Куэфа находится далеко в горах, на высоте восьми тысяч футов (2400 м) над уровнем моря. Мы перенесли много лишений, и думали тогда, что достигли их предела, и вряд ли последует то, что может быть хуже того, что уже было.　

Хорошо, что мы никогда не знаем, что нас ждет в будущем. Нам еще предстояло узнать, что значит преодолевать Главную гряду (хребет Оуэн Стэнли), проходя иногда не более двух миль в день. Камни и скалы раскалены почти вертикальными лучами полуденного солнца, так что не спасала даже самая легкая одежда; промоченные до нитки неизбежным дневным ливнем и промерзшие до мозга костей ночью, когда даже шерстяной одежды, множества одеял и костра перед палаткой не было достаточно, чтобы наши тела не тряслись в ознобе, а зубы не стучали. Нам еще предстояло испытать пытку быть укушенными бесчисленными тысячами пиявок, которые процветают и размножаются во влажной почве джунглей и проникают в тела, несмотря на сапоги, портянки, шерстяные носки и одежду. Нам еще предстояло познакомиться с чесоточным зудом, которого боятся как туземцы, так и белые. Мельчайшие паразиты проникают под кожу и вызывают зуд и оставляют гнойные язвы, которые можно вылечить только путем нескольких недель самого кропотливого лечения. Кроме того, существовала опасность вывихнутых или сломанных конечностей, ибо корни больших деревьев в лесах поросли вековым мхом, предательски скрывающим ловушки и ямы глубиной в фут. Многократно запинаясь о корни, валуны и стволы поваленных деревьев, чередуя восхождения и спуски, не встречая ни одного ровного участка поверхности, чтобы снять напряжение, мы двигались, нанося немалый ущерб своим ногам.　

Погода в горах Папуа нестабильна. В любое время года солнце восходит утром, и сразу с силой, которая, кажется, обжигает человеческую плоть. Полдень обязательно принесет с собой сильный ливень, из-за чего необходимо найти убежище до того, как потоп начнется, а ночные туманы обычно сопровождаются пронизывающим холодным ветром.　

В предгорьях деревни были большими, потому что в том направлении, откуда мы пришли, каннибализм был довольно близок к исчезновению, и у горцев не было врагов, от которых можно было бы защищаться. Но когда мы миновали гору Юл и повернули на восток, характер деревень изменился, а вместе с ними и нрав их жителей. Мы увидели эти селения, расположенные на самых высоких вершинах, задолго до того, как добрались до них.　

^{Еще один мост из лиан}

Они всегда находились на самых труднодоступных пиках, а джунгли на сотни ярдов вокруг были вырублены, чтобы врагам негде было укрыться. Центр этой поляны был огорожен плотно сплетенной баррикадой из жердей или бамбука высотой от десяти до пятнадцати футов 3–4,5 м), а между этой баррикадой и хижинами полоса земли была засеяна наклоненными наружу остроконечными палками, чтобы враги, которым удалось взломать забор, были задержаны в своем порыве, пока жители деревни пытались спастись бегством. Всегда было два входа в деревни на противоположных концах ограды, чтобы люди могли бежать через один, если бы враг, превосходящий по силе, вторгся через другой вход.　

В горах в дневное время и до наступления сумерек выставляются часовые, откуда они могут наблюдать за тропой во всех направлениях или занимать позиции на скалах или возвышенностях, откуда они могут видеть на многие мили вокруг, и особенно там, где они могут держать вражеские деревни под наблюдением. Ночью охрану не держат, потому что ни один горец не покидает свою деревню с наступлением темноты. Только папуасы одного горного племени, странные кукукуку из деревень хребта Альберт, являются исключением, но эти люди возвещают о своем приходе, неся огромные　факелы из полого куска бамбука, наполненного смолой.　

В каждой деревне редко бывает больше дюжины хижин. Во-первых, площадка на вершине пика редко бывает достаточно большой, чтобы вместить больше строений. Во-вторых, туземные огороды не дают достаточных урожаев, чтобы прокормить большое население в одном месте. Вдобавок ко всему, несколько дружественных деревень на соседних вершинах позволяют туземцам лучше следить за врагом и предотвращать внезапное нападение на любое из селений. Иногда, если несколько деревень были сильно истощены войной, они объединяются и возводят одну большую деревню в более надежной крепости.　

Сами хижины представляют собой жалкие маленькие шалаши, с земляным полом на два-три фута ниже поверхности окружающей земли. Стены начинаются в верхней части ямы и сделаны из палок или жердей, плотно связанных друг с другом и покрытых соломой из листьев пандануса, веток или скошенной травы. В этих хижинах едят и спят мужчины, женщины и дети, а также их собаки и свиньи. Часто голая земля без крыши — их единственное ложе, и люди и животные сбиваются в кучу вокруг дымящегося костра, который всегда горит. Иногда более трудолюбивая семья сооружает невысокую наклонную платформу из жердей у одного конца хижины и спит там ногами к огню. В хижинах нет окон, и единственным отверстием является крошечная квадратная дверь в стене хижины. Крыша редко бывает достаточно высокой, чтобы можно было принять какое-либо положение, кроме сидения на корточках.　

