Джеймс тонул. С тех пор, как он поднялся на борт тяжелого двухвинтового вертолета, и тот оторвался от каменистой, выжженной солнцем земли, а запах военного лагеря «Чарли» оказался под ним, Джеймс тонул. Он, одетый в военную форму с обвесом, в каске и бронежилете, медленно погружался под воду и не чувствовал дна. Джеймс пытался вернуться к жизни, надеялся наконец выплыть, но ничего не выходило, он наблюдал за миром через зеленоватую толщу воды. Лица любимых людей расплывались, их голоса звучали приглушенно, до него часто не доходил смысл произнесенных ими слов. Сразу после возвращения он приехал в Северную Дакоту, к матери. По утрам Джеймс натягивал на лицо маску, улыбался так, что к концу дня от напряжения болели челюсти, он рассказывал матери истории – исключительно веселые происшествия из лагеря, умалчивая о том, через что ему пришлось пройти, чтобы вернуться домой, чтобы ее сердце не развалилось на части, едва успевшее смириться со смертью мужа. Он знал, что мама на его стороне, что бы ни произошло, она постоянно говорила Джеймсу об этом, когда он был ребенком и уже когда стал мужчиной. Иногда во время разговора он подолгу смотрел ей в глаза, ее смех и голос таял, растворялся в воде, не долетая до его ушей, он смотрел на нее, уголки губ медленно ползли вниз, до того уровня, куда он позволял им, чтобы не выдать матери себя самого, чтобы она не поняла, что он чувствует на самом деле. Человек, покинувший этот дом несколько лет назад, не вернулся. Вернулся кто-то другой, кого Джеймс и сам не знал. Он смотрел ей в глаза и собирался признаться. Джеймс даже открывал рот и говорил тихое: «мама…», но обычно на этом все и заканчивалось. Он держал все под контролем, в том числе и собственное подсознание, которое теперь реагировало на внешние и внутренние раздражители, – психиатр в военном госпитале в Вашингтоне ДиСи, где он проходил реабилитацию, поставил ему вполне однозначный диагноз: посттравматическое стрессовое расстройство. Он не мог рассказать ей, кем стал, потому что боялся найти разочарование в ее глазах. Джеймс никогда не раздевался при матери, даже когда они поехали на озеро, он полез в воду в футболке с длинными рукавами, не хотел, чтобы она видела шрамы на его коже, чтобы увидела, во что он превратил свое тело и жизнь, которую она дала ему, мучаясь в родах.

Город, с легкомысленностью отпустивший его на войну, не хотел принимать назад. Он исторгал его. В местных барах он был чужаком. Его жертвы и подвиги впечатлили бы загрубевших пропитых реднеков[10] с пивным животом, но он не хотел рассказывать, иначе рисковал превратиться в одного из них. Люди его возраста приравнивали военных к серийным убийцам, их настроение мгновенно менялось, когда он говорил, что недавно вернулся с Ближнего Востока. Работа, на которую он мог рассчитывать, была паршивой и низкооплачиваемой. Он поработал барменом, помощником шерифа, продавцом в оружейном магазине, но нигде так и не прижился. Снял квартиру и съехался с девушкой, но их шаткие отношения, построенные на сексе и взаимных претензиях, быстро дали трещину и почти сразу развалились. Она упрекала его за то, что он не мог в себе изменить: за беспричинное уныние, за вспышки агрессии, за холодность, за то, что кроме секса он ничего не хотел и не мог ей дать. Он ее – за приставучесть, за пустую болтовню и необоснованную ревность. В его смены в баре возле стойки всегда вились хорошенькие провинциальные дурочки, заприметившие, что вернувшийся с войны Джеймс Нортвуд, которого они, так или иначе, знали, теперь «раздавшийся в плечах красавчик с темным, притягательным взглядом». Они надевали майки с глубокими вырезами и короткие юбки. Девушка ревновала, потому что сама была такой, пока не затащила его в кабинку туалета после закрытия.

