В солнечных лучах, пронзавших разноцветными стрелами большой зал собора Святого Павла в Беллингхеме, танцевал свечной сероватый дым и поблескивающие пылинки. Стихали последние шаги прихожан, покидавших церковь после воскресной мессы. Алтарник тушил свечи – пахло, как в детстве, жжеными хлопковыми фитилями и сладковатым натуральным воском. Запах, впитавшийся на подкорку, откуда-то из времени, когда рядом с ним, слева и справа, на жесткой деревянной скамье сидели мать с отцом. После развода родителей они с матерью переехали в Сиэтл, сбежали из Беллингхема, от сочувствующих взглядов, бесконечных пересудов и новой семьи отца. Он все не мог понять, почему отец предпочел воспитывать детей другой женщины, вместо того чтобы проводить время с ним, с родным сыном. Не мог понять, почему он причинил маме такую боль. Она была хорошей женой: держала дом в чистоте, язык за зубами, мясной рулет в духовке. Она была типичной домохозяйкой, застрявшей в пятидесятых, во времени, заставшем ее, когда она была совсем еще юной девочкой: носила платья в цветочек, по-особенному причесывала волосы и ежедневно готовила ужин. Воспоминания о матери и ее отношениях с миром всегда причиняли ему боль. В Сиэтле она сошлась с мужчиной. В то время денег у них не хватало даже на еду и помощи ждать было неоткуда, поэтому они переехали к нему и им обоим пришлось терпеть его вспыльчивый характер. Доставалось крепко и ему, и матери. Он вечно ходил в обносках, постоянно недоедал, его тело было покрыто синяками. Пока он не окончил школу, каждое лето приходилось проводить у отца в Беллингхеме, вынужденные натужные беседы со сводными братьями и сестрами не приносили ему удовольствия, как и царящая гармония в отношениях отца и его новой женщины. Он приезжал в Беллингхем с не сошедшими побоями в середине июня, оставляя мать на растерзание отчиму. Тогда он научился носить футболки с длинным рукавом даже в жару и придумывать оправдания, когда побои не удавалось скрыть от отца: «упал с лестницы», «подрался», «против меня жестко играли на поле». Но он знал. Каждый раз, смотря в его глаза, он понимал, что отец все знал. От бессилия и затаенной ярости хотелось кричать, хотелось ударить отца по лицу и спросить: «Почему ты ничего с этим не делаешь? Почему просто наблюдаешь, как кто-то мучает женщину, которую ты когда-то любил (или только говорил, что любишь), и сына?»

Когда закончилась школа, он записался в армию, увидев первый агитационный плакат, и с тех пор больше не появлялся в Беллингхеме. Спустя две или три командировки на Ближний Восток мать сообщила, что отчим скончался. Они оба выдохнули.

Он не понимал родителей, сколько бы ни думал о них. Не мог простить отца за то, что тот их бросил и привел в дом, где они, казалось, были счастливы, новую женщину и новых детей. Ему было странно, что в его бывшей комнате теперь спал другой мальчик, а он, приезжая на летние каникулы, был вынужден спать в подвале, обустроенном под гостевую комнату. Он отказывался понимать отца до того момента, как у него появилась Джиа Хейгер. Теперь, зная, какими сложными могут быть отношения между людьми, он больше не чувствовал злости. Мать и отец несколько лет как мертвы. Все, что он чувствовал после их ухода, – безграничную, нескончаемую вину. Перед матерью – за то, что он не смог ее защитить. Даже когда уже мог защищаться, он по привычке надевал наушники, чтобы не слышать, как они скандалили, по привычке позволял бить себя ремнем с металлической пряжкой. Перед отцом – за то, что не навещал его, когда тот болел. Он был не в силах выносить участливое и скорбное лицо женщины, которая украла его у них с мамой, хлопки по плечу от парней, на чьи школьные выступления, игры, выпускные и свадьбы отец ходил, парней, которым отец оплатил образование в колледжах и университетах, в то время, как ему, по результатам выпускных экзаменов, предлагалось обучение в муниципальном колледже. Он выбрал армию и ни разу об этом не пожалел.

Он не боялся, что в Беллингхеме его кто-то узнает. Прошло слишком много времени, война, солнце и песчаные бури изменили его, от прежнего нескладного мальчишки не осталось ничего, даже глаза, бывшие отражением ясного неба, потемнели, сделались неясного серого цвета.