В Микили, заброшенной деревне, мы увидели погребальные обычаи горцев. Они «хоронят» своих умерших на платформах, сооруженных на шестах в двадцати футах (6 м) над землей, до тех пор, пока время и погода не разложат тело; тогда кости снимают, и эти останки занимают почетное место на пиру в память об усопшем. По этому случаю режут бережно сохраняемую для такого случая свинью, и ее кровь используют для церемонии росписи черепа покойного. После пира и танцев череп убирают в хижину одного из членов семьи, обычно старшего сына; кости пальцев рук и ног, а также некоторые другие, более мелкие компоненты скелета раздаются на память другим родственникам — их можно носить на шнурке на шее или в маленькой сумке. Большие кости кладут среди скал на склоне горы, где их вряд ли смогут побеспокоить.　

На погребальную площадку ведет грубая лестница, по которой часто карабкается какой-нибудь родственник мужского пола, чтобы посмотреть, насколько далеко зашел процесс разложения. В течение недель, пока тело лежит в своем «ажурном гробу» жители деревни имеют отвратительный обычай сидеть под платформой и позволять жидкости из гниющего тела падать на них, веря, что сила, в которой покойный теперь не нуждается, перейдет, таким образом, в их собственные тела.　

Туземцы собирают множество человеческих черепов не только своих родственников, но и врагов. Нередко в хижине можно найти от двух-трех до дюжины черепов, а иногда и ограждение, окружающее хижину, будет украшено черепами.　

Папуасы нередко мигрируют из деревень в другие места по самым надуманным причинам. Часто страх, что это место недостаточно надежно обеспечивает защиту при нападении, побуждает жителей покинуть его и оставить хижины гнить, разваливаться на куски и быть поглощенным джунглями.　

Практически невозможно подойти к деревне незамеченным, за исключением случаев, когда жители многочисленны, воинственны и не очень озабочены тем, чтобы выставлять часовых, так как репутация местных воинов является гарантией от нападений врагов. Любые сомнения относительно того, видели ли вас и ждут ли вас, рассеются, если люди живут в небольшой деревне — там дозорные выставляются всегда. В случаях, если женщины и дети сбежали в джунгли, а мужчины остались, то они считают себя достаточно многочисленными, чтобы справиться с любой чрезвычайной ситуацией. Тогда вы должны быть начеку. Если же женщины и дети остались в селении, это значит, что какая-то дружественная деревня поручилась за вас, передав информацию громкими криками, которые являются способом общения между горными вершинами.　

Оружие горца простое и грубое. Луки и стрелы, копье, которое представляет собой просто длинную палку, заостренную на конце, деревянная дубина с яйцевидным набалдашником на конце, топор с куском острого камня вместо лезвия — вот чем пользуется папуас в горах. Заостренная палка служит и лопатой, и мотыгой в огороде.　

Огонь добывают различными методами трения, распространенными среди дикарей всего мира. Бамбуковая палка быстро дергается взад-вперед по куску мягкого дерева, лежащего на земле между ногами папуаса. Кусок мягкого волокна помещается так, чтобы на него падали искры, возникающие при трении, и тлеющий пучок волокна передает огонь стружкам, а затем и сухим палочкам.　

В горах растет дикий табак, и папуас курит его с помощью бамбуковой палочки, в которой есть две дырки. В одну, просверленную сбоку, он помещает зажженную «сигарету», сделанную из сухого листа, набитого полосками табака. Через другое отверстие он втягивает дым в легкие.　

В джунглях можно собирать орехи бетеля, но горцы редко используют их, в отличие от жителей побережья. Их зубы, чистые и белые, резко контрастируют с чернотой их тел. Такое воздержание от бетеля, однако, объясняется не столько добродетелью, сколько тем фактом, что в горах редко можно достать известь, а без извести и подходящей коры и листьев бетель не производит того опьянения, которое является единственной причиной жевать его.　

Кулинария — самая примитивная, какую можно себе представить. Картофель и ямс жарят на раскаленных углях. Птиц и свиней подвешивают над огнем на палках. Иногда глиняная посуда попадает в горы с равнин и предгорий, и точно так же соль из океана переходит от прибрежных племен на равнины и предгорья и, в конце концов, попадает в горы, в то время как сахарный тростник горцев отправляется в обмен　

Горные папуасы простодушны, но демонстрируют больший интеллект, чем туземцы равнин и побережья. Они отлично понимают язык жестов и проявляют детское любопытство к абсурдным пустякам. Кусочки бумаги или фольги жадно хватают, скатывают в комок и засовывают в отверстия в мочках ушей или через проколотую перегородку носа, куда обычно втыкают мелкую кость, палочку или даже свернутый лист дерева. Малейшая глупая вещь будет чрезвычайно веселить горного аборигена, и они будут падать в объятия друг друга и кричать от смеха, пока не соскользнут на землю, после чего будут кататься в пароксизмах веселья. Они возвращают подарок за подарок и скрупулезно воздерживаются от присвоения имущества чужеземца, хотя и вероломно направят его на тропу, которая приведет путешественника во враждебную деревню или оканчивается на самом краю пропасти. Они продемонстрируют «искреннюю дружбу», а затем устроят тщательно продуманную засаду на того самого чужака, который был к ним добр. Это они, не колеблясь, доказали и нам.　