Когда они расстались, Джеймс уже почти решил, что самым верным решением будет вернуться на Ближний Восток. Но бывший сослуживец, Питт Кросман, предложил ему работу в департаменте полиции Сиэтла. Джеймс был самым взрослым из офицеров отдела по борьбе с сексуальными преступлениями. Поначалу его работа состояла из патрулирования улиц, мелких столкновений с наркоманами, торгующими телом за дозу, отловом проституток и сутенеров. Он выполнял работу строго по уставу, всегда прислушивался к лейтенанту и готовился, чтобы сдать экзамены на детектива, но он все же продолжал тонуть. Затем, когда Джеймс Нортвуд получил звание детектива и его стали подпускать к расследованиям, с ним случилась Мэдди. Он любил ее, хотя долго не мог себе в этом признаться. Любил и в ее спасении находил свое собственное – сквозь воду, откуда-то сверху, его коснулся свет. Она была его светом, и Джеймсу было наплевать на смешки и издевки от коллег, от тех, кто знал о прошлом Мэдди. До тех пор, пока он не сцепился со своим напарником Джорданом Россом. До Мэдди Джеймс никогда не задумывался о семье, но с ней ему хотелось чего-то большего. К ней, обманутой девчонке, которую эксплуатировали как секс-работницу, у него были серьезные намерения. Джеймс хорошо помнил день, когда решил, что женится на ней. Расследование Сент-Джозефа было в самом разгаре. Ему ежедневно приходилось сталкиваться со смертью, но, когда он, измученный и лишенный способности чувствовать, возвращался домой, его ждала она. Мэдди. Ее медовые поцелуи с порога, теплая кожа, хранящая южный загар на плечах, и запах дома от ее одежды возвращали его к жизни каждый раз, когда он в этом нуждался. Наконец, спустя столько времени, когда круги на воде разгладились и надежда на спасение растворилась в мелкой ряби, с него сползла форма вместе с тяжелым обвесом, из рук выскользнула винтовка – его лицо показалось над водой, и Джеймс смог сделать вдох. Она была его искуплением за все то, что он сделал, за то, что обагрил руки кровью, которая никак не отмывалась, сколько бы он их ни тер. Видя смерть каждый день, с Мэдди Джеймс думал о жизни. Поэтому он предложил перестать предохраняться и купил для нее кольцо. Ее похоронили в белом платье и с кольцом на безымянном пальце левой руки. Мэдди отняли у него. Джеймс не сумел ее спасти, как и себя самого. В который раз? Груз вины давил на него, он продолжал тонуть.

Пока на пороге его дома не появилась Грейс. Она цепко схватила Джеймса за руку и потянула что было силы. Ей одной он был готов рассказать, что произошло, как на самом деле ему удалось вырваться из плена. Потому что был уверен, что она единственная, кто выдержит это и примет его без колебаний. Он не боялся ее сломать. Джеймс был уверен, что это невозможно. События, к которым он мысленно возвращался так часто, как это было возможно, намеренно причиняя себе боль, определили его дальнейшую жизнь. Джеймс знал, что она стойко вынесет правду о нем, какой бы ужасной она ни была, как бы ни пугала его самого.

После смерти Мэдди он вел себя отвратительно, отталкивая близких людей. Он почти не звонил матери. Если она звонила сама – грубил ей, а слыша в ее голосе слезы, чувствовал себя еще более отвратительно, чем раньше. Он не говорил с родителями Мэдисон, даже на похоронах ими занималась Грейс. Они оба, мистер и миссис Саливан, смотрели на него, как на Бога, как на Спасителя, с тех пор, как Мэдди познакомила его с родителями. Они доверили ему самое дорогое, что у них было, но он подвел их.

Мэдисон нечасто говорила о приемных родителях, но, когда заговаривала, Джеймс чувствовал в ее голосе отстраненную холодность. Он все не мог понять, откуда в ней это непринятие. Саливаны взяли ее, когда им было за сорок. Их родная дочь пропала без вести, ей было тринадцать. Когда мистер и миссис Саливан задумались о приемном ребенке, они съездили в один из приютов Вашингтона, в Спокане, и, увидев маленького белокурого ангелочка, словно сошедшего с рождественских открыток, поняли, что без нее они не уедут. Их долго проверяли, выясняя, что именно случилось с их родной дочерью, чтобы убедиться, что малышке с ними не будет хуже, чем в приюте или с женщиной, которая ее родила. Затем руководитель приюта долго готовила документы, и спустя пару месяцев Мэдди оказалась в их доме. Когда ей исполнилось восемнадцать, приемные родители рассказали ей правду, а еще год спустя Мэдди нашла в родительском сейфе фотографии девочки, от рождения и до подросткового возраста, на которую была немыслимо похожа. Рассматривая фото первые несколько секунд, Мэдди думала, что на снимках ее собственное лицо. Пока не поняла, что у девочки на фотографиях глаза темные, совсем непохожие на ее светло-голубые. Среди фотографий Мэдди нашла вырезки из газет, листовки с информацией об исчезновении Мэдисон Саливан.