В Беллингхем его привела смерть. Он заранее знал, куда едет, когда садился в машину. После того, что он сделал, после того, что увидел, смерть потянула его в собор Святого Павла, словно он был незримой нитью, связывающей мужчину, которым он стал, с ребенком, которым он был, когда приходил на воскресные службы с родителями, и кто-то настойчивый дернул за эту нить. Он надеялся, что это место и этот город помогут ему очиститься от всего сразу: смыть с рук кровь и память о Джиа, вырвать из сердца крики дочери и ее предсмертный хрип. Надеялся, что здесь он получит благословение закончить то, что начал. Но ничего из этого не случилось. Он проехал мимо дома, в котором родился и вырос, увидел темные квадраты окон, облупившуюся с фасада краску и заросший двор, но ничего не почувствовал. Проехал мимо дома одного из приятелей сводных братьев, где когда-то очень давно познакомился с будущей женой на громкой подростковой вечеринке, мимо школы, в которой учился, мимо всех мест, которые должны были вернуть его к жизни, заставить сердце снова чувствовать. Он проехал через весь город, мимо прошлой жизни с глухим сердцем. Оно больше не болело, не откликалось, превратившись в тупой механизм, перекачивающий кровь. Джиа была права, советуя ему отнести видеозапись в полицию. Он не пережил это.

На Ближнем Востоке число его жертв могло перевалить за несколько тысяч, он был яростным бойцом и отличным солдатом, а позже, получив звание подполковника, стал нести ответственность и за тела, оставленные на поле боя его подчиненными. Но ни одна из этих смертей не ощущалась так, как смерть Брюэра и Голдберга. С ними он был охотником, маньяком, убийцей. За их отнятые жизни ему полагался электрический стул, несмотря на все, что они сделали. Никогда раньше он не чувствовал себя убийцей, никогда раньше ему не хотелось исповедаться. Он смотрел на исповедальную кабину и думал о том, что должен сказать святому отцу, пытался вспомнить, в праве ли священнослужители обратиться в полицию, если прихожанин признался в убийстве. В детстве каждое воскресенье он проводил в церкви, но совершенно не знал правил. Он понятия не имел, как проходит исповедь, и не хотел взваливать на плечи старого священника ответственность за свои преступления, старик и без его грехов ходил сгорбленным, словно нес на своих плечах тяжесть всех этих исповедей, которыми его обременял приход, жаждущий освобождения.

Он отнял две жизни из пяти. Осталось немного, а потом… Он не задумывался, что будет потом, до тех пор, пока не приехал в Беллингхем, пока собор Святого Павла не пробудил в нем давно похороненные чувства, детские стремления, обиды, злость. Церкви должны нести покой, но все вышло наоборот. Вопрос: «что потом?» – возник в голове сразу, как он переступил порог, прошелся по широкому коридору между скамьями и сел на привычное место посередине. Он может вернуться к жене, попросить прощения, рассказать, что сделал для их дочери. Она, безусловно, его простит, как всегда прощала. Раньше в качестве извинения он приносил ей золотую безделушку и букет цветов, теперь же на его руках будет кровь пятерых мужчин, вымучивших и убивших их дочь. Она обязательно простит ему затянувшуюся интрижку с Джиа, то, что в последнее время он наплевательски относился к их браку и нарушил все клятвы. Он знал, что тайна, которую он ей доверит, останется тайной, даже если она будет мучиться, деля кровать с убийцей. Но что потом? Ей уже сорок пять. Смогут ли они родить еще одного ребенка? Или проведут остаток жизни, оплакивая единственную дочь, которую у них несправедливо отняли. Убийства вообще редко бывают справедливыми. Или он может уехать куда-нибудь в Латинскую Америку. В Панаму, к примеру. Они вроде бы не выдают преступников. Он может жить с Джиа. Она, самая независимая и непредсказуемая женщина из всех, что он знал, приедет к нему, в каком бы богом забытом месте он ни был. Их словно намеренно создали друг для друга, а затем, в насмешку, развели в стороны. Он женился на хорошей девочке из маленького городка, сильно напоминавшей его мать, затем разбил ей сердце, как когда-то сделал его отец. А Джиа… Она просто была собой – женщиной из ЦРУ, привыкшей жить и работать среди мужчин, быть с ними на равных и получать от них все, что захочет.

Ни один из этих вариантов, казавшихся поначалу приемлемыми, не устраивал его до конца. Потому что где-то в глубине души, если она еще не покинула его оскверненное тело, или на самом дне сердца, таилась мысль: после ничего не будет.

Там, за океаном, он столько раз с вызовом смотрел в глаза смерти, что всех и не вспомнить. Серьезные ранения, которые до сих отзывались болью в теле: шрамы ныли перед дождем, во время жары воспалялись коленные суставы, кости ломило постоянно, вне зависимости от погоды. Проваленные военные операции и мелкие вылазки постоянно маячили где-то на горизонте сознательного и бессознательного: во сне, в периоды алкогольного забытья и бодрствования. Он мог погибнуть сотни раз, но умер в той разгромленной комнате мотеля. В первый раз. Во второй – лежа на заснеженной дороге возле своей машины посреди бескрайнего ничего.

