Там, в предгорьях, не дома, а среди людей, с которыми ему было не по себе, Пайе считали полным ничтожеством. Таким он казался и нам. Но как только мы начали забираться на возвышенность, он вдруг снова обратил на себя внимание. Он по-прежнему обходил нас, белых людей, после своего ужасающего опыта в фотопалатке, но среди других туземцев он начал важничать и, казалось, довольно гордился своей способностью разговаривать с горцами и получать от них отборные кусочки еды, которые никто из других не мог получить. Он также, казалось, гордился тем, что был в горах нашим переводчиком.　

Его презрение к нашим усилиям во время подъемов по крутым горным склонам, к осторожности, с которой мы переходили по бревна через глубокие трещины в горах, к тому, как мы дрожали, когда с какой-нибудь высокой точки заглядывали в глубины пропастей под нами, не вызывало у нас сомнения. Парень был гибким и проворным, легко преодолевал почти отвесные склоны и спускался с головокружительной скоростью, которую мы не могли себе позволить. Если носильщик видел гроздь орехов бетеля, висевшую высоко на дереве, и пытался неуклюже карабкаться за ней, Пайе презрительно усмехался, быстро взбирался на дерево и срывал ее.　

Он, кажется, понял, каким образом высота влияет на нас, белых людей, и намеренно ставил нас в тупик. Я помню один случай, когда мы взобрались на отрог на две тысячи футов (600 м) выше ручья и обнаружили, что в верхней части ширина гребня меньше восемнадцати дюймов (46 см), а с другой стороны склон гребня также круто обрывается. Почти в обмороке от напряжения, даже не стараясь устоять на узкой «стене» и с кружащейся головой, я оседлал гребень, свесив каждую ногу в пространство по обе стороны, и наклонился вперед, чтобы не смотреть вниз. Через несколько секунд я восстановил контроль над собой и поднял голову. Менее чем в пяти ярдах от меня стоял Пайе, его пятки стояли на хребте, а пальцы ног свисали над краем, и он смотрел куда-то в пространство с сардонической ухмылкой на лице. Я невольно вздрогнул и резко заговорил с ним, жестом показывая, чтобы он прекратил подобную эквилибристику. Он пронзительно засмеялся и чуть отодвинулся, но оставался так близко к краю, что я каждую минуту ожидал, что он оступится и разобьется о скалы далеко внизу.　

^{Папуас-горец}

Это был уже другой юноша, немного старше прежнего Пайе, теперь, наконец, он приоткрыл новую грань своей натуры.　

Покинув Керепи, мы рано разбили лагерь в убогой деревушке, жители которой предпочли игнорировать нас. Так обычно случалось, когда мы неожиданно натыкались на одну из этих деревень. Слишком малочисленные, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление, люди не убежали, но погрузились в угрюмость или в страх — я точно не знаю во что. Возможно, они знали тщетность противодействия нам и смирились с любой судьбой, которую рисовало их воображение.　

Внезапно далеко внизу по склону горы раздался пронзительный торжествующий крик. Мы слышали его с интервалами в течение нескольких минут, прежде чем в поле зрения появилась фигура, быстро бегущая по узкой тропе к деревне. Когда человек приблизился, это оказался юноша, и его глаза горели возбуждением. Он бросился в деревню и нырнул в одну из хижин. В следующий момент он снова вышел, а на голове у него был большой пучок перьев казуара.[11]　

Парень гордо расхаживал взад-вперед перед своими товарищами, а затем был приглашен на место у костра. Сидящие не обменялись ни словом, но всем стало понятно, что юноша стал мужчиной. Где-то в джунглях он отнял человеческую жизнь, заслужил право на головной убор убийцы из перьев и право на брак. Но была ли его жертва мужчиной, беспомощным ребенком или дряхлой старухой, нам так и не суждено было узнать. Для него и его народа это не имело значения. Он убил кого-то, и этого было достаточно.　

