Человек, встретивший нас, оказался вождем, представился, указав на свою грудь, повторяя слово «Абариди».　

Я услышал приглушенный вздох Хамфриса.　

«Значит, это Абариди», — сказал он по-английски, — У него неплохая репутация в горах, хотя его племя сейчас небольшое. У него были войны со своими соседями со всех сторон, и он сильно проиграл, поэтому у него появился повод к «расплате». Судя по их виду, они тоже наелись «длинной свиньи».　

Абариди был крупным, мускулистым мужчиной лет сорока. Лицо у него было жестокое, нос ястребиный, губы сжаты в прямую линию, подбородок воинственно выдвинут вперед. Ни разу, пока мы общались, я не видел, чтобы он улыбался. С другой стороны, я видел его в зашкаливающей ярости, которая сулила беду жителям деревни, на которых она была направлена.　

Под его руководством мы поднялись по крутому склону горы, и мои собственные усилия во время этого подъема были забыты, отодвинутые восхищением при виде гибкого и проворного передвижения этого дикого вождя, прыгающего вверх по склону, пренебрегая помощью торчащих корней и кустов, за которые мы хватались, чтобы подтянуться вверх.　

Нашим носильщикам пришлось нелегко, и два парня с трудом тянули наш ящик с едой, когда Абариди бросился им на помощь. Он протянул мощную руку, схватил шест, к которому был привязан ящик, и без особого напряжения затащил его на вершину склона.　

Через несколько минут мы подошли к горной трещине сорока футов (12 м) глубиной, через которую был переброшен ствол дерева, упавший так, как и намеревались папуасы, когда его рубили. Даже наши полицейские отшатнулись от края трещины, когда к ней подошли. На бревне, на полпути стоял Абариди, покачиваясь и привставая на носки, с презрительной усмешкой скривив губы.　

Наконец один полицейский отважился и двинулся по стволу, осторожно ощупывая босыми ногами бревно на каждом шагу. Как послушные овцы за бараном-вожаком, другие констебли и носильщики последовали за ним. Хамфрис снял ботинки и благополучно добрался до другой стороны, а Даунинг перешел дорогу с полицейским, держащим его за руку. Находясь в арьергарде, я должен был перейти по бревну последним с Денго, моим телохранителем.　

Высота всегда вызывает у меня головокружение, и, садясь разуваться, я искренне желал оказаться где угодно, только не перед необходимостью перебраться по этому бревну. Видимо, моя нерешительность была заметна. Я поднял голову и увидел, что Абариди в несколько прыжков преодолел бревно и оказался рядом со мной. Во мне почти шесть футов роста и вешу сто шестьдесят с лишним фунтов (более 70 кг), но людоед с легкостью, словно тряпичную куклу, подхватил меня на руки и побежал обратно по бревну. В самом ощущении силы его рук, в уверенности его движений, когда он нес меня, чувствовалась полная безопасность ситуации, в которой я так неожиданно оказался.　

Мы добрались до деревни, где увидели единственную в своем роде хижину, когда-либо обнаруженную в Новой Гвинее, по форме напоминавшую вигвам наших американских индейцев.　

«Мои люди увидели в лесу птичий домик и решили построить такой же», — объяснил нам Абариди через переводчика.　

Его собственная деревня лежала за другим высоким отрогом, и он, казалось, торопился доставить нас туда. Когда　вереница носильщиков двинулась, я увидел, что нам понадобятся еще четыре человека, чтобы нести дополнительные грузы. Абариди призвал жителей деревни выделить нам носильщиков. Они не пошевелились.　

Абариди стоял рядом с Хамфрисом на склоне, где горный хребет зигзагом петлял над деревней. Внезапно он начал орать на жителей. Ярость клокотала в его речи, когда он набросился на них. Тем не менее не было никаких намеков на то, что местные хотят помочь нам. Абариди побежал вниз со склона. Одним прыжком он преодолел деревенский забор и бросился на собравшихся жителей деревни. Его лицо исказилось от гнева, глаза горели. Папуасы отбегали от него, как от обезумевшего быка. Через минуту он наугад выбрал четырех человек, отвел их туда, где лежали грузы, и рысью послал этих папуасов догонять ушедших носильщиков.　

Возможно, это властная манера, с которой Абариди распоряжался в деревне, где он не был вождем, в течение следующего часа подвергла нас крайней опасности. С тремя полицейскими я шел в тылу. Экспедиция вышла из леса на склон горы, поросший высокой травой. Вереница носильщиков подошла к оврагу, и спускаться вниз по его крутому склону, а затем карабкаться верх по другой стороне было нелегким делом. Должно быть, инстинкт отослал меня назад на сотню ярдов с тремя констеблями, и как раз вовремя.　

За нами почти вплотную в высокой траве следовал отряд из, по крайней мере, сотни вооруженных дикарей!　