Родители Мэдди пытались слепить из приемной дочери не просто копию родной, они дали ей имя пропавшей девочки. И сколько бы она ни пыталась выяснить свое настоящее имя, Саливаны были непреклонны. Даже перед самым своим уходом, когда Мэдди сказала, что останется, если они расскажут ей действительно всю правду, они молча наблюдали за тем, как она собирала вещи в рюкзак, готовясь навсегда покинуть людей, подаривших ей нормальное детство, которого у нее никогда не было бы в приюте.

Рассказав Джеймсу об этом, Мэдди призналась еще кое в чем – она сказала, что прожила всю жизнь, пытаясь отделить фальшивые воспоминания от настоящих, пытаясь понять, это происходило с ней, с Мэдди Саливан, голубоглазой девочкой без прошлого, с ее темноглазым двойником или с кем-то третьим, чьего имени она не знала. Она признавалась, что прожила всю жизнь с чувством, будто ей чего-то не хватает, чего-то или кого-то, кого она потеряла или никогда не знала. Джеймс предполагал, что она скучает по матери или отцу, кем бы они ни были, но, когда ее убили, все стало ясно: она говорила о брате. Калеб, ее брат, объявившийся спустя столько лет, чтобы отнять Мэдди у Джеймса, как когда-то Хизер отняли у Майлза.

Счастье Мэдди было в том, чтобы принадлежать кому-то, Джеймс знал, что она с радостью примет его кольцо, поэтому похоронил ее с золотым обручем на безымянном пальце. Она принадлежала слишком многим людям и никому одновременно. Родители решили, что она их, только потому, что Хизер была похожа на их пропавшую дочь, мужчины, платившие за секс с ней, считали, что могут делать с ней все, что заблагорассудится, потому что купили ее, пусть и на час. Калеб считал, что ее жизнь принадлежит ему, только потому, что Хизер выжила во младенчестве благодаря его заботе. И Джеймс. Чего на самом деле он хотел от Мэдди?

Он никогда себе не признавался, но именно знакомство с Грейс подтолкнуло его ближе к Мэдди. Джеймс бы женился на Мэдди только ради того, чтобы Грейс не разбила ему сердце. Он чувствовал, что она способна.

Джеймс не хотел, чтобы она приходила к нему, не хотел, чтобы снова видела его уязвимым. Он оттолкнул Грейс и потерял бы, если бы не ее настойчивость и связь, которой они оба боялись.

Эту взаимную несмелую привязанность между ним и Грейс распознал даже лейтенант. Мэдди тогда была еще жива.

– Ты ей нравишься, – сказал МакКуин, подняв на Джеймса взгляд от стола.

– Ерунда, сэр, мы напарники, мы должны друг другу нравиться.

– Ты нравишься ей иначе. А она тебе?

– Я собираюсь жениться, сэр.

– Не на ней?

– Нет.

– Идиот. Уверен, ты пожалеешь.

Калеб отнял Мэдди у Джеймса, он отнял у него свет, а у Грейс саму себя. После всего, что случилось, их взаимная привязанность должна была укрепиться, если бы Джеймс не вел себя как урод, сначала исчезнув с радаров, оставив ее в одиночестве проживать случившееся, а затем, когда Грейс своими сильными руками выдернула его из глубины и откачала, он подрывал ее авторитет, срывал допросы и постоянно грубил. Он надеялся, что таким образом он заставит ее себя возненавидеть, подведет к границе, через которую никому из них не захочется переступать, и, когда ей надоест, она скажет ему убираться. Ее напарником станет услужливый, кроткий Нейт, он будет смотреть ей в рот, ходить по пятам, как за матерью, и никогда ее не разочарует.

После всего, что он сделал, Джеймс удивился, что Грейс доверила ему встречу с профессором Гроссманом, с потенциальной жертвой в будущем и вероятным преступником в прошлом. Боль, которая должна была объединить их, на самом деле развела в стороны, и Джеймс не знал, что с этим делать. Ему казалось, что он уже почти исчерпал весь запас ее доверия. Но Гроссмана она все же поручила ему и Нелл, полагаясь на его опыт и ее уравновешенность, граничащую с безразличием. Или она просто понимала, что мальчишка Портман не справится с профессором.

Кит Гроссман, в отличие от друзей, не жил в респектабельном районе. Его квартира располагалась на первом этаже многоэтажного дома на пятой северо-восточной авеню в районе Рузвельт. Джеймс оставил машину на парковке кафе-кондитерской напротив. Переходя улицу, Нелл едва поспевала за его широким шагом.

– Мы куда-то спешим? – поправляя форменный пиджак возле входной двери, спросила она.

