, что мне приписали непреднамеренный нокаут в Кепололи, когда я бросился, чтобы остановить бегство наших носильщиков, споткнулся и падая, ударил одного из их лидеров головой в грудь, сбив его с ног.　

* * *　

Эпизод с паводком показал мне опасность следования за любым горным ручьем вдоль русла, если только берега не позволяют быстро и легко карабкаться наверх.　

Человек во главе нашей второй колонны, в которую входили мои люди из племен вайма и кивори, не заметил, что свежесломанная ветка (знак, оставленный первой колонной) лежит поперек более широкой из двух троп. Этот знак должен быть расценен нами, как «шлагбаум», закрывающий широкую тропу и указывающий, что нам следует идти по узкой тропе. Человек откинул ветку, и никто не заметил ошибки, мы двинулись по широкой тропе, и полдень застал нас заблудившимися в джунглях. Мы были с лагерным снаряжением, но без еды, а первая колонна с едой, но им нечем было защитить мешки с рисом от ливня, который грозил вот-вот начаться.　

«Спускайтесь вниз к ручью, — приказал я. — Мы пойдем по нему вверх по течению, пока не дойдем до удобного места для лагеря, а потом установим палатки. Первая колонна, когда увидит, что мы к ним не присоединились, будет знать, что мы остановились где-то на берегу ручья и найдет нас. Так было договорено в случае, если колонны потеряют друг друга».　

Мы легко добрались до реки и спустились к ее руслу между крутыми берегами. Я был уверен, что за поворотом берега будут более пологими, и мы сможем установить там палатки раньше, чем начнется дождь.　

Но тут начался настоящий ливень. Через несколько минут крошечная струйка воды в русле ручья поднялась до щиколотки, затем до колена, а прямо над нашими головами образовались потоки, стекающие по крутым склонам оврага. Мы бросились вверх по круче, и последний из наших носильщиков едва успел выбрался из наполняющегося водой оврага по крутому склону. Вскоре палатки были поставлены на быстро расчищенном от кустов пространстве, и мы с нетерпением ждали прибытия другой колонны.　

Через некоторое время первая колонна действительно появилась, но на другом берегу этого ручья, и между нами стремительным потоком бежала глубокая вода, которую, казалось, не могло преодолеть ни одно человеческое существо из-за валунов, о которые поток разбивался!　

Дождь не собирался прекращаться, рис намок, и без еды для носильщиков мы не могли двигаться вперед. Каким-то образом мы должны были объединиться. Капрал Сонана знал, что делать. Он раздал топоры, и полицейские срубили очень высокое дерево четырех футов в диаметре и перекинули мост через ручей. На другой стороне Хамфрис заставил своих носильщиков строить укрытия из ветвей и подлеска, и лишь небольшая часть риса была повреждена.　

«Хорошая работа, Сонана, — сказал Хамфрис, следуя за своими людьми по импровизированному мосту».　

«Да, господин», — ответил капрал, отсалютовал и удалился.　

Услышав крики несколько минут спустя, мы высунули головы из палатки, чтобы посмотреть, что происходит. В разлившемся потоке, играя, как множество морских свиней, ныряя и брызгаясь, не обращая внимания на валуны, полицейские избавлялись от пота, вызванного их трудами по валке дерева!　

Полицейские достаточно легко поднялись на крутой берег, но едва успели остановить то, что грозило перерасти в серьезное столкновение между двумя группами носильщиков. Из-за нехватки места палатки папуасов были поставлены бок о бок, и теперь они дразнили и оскорбляли друг друга.　

Примечательно, что причиной этой перепалки был деревенский констебль Кайва из Майпы. Начав с высмеивания прибрежных людей за то, что они перешагнули сломанную ветку, которой была «закрыта ложная тропа», он закончил, дав понять, что, когда мы доберемся до Капатеи, его «друг Япице» с его помощью, полакомится прибрежными носильщиками.　

У Хамфриса уже появилось подозрение, что констебль Кайва не полностью отказался от каннибализма. Он был слишком дружелюбен с некоторыми горцами-людоедами, которых мы встречали, в определенной степени знал их язык и был тем, кто указал нам точное место, где был убит и съеден золотоискатель Макинтош. Кроме того, он постоянно рассказывал про это дело, добавляя подробности, которые мог знать только очевидец.　

На прямой вопрос о его знакомстве с Япице констебль ответил отрицательно и настаивал на том, что он выдумал рассказ только для того, чтобы сбить с толку «прибрежных» носильщиков.　

«Он лжет, — решил Хамфрис. — Он слишком тщательно старался объяснить, почему не может знать Япице. Я не удивлюсь, если выяснится, что они были хорошими компаньонами».　