Мы вчетвером подбежали к небольшому свободному от травы месту и закричали на них, давая понять, что мы их заметили. Они остановились и скрылись из виду в траве, но каждые несколько минут на мгновение высовывалась голова, и мы время от времени могли видеть наконечники их копий. Они как будто остановились. Затем с другой стороны ущелья раздались два свистка, известившие нас о том, что носильщики благополучно переправились, и я призвал своих полицейских бежать к арьергарду.　

Когда мы отбежали на двадцать ярдов от того места, где стояли, раздался разочарованный крик, и из травы выскочило два десятка дикарей, которые размахивали оружием, крича что-то вслед. Еще несколько минут, и нас бы окружили.　

Даже с нашим огнестрельным оружием мы были бы обречены!　

* * *　

Деревня Абариди на самом деле состояла из трех отдельных деревень, каждая из которых была окружена собственным забором, но все они соединялись переулками, которые также были защищены высокими заборами. Дом Абариди стоял на небольшом пригорке у самой вершины горы, и с него можно было видеть на многие мили во всех направлениях. Там мы тоже впервые увидели причудливое сооружение со стенами из колючих кустов высотой в тридцать футов (9 м), построенное по кругу и окружавшее дюжину крошечных домиков, похожих на собачьи конуры. Около этого вольера прогуливались три мальчика лет пяти-шести. Их животы были сильно вздуты, и по жевательным движениям челюстей казалось, что они постоянно ели. Позже мы узнали, что этот вольер был одним из великих «пилитас» в горах, в которых мальчишек держат несколько недель и усиленно кормят, в надежде, что это сделает их сильнее.　

Ближе к вечеру в одной из трех деревень мы заметили какое-то движение. Все туземцы побежали к дальним воротам и смотрели на тропу, ведущую в долину. Наш собственный отряд держался компактно в другой деревне, потому что все выглядело подозрительно, а Хамфрис запретил бродить за пределами нашей стоянки. Мы, белые люди, и пара полицейских стояли возле дома Абариди, хотя нам и удалось уклониться от попыток заманить нас внутрь.　

Сам Абариди не предложил нам присоединиться к возбужденной толпе в другой деревне, хотя любопытство распирало нас. Тем не менее, место, в котором мы сидели на земле, позволяло нам с расстояния в сто ярдов видеть, что происходит.　

Далеко внизу, по тропе к деревне мчался небольшой отряд воинов. Когда они приблизились, то начали кричать и размахивать своими копьями, луками и стрелами. Двое из них, казалось, несли что-то на шесте. Я взглянул на Абариди. Его глаза расширились, а рот раскрылся в широкой ухмылке. Я увидел, как в глазах Хамфриса появилось понимание, и тоже догадался, что происходит.　

Это существо, привязанное к шесту, как свинья, и быстро доставленное в деревню, было человеком, и теперь готовилось каннибальское пиршество! Такую жертву называли «длинная свинья».　

Когда отряд приблизился к деревне, я достал бинокль и отчетливо увидел жертву, привязанную к шесту, задом наперед с помощью тяжелых гибких лиан. Его руки безвольно болтались. Было видно, что он мертв.　

Мы только что подружились с Абариди и его дикарями. Должны ли мы немедленно лишиться его дружбы, выступив против многовекового обычая, который не мог бы принести покойнику никакой пользы и, несомненно, подверг бы нас крайней опасности? Мы никогда не обсуждали это потом, но я думаю, что правильно сделали, что сдержались, какой бы ужасной ни была мысль о том, что происходит так близко от нас.　

Когда женщины увидели, что у вернувшихся охотников есть «длинная свинья», они принялись разводить огромный костер, в который бросали камни. Когда камни раскалялись, на них положили тело мертвеца. Что произошло потом, мы не могли видеть, но мы знали.　

Папуасские каннибалы, за исключением одного-двух прибрежных племен, своих жертв не варят. Они снимают с них кожу и жарят на раскаленных камнях, периодически переворачивая тело длинными палками.　

Таким же образом, недалеко от того места, где мы тогда находились, был съеден золотоискатель, последний белый человек, которого постигла такая участь на момент написания этой книги. Это человек, по имени Макинтош, в поисках золота взрывал местные ручьи и убивал рыбу. Доказательства этому обнаружил чиновник, проводивший расследование. Туземцы думали, что золотоискатель вызывает гром и бурю, которая разрушит их огороды. Не зная, что это такое, каннибалы поджарили сапоги Макинтоша вместе с его телом и попытались их съесть!　

В ту ночь в нашей палатке мы, как обычно, сели ужинать, хотя, зная, что совсем рядом готовится пища другого рода, я не чувствовал голода. У нас был обычай побеседовать под брезентовым тентом, а полицейский рядом отгонял любопытных туземцев. Постоянный контроль, под которым дикари держали нас все время, сильно нервировал, поэтому мы хотели расслабиться и поесть без зрителей.　

Таким образом, мы не знали о том, что часовой отказался пропустить к нам небольшую группу из одной из деревень. Поэтому они оставили ему для передачи нам сверток, завернутый в листья. Пока мы курили послеобеденные трубки, появился этот часовой и рассказал нам о подарке. Некоторое время Хамфрис молча курил, а потом коротко сказал полицейскому:　

«Убери это и закопай, но не позволяй никому тебя видеть, когда ты закапываешь».　