Дыхание детектива Хоппер ускорилось, она отвыкла от оперативной работы. Иногда Джеймсу казалось, что лейтенант Ричмонд навязала Нелл это дело, чтобы расшевелить ее, выдернуть из размеренного материнства и вернуть в работу. Хоппер не сопротивлялась, но Джеймс решил, что без нее ему было бы легче.

– Если бы твоих приятелей убивали одного за другим, что бы ты сделала? – Он усмехнулся и позвонил в дверь. – На его месте я бы уже давно собрал вещи и уехал из города. Из страны.

– Похоже, ему эта мысль в голову не пришла. – Нелл кивнула на покачивающийся занавес в окне.

Джеймс зажал большим пальцем дверной звонок.

– Значит, ему есть что скрывать.

– Думаешь, вся эта история с университетским братством – правда?

– Я думаю, что он не сбежал только потому, что хочет отвести от себя подозрения. Он преподаватель, Нелл, и дорожит своей репутацией. Если бы он сбежал, это было бы чистосердечным признанием. Побег буквально сказал бы: «Да, я с приятелями совершил нечто ужасное, мне нужно бежать, пока я не стал следующим». Он делает вид, что не боится, но я думаю, что он чертовски напуган. – Джеймс осмотрелся по сторонам, сканируя пространство стылым взглядом, а затем обрушил на дверь кулак. – Мистер Гроссман, откройте дверь, мы из полиции. Детективы Джеймс Нортвуд и Нелл Хоппер. – Он достал удостоверение из кармана джинсов, раскрыл его и поднес к глазку.

В зыбкой полуденной тишине щелкнул замок, звякнула цепь, а затем дверь открылась с тихим скрипом, похожим на скулеж умирающего пса.

Кит Гроссман выглядел неважно, он едва походил на того красавчика с небрежной укладкой и нахальной улыбкой, томно смотрящего из-под ресниц с фотографии, размещенной на сайте Вашингтонского университета. Лихорадочно блестящие глаза смотрели куда-то за спины Джеймса и Нелл, под ними залегли синяки. Он осунулся, от чего скулы отчетливо проступали под недельной щетиной. Казалось, он не спал несколько дней. В его движениях и в том, как он держался, чувствовался надрыв и немая истерика.

Джеймс опустил взгляд и заметил в его правой руке, до этого скрытой дверью, пистолет. Нортвуд инстинктивно поднял одну руку вверх ладонью, в успокаивающем примирительном жесте, а другой потянулся к собственному оружию.

– Спокойно, мы из полиции. – Быстрым, отработанным движением Джеймс вытащил свой «Глок-17» из кобуры, нацелил его на Гроссмана и одновременно сделал шаг к Нелл, спрятав ее за своей спиной. – Опустите оружие, профессор.

– У меня есть на него разрешение. Могу показать. – Его голос был бесцветным.

От холодности, которой от него повеяло, у Джеймса по позвоночнику побежали мурашки. Кит небрежно бросил пистолет на консоль в прихожей, и Джеймса передернуло от этой халатности. Как человек, посвятивший значительную часть жизни оружию, он знал, к чему это может привести. Получить разрешение теперь мог практически кто угодно, и это пугало.

– Я думаю, нам стоит поговорить, мистер Гроссман. – Детектив убрал «Глок» в кобуру и выпрямился, чувствуя напряжение в теле после мгновенного слияния с огнестрельным оружием.

– О чем?

– Может быть, впустите нас? – спросила Нелл. Гроссман открыл дверь шире и отступил на шаг. – Вам угрожали? Вы встретили нас с оружием… Почему?

Нелл прошлась по дому, осмотрелась и остановилась в центре гостиной, скрестив руки на груди.

– Двое моих друзей мертвы. Джейми и Малкольм… Это смахивает на угрозу.

– Косвенную, да. Но я говорю не об этом. – Прямолинейность и легкий налет наивности уже второй раз ставили Джеймса в тупик. В первый раз, когда она пообещала Монике Праймроуз, что найдет ее дочь, и второй раз сейчас – Нелл говорила с ним с плохо скрываемым раздражением и безразличием в голосе, будто мыслями была где-то в другом месте и хотела, чтобы этот разговор поскорее закончился. Без наводящих вопросов, не следуя ни одной из известных ему тактик допроса. Детектив Хоппер задавала вопросы и хотела получить на них ответ. – Вам угрожали напрямую?

– Нет, но по какой-то причине двое моих друзей мертвы. И, несмотря на то что я скорблю, мне бы не хотелось присоединиться к ним.