Но я совершенно уверен, что после того, как мы ушли, жители деревни оживились, вышли, принесли тело жертвы и содрали с него кожу, приготовив труп к зажариванию на раскаленных камнях, как это принято у них. Во всяком случае, на следующий день ветер донес до наших ушей «песню пира», а из других деревень на вершинах раздавались другие песни, тоже звучавшие радостно. Также мы слышали плач из одной деревни, который длился всю ночь и следующий день. Папуасы, которых мы оставили в деревне, пели, потому что были сыты. Их друзья тоже пели, потому что им прислали части жареного тела — ногу, руку или кусок туловища с рукой или ногой для вождя, единственного человека, который по обычаю горных племен может есть ногу или руку. Плач был в деревне жертвы, и если еще не существовало вражды между деревней убийцы и деревней убитого, то она зародилась в тот день, и началась очередная из бесчисленных кровавых междоусобиц Папуа.　

Я также не сомневаюсь, что в ту самую ночь раскрасневшийся и ликующий молодой убийца обрел себе пару, первую из нескольких жен. Если такое произошло, то именно она сделала предложение, и он согласился, потому что отказ означал бы избиение от рук ее родственников за то, что он «опозорил» ее. После пира они встретились на опушке джунглей, и она сопровождала его в его ночь, скрепив сделку и возложив на него обязательство платить за нее родственникам свиньями, оружием и дорогими туземному сердцу безделушками, после чего стала возделывать его огороды, готовить ему пищу, рожать ему детей, выступать в качестве вьючного животного и делился своими чувствами с другими женщинами, которых он мог получить таким же образом.　

В тридцать она станет бабушкой, а в сорок старухой, если доживет. Он, если переживет своих врагов и махинации колдунов, к тому времени станет дряхлым старым патриархом, больше не пригодным для охоты или войны и слишком дряхлым даже для того, чтобы участвовать в советах своей деревни.　

Вид того, как этот другой юноша добивается права стать мужчиной, казалось, возбудил в Пайе зависть. Он сердито смотрел на «счастливца» и однажды, когда они сблизились, зарычал на него, как дикое животное. Эти знаки не ускользнули от внимания Хамфриса, и он предупредил нас, чтобы мы были осторожны с подростком.　

^{Малая деревня в горах Новой Гвинеи}

«Вполне вероятно, что он попытается испытать «удачу» на одном из нас», — предположил магистрат. — Не позволяйте ему скрыться и унести что-нибудь из нашего имущества, но не причиняйте ему вреда, если в этом нет необходимости».　

Той ночью, когда мы застали Пайе, торгующегося с горцами, а затем завладевшего тяжелым луком и пригоршней стрел, Хамфрис тихонько отвел Форнье в сторону и предупредил его, чтобы тот держал племянника рядом с собой, и в то же время велел полицейским наблюдать за ним. Пайе созрел для убийства.　

Однажды днем мы поднялись в крохотную деревушку во время сплошного ливня, который сделал путь чрезвычайно опасным, а наша промокшая одежда стала в высшей степени неприятной. Стремясь укрыться и согреть свои продрогшие　тела сухой одеждой из водонепроницаемых сумок, мы, трое белых, взяли с собой двух полицейских и двинулись впереди нагруженных носильщиков.　

«Это ад, — выдохнул Хамфрис, когда мы остановились, чтобы перевести дух на краю спутанной массы деревьев, искусно поваленных поперек тропы, чтобы помешать продвижению врагов. — Вы, ребята, старайтесь ступать осторожно. Сломанная нога здесь означает почти верную смерть. Будет почти невозможно нести кого-либо на носилках. Насколько мне известно, такой случай был только однажды, когда полиция Чиннери доставила беднягу на берег после того, как ему сломали ногу. Он так никогда полностью и не поправился, а его волосы поседели от страданий, когда он попал в больницу Морсби».　