Часовые следили за нами часами, а иногда и днями, прежде чем мы подходили к их хижинам, и люди исчезали в лесу со всем своим имуществом, когда мы приближались. Часто можно было видеть, как они возвращаются в деревни после того, как мы прошли, и иногда мы могли даже наткнуться на кого-нибудь, кто был храбрее своих товарищей, и рискнул приблизиться. В этом случае мы доказывали ему нашу дружбу каким-нибудь пустяковым подарком — ножом, топором, ниткой ярких бус, чтобы побудить его уговорить остальных подойти к нам. Затем, когда мы уходили, они, вероятно,　незаметно провожали нас в другую деревню или ручались за нас, распевая песни своим друзьям, живущим на других вершинах хребта.　

Абариди и его люди следовали за нами с высот Куэфы, пока мы не достигли ручья, который отделяет их территорию от земель племени на востоке. Дальше они не пошли, но, видимо, замолвили за нас словечко, ибо вождь Кайвалы и все его люди вышли нам навстречу, как только мы перешли на их территорию. С некоторым удивлением мы узнали, что, хотя два племени не враждуют и, хотя границы их владений соприкасаются, они никогда не встречались.　

Такое могло произойти только в Папуа. Ибо папуас рождается, живет и умирает на своей горе, и племена так редко бывают общительными, что каждое из них говорит на своем языке, и часто одна деревня может видеть и слышать, что происходит в другой деревне по ту сторону ущелья, но их люди никогда не встречаются друг с другом лицом к лицу.　

Но при этом они кричат и поют друг другу со скал и со временем вырабатывают общий язык, который оба понимают, но который не похож ни на один из языков, на которых разговаривают эти две деревни. И не всегда эта способность к пониманию ограничивается дружественными племенами. Нередко и у врагов есть общий язык общения. Как же еще они могли бы оскорблять друг друга, тем самым лишая себя величайшего удовольствия?　

Жители Кайвалы были очень взволнованы нашим приходом. Возможно, мы были первыми белыми людьми, которых они когда-либо видели. Наши светлые лица привлекали внимание. Поначалу было довольно забавно видеть, как туземцы окружают нас и слушать их восклицания, когда мы раздеваемся, чтобы вымыть свое тело, когда один или два храбреца бережно прикасаются к нам и гладят наши руки или держат наши запястья. Но это стало раздражать после того, как новизна улетучилась, и бесконечная слежка, которой мы подвергались, стала действовать нам на нервы. Таким образом, я оказался в роли животного в зверинце, которое в клетке не может скрыться от любопытных взглядов.　

В ту ночь в Кайвале было холодно и дождливо, и мы почувствовали, что на этот раз можем провести часы перед сном в некотором уединении. Но мы быстро обнаружили, что наши хозяева не возражают против дождя. Мы оторвались от ужина и увидели, что они присели на корточки перед входом в нашу палатку и пристально смотрят на нас поверх костра, который развели полицейские. Папуасы пришли так тихо, что мы их не услышали. Однако, мы не встревожились, потому что они выглядели довольно дружелюбными, а их женщины и дети вернулись в деревню из джунглей и беззаботно занимались своими обычными делами.　

Мы сидели под брезентом и старались развлечь их, доставая из сумок и показывая фонарики, солнечные очки, компасы, ножницы, свистки и другие безделушки. Когда нам это надоело, мы проигнорировали гостей и начали напевать и насвистывать старые знакомые мелодии. Потом и они удивили нас тем, что начали петь. С помощью жестов и знаков нам удалось узнать то, что, как мы думали, было смыслом каждой песни — одна была заклинанием для огородов, другая для спокойного сна и так далее, и, наконец, посредством притворной кулачной схватки с Даунингом, я передал им наше желание услышать их военную песню.　

Они поняли и по сигналу старика разразились странным, полувизгом-полувоем, отчего полицейские в разных стадиях раздевания бросились к нашей палатке под впечатлением, что на нас напали. Те туземцы, которых рядом не было, должно быть, тоже подумали, что что-то не так, потому что они выскочили из своих хижин, размахивая оружием. Как только они поняли, что это было только развлечение, они тоже присоединились к песне, пока горы на многие мили вокруг не проснулись, и некоторые из наших хозяев провели большую часть ночи, криками объясняя своим соседям, что все это было просто веселое времяпровождение. Их песня становилась все более и более дикой, а певцы — все более и более возбужденными, пока мы не начали бояться, что они доведут себя до воинственного экстаза и набросятся на нас. Когда, наконец, они закончили, мы вздохнули свободнее и не просили исполнения «на бис».　

Несмотря на их дружелюбное отношение, они не сопровождали нас, когда мы уходили на следующий день, а оставили нас, чтобы мы сами нашли дорогу.