У каннибалов есть обычай делиться со всеми друзьями жареными телами своих врагов.　

В каждую деревню, с которой папуасы в хороших отношениях, они отсылают какую-то часть «добычи». Вожди получают руку или ногу, и никто другой не может есть ни того, ни другого, потому что дикари верят, что сила человека заключается в конечностях.　

«Что было бы, если бы кто-нибудь, не вождь, съел руку или ногу?» — спрашивали мы в другой деревне, но так и не смогли узнать ответ.　

Поздно ночью из долины доносился странный, продолжительный вой, который длился в течение всех темных часов, вплоть до рассвета. Это скорбила деревня убитого.　

На высоком месте за деревней собрались наши хозяева и кричали в ответ. Их слова были неразборчивы, но в их тоне явно чувствовалось оскорбление. Кайва, деревенский констебль Майпы, сказал нам, что так они издеваются над своими врагами.　

Я не знаю, какие отношения существовали между двумя деревнями прежде, но уж точно они никогда не могли бы снова стать друзьями по кодексу «расплаты», который требовал жизни в отместку за предыдущую то от одной деревни, то от другой.　

Перед уходом из деревни на следующее утро мы раздали туземцам горсть цветных бус. Это был наш ответный подарок за их ужасное подношение. Мы дали Абариди нож, думая, что должны расстаться. Именно тогда мы узнали, что у него были другие планы.　

Ночью наши носильщики майпа донесли до горцев, что белый человек выступает против употребления в пищу человеческого мяса и борьбы между племенами, и дали им некоторое представление о мирной жизни, которой другие племена могли наслаждаться под влиянием и защитой белого человека. «Говамен»[10] — называли папуасы эту систему. Таким образом, Хамфрис начал образование людей Абариди с целью привести их позже в полуцивилизованное состояние.　

Однако даже такой проницательный дикарь, как Абариди, не смог понять, что ожидают непосредственно от него. Он думал, что белые люди и полиция были союзниками, которых он мог использовать для победы над своими врагами. Это была обычная тактика горцев. В бою можно было рассчитывать на помощь любых дружественных соседей. С нашим большим отрядом, подкрепляющим его воинов, Абариди рассчитывал нанести поражение племени, которое он так и не смог победить. Это племя аменофо, живущее за рекой Кунимайпа.　

Когда мы достигли нашего следующего места для лагеря на высотах Куэфа, спускающихся от подножия горы Юл к обрывам над Кунимайпой, он обсудил с нами свой план.　

Абариди показал через долину на отроги хребта, на которых мы могли видеть деревни аменофо. Там, по его словам, жили его злейшие враги. Они всегда переходили реку на его сторону и в джунглях у ее берегов устраивали засады на его воинов. Два его брата недавно погибли от рук аменофо.　

В ответ он устраивал засады, но аменофо были осторожны. Они не попались в его ловушки. Теперь, однако, с поддержкой белых людей, их полицейскими и носильщиками, Абариди намеревался провести своих воинов через Кунимайпу и нанести своим врагам удар, от которого они не оправятся еще очень-очень долго.　

Мы были озадачены и немного обеспокоены тем фактом, что нас сопровождало так много людей Абариди, и что все они вооружены луками, стрелами, палицами и копьями. Теперь стало совершенно ясно, почему Абариди был так гостеприимен.　

Хамфрис не раздумывал над решением. Он сразу же отказался присоединиться к Абариди.　

«Говамены, — сказал он вождю, — относятся к одному племени не менее дружелюбно, чем к другому. Белые люди и полиция воевали только тогда, когда им это навязывали племена, которые не желали перестать есть человеческое мясо и жить в мире со своими соседями».

Далее Хамфрис объяснил, что он собирался навестить аменофо, но это было потому, что за два года до этого люди аменофо напали на группу белых людей у реки и «палки белых людей», извергнув огонь и смерть, убили их вождя.　

Тем не менее, «говамены» были готовы подружиться с аменофо, и Хамфрис попытается подружить их с жителями деревень Абариди и положить конец вражде, которая так долго существовала между ними. Если Абариди и его люди хотят продолжить с нами путь на таких условиях — милости просим. Если нет, им следует остаться дома.　

Абариди не мог понять этого. Если не будет его абсолютного преимущества на поле боя, он не пойдет против аменофо. Белый человек мог бы уйти, если бы захотел, но, скорее всего, он никогда не вернется. Он, Абариди и его люди будут сидеть на склоне горы Куэфа и наблюдать за ними, и если они не вернутся, эти папуасы будут горевать о потере своих друзей. Но они определенно не собирались участвовать ни в какой мирной процессии через реку Кунимайпу.　

«Хорошо, — сказал Хамфрис. — Завтра я возьму своих людей и уйду, оставив наш лагерь и большую часть своего отряда здесь».　

Когда Абариди услышал это, в его глазах загорелся интерес, и его осмотр нашего лагеря показался нам подозрительным.