Кит Гроссман выглядел уставшим, его взгляд был безумным, но нескольким бессонным ночам не удалось скрыть в нем университетского профессора. Несвежая рубашка голубого цвета на нем идеально сочеталась с серыми брюками из кашемира и выгодно подчеркивала прилипший к его коже загар. В доме было не прибрано, но чисто. Джеймсу сразу, как только они вошли, стало понятно, что за домом присматривает женщина: домработница, жена или девушка Гроссмана. Есть вещи, о которых заботятся только женщины. Нортвуду никогда не приходило в голову стирать пыль с плафонов бра и с багетных рам, обрамляющих картины, обновлять цветы в вазах и отпаривать шторы. Джеймс мог о себе позаботиться. Да, после смерти Мэдди он запустил и себя, и дом, но он был в состоянии прибраться. И все же существуют детали, на которые обращают внимание только женщины. Джеймс и сейчас подметил их только как детектив.

– Вы живете один, мистер Гроссман?

Джеймс внезапно ощутил все, что чувствовала Грейс, когда он срывал ей допросы. Нелл не была грубой с профессором, просто она не умела вести допрос так, чтобы допрашиваемый не потребовал адвоката.

– Да. – Гроссман слегка расслабился: он выдохнул, плечи опустились.

– Вы были на похоронах Джейми Брюэра? Насколько мне известно, это была закрытая церемония. И очень спешная.

– Разумеется, я был на похоронах лучшего друга. К чему эти вопросы?

– Скажите, в последнее время вы получали странные звонки или сообщения?

– Нет, я… Чего вы от меня хотите?

– Как вы сказали, мистер Гроссман, двое ваших друзей мертвы, и мы думаем, что вам может грозить опасность. Может быть, вы знаете, кто мог желать им зла? – Нелл села на подлокотник кресла и окинула Гроссмана скучающим взглядом.

– Вы в курсе, с чем Джейми и Мэл связали свои жизни? Кто угодно мог желать им зла. – Профессор Гроссман говорил с насмешкой, но в его голосе, помимо всего, чувствовалась подавленная истерика.

– Как вы познакомились с Джейми Брюэром и Малкольмом Голдбергом?

– Мы учились в один и тот же год в Вашингтонском университете.

– Кто еще?

– В каком смысле?

– С кем еще вы дружите после университета?

– Послушайте, это какой-то вздор. Зачем я вообще вас впустил? – сокрушаясь, спросил Гроссман, не ожидая ответа.

– Что вы можете сказать о Джессике Стоун?

Джеймс не надеялся, что Гроссман ему ответит, но реакция Кита сказала больше, чем непроизнесенные слова. Он замер, уставился на Нортвуда невидящим взглядом, словно сквозь него, сквозь кожу, мышцы и внутренности, и смотрел в прошлое. В те дни, когда их грязные игры сломали Джессику Стоун. Его отрешенный взгляд сменился злым. Джеймс стойко выдержал оба. Гроссман быстро взял эмоции под контроль. Он сжал челюсти, губы превратились в тонкую бледную линию, тело напряглось, Кит бросил едва уловимый взгляд на консоль, на которой лежал пистолет. Человек, который так хорошо владел и управлял собственными страхом и яростью, с явной халатностью относился к оружию.

– Вам может грозить опасность. Вам и вашим друзьям, тем, кто остался в живых, кто, как и вы, состоял в «Вашингтонских псах». Мы здесь для того, чтобы помочь.

– Ничего не было. Джессика Стоун всюду таскалась за Джейми. Она была слегка чокнутой. Когда Джейми стал встречаться с кем-то другим, она словно обезумела. А позже выдумала эту историю. Думаете, мне позволили бы преподавать, если бы я был замешан в секс-скандале? Мне не нужна ваша помощь. – Гроссман подошел к двери и распахнул ее. – В следующий раз мы будем говорить только в присутствии моего адвоката. Я прошу вас уйти.

По пути к машине Джеймс набрал номер Келлер. Движения его были судорожными и отрывистыми, руки мелко тряслись. Беспомощность всегда приводила его в ярость.

– Джей? – после нескольких гудков ответила Грейс на звонок.

Когда Джеймс услышал ее голос, с него разом схлынула нервная дрожь, смешалась с дождем на асфальте и утекла в водосток.

– Гроссман напуган. Он встретил нас с оружием. И он точно что-то знает, Грейс. Но говорить с нами без адвоката отказался. Задерживать его до выяснения нет оснований. Я не знаю, что делать.

– Все нормально, Джей. – Она помолчала. – Я отправлю патрульную машину к его дому. Возвращайся в участок, нужно созвониться с братом Джессики Стоун и узнать, когда он будет готов нас принять.