«А другие, кто получил ранения здесь, что стало с ними?» — спросил Даунинг.　

Хамфрис не уточнил, но добавил:　

«Я считаю, что смерть будет предпочтительнее страданий или обременения остальных участников группы. Если вы готовы, то пойдем».　

Мы повернулись и обнаружили, что Пайе последовал за нами, когда мы оставили позади остальных. За несколько дней угрюмость подростка усилилась. Он держался в стороне от всех, даже от дяди, и, видимо, о чем-то размышлял. Он отказывался идти к костру, чтобы получить свою долю вареного риса, а когда миску ставили перед ним, либо сердито смотрел на нее и не прикасался к ней, либо швырял ее в кусты. Хамфрис поймал его на этом и, поскольку еда — самое ценное, что есть в Новой Гвинее, резко ударил его палкой. Затем он позвал Форнье и спросил, что с Пайе.　

«Хозяин, — сказал старый констебль, — он говорит, что ему надоело есть рис. Он проголодался и хочет настоящей пищи „булла-мау“».　

Среди гор инстинкт каннибала проснулся в парне и проявил себя со всей силой. Если можно было что-то заключить из его частого показа перьев в сетчатой сумке, он созрел, чтобы осуществить свое первое убийство. Но кроме секретных указаний полиции следить за юношей, Хамфрис не предпринял дальнейших действий и не обращал на него ни малейшего внимания.　

Теперь, когда мы перебрались через бревна, перекинутые через очередной овраг, и направились к деревне, Пайе исчез. Это казалось убедительным доказательством того, что мы были правы в нашем подозрении. Стало ясно, что он был знаком с этой страной и что в деревнях вокруг нас жили его соплеменники. Поэтому мы не удивились, когда добрались до деревни и обнаружили Пайе, сидящего среди туземцев у костра и яростно жующего сахарный тростник. Прием, который мы получили в деревне, нас озадачил. Ни женщин, ни детей не было видно. Мужчины игнорировали наше присутствие и не смотрели в нашу сторону. Ни один вождь не вышел, чтобы предложить нам дружеские объятия, и никто не предложил сахарного тростника, сложенного рядом. Дикари просто сидели у своего костра в угрюмом молчании и не проявляли к нам никакого интереса, и Пайе тоже.　

Мы быстро обнаружили, что деревня не подходит для лагеря, даже если бы нам было необходимо остаться здесь на ночь. Это была всего лишь деревушка в лучшем случае из полудюжины хижин, а грунт внутри частокола представлял собой размытую дождями грязную трясину. Итак, мы, не останавливаясь, прошли между хижинами к другим воротам, оставив полицейского встретить носильщиков, когда они сюда подойдут, а сами устало брели вдоль хребта в поисках кусочка ровной земли, на которой можно было бы разбить наши палатки.　

С вершины того же хребта в миле отсюда нас манила группа соломенных крыш. Добравшись до места, мы обнаружили большую деревню, но безлюдную. Нет никаких сомнений в том, что недружественные папуасы, которых мы только что покинули, когда-то населяли ее и что они покинули его по одной из бесчисленных тривиальных причин, влияющих на поведение этих дикарей. Возможно, их было слишком мало, чтобы защитить такое большое селение, возможно, какой-то колдун проклял его. возможно, место имело зловещие ассоциации, и туземцы не хотели, чтобы им постоянно напоминали об этом. Какова бы ни была причина, мы были только рады отсутствию жителей, а палатки, мешки с вещами и ящики с едой, которые какой-то заботливый полицейский поместил во главе колонны носильщиков, встретили аплодисментами, когда они появились.　