Про это мы, однако, умолчали, потому что были рядом с Керепи, и Хамфрис мог отправить Кайву домой и, таким образом, избавиться от него, если бы он дал повод к предательству с его стороны.　

Во втором селе Керепи нас согрело яркое солнце, которое позволило нам расстегнуть рюкзаки и просушить снаряжение.　

«Теперь нам понадобится только шестьдесят носильщиков, — сказал Хамфрис после того, как были сформированы и переуложены новые пятидесятифунтовые грузы. — Я оставлю с нами носильщиков Мекео, а „прибрежных” отправлю домой».　

Пара полицейских может сопроводить их через Керепи в Каруаму, а оттуда они в целости и сохранности доберутся до дома сами.　

Но когда мы пришли считать носильщиков, людей из Мекео оказалось меньше, чем нам было необходимо. Из «прибрежных» пришлось задержать четверых, а также Найми, полицейского повара, который не имел близких привязанностей дома и скорее наслаждался походом, не имея тяжелой ноши.　

Сначала мы призвали добровольцев. Но папуасы племен вайма и кивори выстроились в очередь, чтобы получить свою зарплату и сдать топоры и ножи. Ни один из них не шагнул вперед. Носильщики Мекео улюлюкали и издевались над ними, высмеивая их трусость.　

Деревенскому констеблю Упи-Уме из Кивори было приказано выбрать четырех своих товарищей, чтобы они остались с нами. Он отказался, заявив, что кого бы он ни выбрал, они и их семьи навсегда сделают его жизнь в деревне невыносимой.　

С выражением отчаяния на лице этот деревенский констебль снова повернулся лицом к строю. То, что он сказал, я не мог уловить, но позже мне рассказали, что он рассказывал им историю их племени, уговаривал, умолял, угрожал, и требовал, чтобы вызвались четверо добровольцев. Никто на уговоры и угрозы не поддался.　

«Хозяин, — сказал Упи-Уме, повернувшись к магистрату со слезами на глазах. — я не могу сделать то, что ты просишь. Мои люди верят, что я верну их домой в целости и сохранности. Я не могу выбрать четырех и отправить их　на смерть. Кто-то другой должен выбирать. Вместо этого я отправлюсь в тюрьму».　

Затем он медленно снял с шеи медную цепочку со своим должностным знаком, снял с талии красный пояс и положил их у наших ног. Снимая форменную куртку, он несколько замешкался с пуговицами.　

Тут же четверо мужчин сделали шаг вперед.　

«Мы идем», — сказали они.　

Затем они собрались вокруг плачущего констебля и попытались его утешить.　

«Кто эти четверо?» — спросил я.　

Взмахом руки деревенский констебль откинул куртку в сторону.　

«Хозяин, — сказал он гордо, — они мои кровные братья».　

Глядя на этих его братьев и признавая в них злейших смутьянов во всей прибрежной шайке, я сомневался, сможем ли мы извлечь пользу из их самопожертвования ради спасения чести их сородича. У Упи-Умэ, возможно, были такие же сомнения. Во всяком случае, когда другие прибрежные люди, получившие деньги и счастливые, отправились в путь, он сидел на небольшом холме и смотрел на них задумчивыми глазами.　

«Счастливого пути» — сказал Хамфрис, но Упи-Уме покачал головой.　

«Мои братья остаются. Я тоже остаюсь, — сказал он. — Если я не останусь, они могут столкнуться с большими опасностями. Я иду с ними».　

Но Хамфрис был непреклонен.　

«О твоих братьях мы позаботимся. — сказал он. — Теперь, когда твоих людей больше нет, ты мне не нужен. Иди с ними».　

Медленно Упи-Умэ поднялся, подошел к четверке стоявших в стороне и обнял их. Затем он развернулся, свел ноги вместе, поднес ладонь ко лбу в знак приветствия и последовал за остальными. Но когда он шел, я видел, как слезы катились по его щекам, и все его тело сотрясалось от судорожных рыданий.　

Папуас до крайности ребячлив в том, что касается его эмоций.　

Из этого инцидента мы узнали и еще одну вещь. Люди повсюду, будь они белыми или черными, цивилизованными или дикарями, восхищаются храбростью других. После этого мужчины Мекео приняли этих четырех прибрежных папуасов, больше не дразнили их и, если уж на то пошло, отдали им самые удобные для переноски грузы. Носильщикам мекео не было причины гордиться походом с нами в неведомые области, ибо для них горы не были страшны. Но они поняли, что, добровольно идя вперед, четыре брата Упи-Умэ растоптали врожденные в них страхи и показали, из чего они сделаны, и за это их приняли в свою среду.　

Что касается четверки кивори, то с того дня они стали другими людьми, уже не угрюмыми и дерзкими, а быстро исполняющими то, что им говорят. Ибо они держали в своих руках честь своего брата и доброе имя всего своего племени.