У нас было принято каждую ночь пересчитывать людей, чтобы выяснить, не пропал ли днем какой-нибудь носильщик. Мы не опасались нападения, так как нас было много, но вполне можно было ожидать, что враждебные туземцы проберутся сквозь кусты параллельно тропе и зарежут всякого, кто отстанет от колонны. Это можно было сделать быстро и так тихо, что никто не заметит, даже если это произойдет всего в нескольких ярдах от вас. Внезапно из засады могло вылететь тяжелое копье, стрела воткнуться в спину, а затем — добивающий удар деревянной дубиной; и все это в тишине, пока колонна удаляется от отставшего бедолаги, теперь неподвижно лежащего на тропе.　

В этот вечер мы недосчитались одного человека. Пропавшим был Пайе. Но никто не беспокоился о нем, потому что там, где мы видели его в последний раз, он, по-видимому, был среди друзей. Без сомнения, он проведет с ними ночь и объявится к тому времени, когда мы будем готовы идти дальше. Если Форнье и расстроился, то не подал виду. Как и большинство туземцев, он принимал все с невозмутимостью.　

Если деревня, где мы оставили подростка, хранила молчание, когда мы проходили сквозь нее в тот день, ее мужчины наверстали упущенное той ночью. Больше часа они возбужденно пели со своего возвышения, и им отвечали со всех сторон. Никто из нас не мог понять их языка, но протяжное «уф, уф», которым, казалось, заканчивался каждый обмен словами, звучало чрезвычайно многозначительно.　

Когда на следующий день мы отправились в путь, у нас не осталось никаких сомнений относительно значения сообщений, заканчивавшихся «уф, уф», потому что джунгли со всех сторон, казалось, кишели туземцами. Спереди, с тыла и с фланга они беспокоили нас, не предпринимая общих атак и не подходя достаточно близко, чтобы нанести какой-либо ущерб своим грубым оружием. У нас также не было повода открыть по ним огонь, но непрекращающееся преследование в такой манере нас сильно тревожило.　

Озадаченные этой внезапной враждебностью, мы удвоили меры предосторожности, чтобы обеспечить безопасность колонны. Полицейские были распределены по веренице носильщиков, и мы с Хамфрисом, которые обычно шли по очереди то в тылу, то впереди, теперь перемещались вдоль и поперек линии, следя за тем, чтобы полиция сохраняла бдительность и не позволяла никому отставать.　

Как обычно, мы предоставили Даунинга самому себе. Он всегда находил что-то, куда можно направить камеру, и, таким образом, поглощенный происходящим, казалось, забывал об опасности отделиться от колонны. Хамфрис дал ему телохранителя — Киаи, здоровенного костлявого парня, недавно завербованного в полицию и еще не обученного патрульным обязанностям. Но он умел стрелять, и это было основным требованием к полицейскому. Однако Хамфриса разозлило, когда он обнаружил, что в этот конкретный день Даунинг и Киаи отстали от арьергарда. Он дал свисток, чтобы вся вереница остановилась, и мы сели ждать, давая возможность отставшим нас догнать.　

Потом мы услышали топот — кто-то несся по тропе, и тут же Киаи появился в поле зрения.　

«Хозяин, хозяин — выдохнул он, — мист Даунинг упал и сломал себе одну ногу».　

«И ты прибежал сюда, рассказать мне, вместо того, чтобы нести его на спине» — прохрипел Хамфрис.　

Он схватил полицейского за копну волос, развернул его лицом в ту сторону, откуда тот пришел, и толкнул его.　

«Я же говорил тебе никогда не оставлять его, — бушевал он. — Вернись к нему сейчас же».　

И Киаи побежал назад.　

Лишь мгновение я колебался, прежде чем последовал за ним. Я слышал, как Хамфрис выкрикивал приказы полиции, потом он тоже побежал.　

Нам предстояли дни переноски раненого человека по тропам, которые сделают его страдания мучительными, дни, в течение которых мы должны будем медленно продвигаться среди враждебных людей, пока не сможем добраться до миссионерской станции у побережья, где пострадавший мог получить, если не медицинскую помощь, то хотя бы приемлемый уход.　

Внезапно издалека на тропе раздался выстрел револьвера, похожий на щелчок хлыста!