Когда он закончит с ними, приберет к рукам еще три жизни, самым простым и вероятным исходом для него самого будет смерть. Но как она придет в третий раз?..

Пол из темного дерева в соборе Святого Павла напоминал детский калейдоскоп: солнце медленно перекатывалось по небу, проникая внутрь сквозь цветастые, восхитительные витражи на окнах, которыми он любовался в детстве, мечтая владеть хотя бы малой частью этих цветных стекол. Шестилетнему мальчишке они казались драгоценными камнями или самоцветами.

Раздавшиеся прямо возле него шаркающие шаги святого отца отвлекли его от мыслей.

– Вы недавно переехали? – Священник сел на скамью перед ним и развернулся, облокотившись на низкую спинку.

– Я здесь проездом. – Он откашлялся. Голос звучал хрипло и неузнаваемо.

– Куда направляетесь? Дальше только граница с Канадой. – Старик улыбнулся.

В его смеющихся, добрых глазах мелькнуло что-то узнаваемое. Мог ли он быть отцом Майклом, мужчиной лет пятидесяти, с густыми, посеребренными волосами, которого он знал когда-то?

– Не знаю.

– И в поисках дороги вы пришли сюда. – Голос у него был скрипучим. Он растягивал слова, словно каждое давалось ему с большим трудом. – И это значит только одно.

– Что же?

– Что вы хороший человек, и вы на правильном пути.

– Вы ничего обо мне не знаете, отец.

– Я знаю, что вы в замешательстве. И оно привело вас в Божий дом. Мне этого достаточно.

Он молчал, хотя говорить хотелось нестерпимо. Хотелось кричать, броситься в ноги святому отцу, как к родному папе, обнять колени и выть. Просить облегчить его боль, взять часть на себя. Хотелось перестать быть взрослым мужчиной, извозившимся в грязи и в крови, мужчиной, потерявшим дочь и семью, стать мальчишкой, почувствовать, что кто-то другой полностью несет за тебя ответственность, откликнуться на ласку, как в детстве, подставив светлую с рыжеватым отливом макушку под большую, надежную отцовскую ладонь. Его ласка всегда ощущалась иначе, чем материнская, оттого, что ее всегда не хватало. Мужчины скупятся на эмоции, поцелуи, касания, объятия, особенно если растят сыновей. Когда он впервые взял на руки дочь, синюю, покрытую первородной смазкой и кровяными сгустками, завернутую в пеленку с мультяшными героями, то не почувствовал ее вес в руках. Винтовка была тяжелее. Но внутри… Он сразу понял, что она, крошечная, лысая (за исключением завитка рыжих, как у ее матери, волос на затылке), беспомощная – самое тяжелое, с чем он когда-либо сталкивался. Груз ответственности придавил его к полу прямо в палате, где его жена больше тридцати часов мучилась в родах. Он удивительно быстро понял, что ничего важнее в его жизни уже не будет.

– Это все, – слабым голосом сказала жена. Не в силах остановить поток слез, она лежала, распластавшись на больничной постели, между ее ног суетились акушеры, по белой простыне стремительно расползалось алое пятно. – Все, что я могу тебе дать. Не смей… больше никогда даже думать о детях.

Тогда она еще не знала, что в тот момент ее жизнь была под угрозой. И будущее, о котором она думала, для нее могло не наступить. Осознание пришло к ним почти одновременно, когда по громкоговорителю медсестры попросили вернуться в палату врача, принимавшего роды. Ее увезли в реанимацию, а он остался стоять посреди палаты, растерянный, с мяукающим свертком в руках. Он никогда не слышал, как плачут новорожденные дети.

Кровотечение удалось остановить, жена быстро поправилась, но страх потерять ее парализовал его на какое-то время, он действительно никогда больше не заговаривал о детях.

Он дорожил единственной дочерью, старался быть лучшим отцом, чем был его собственный, оберегал ее, обнимал, говорил, что любит, так часто, как мог, чтобы, когда он уйдет, у нее остались воспоминания о нем: добрые, чистые, светлые. Она должна была знать, что бы ни случилось, в мире есть по крайней мере два человека, любящих ее больше собственной жизни, больше всего, больше, чем можно вообразить. Но она ушла первой. Он был уверен, что дыру в его груди после ее смерти не смог бы заткнуть ни один другой ребенок. Она была особенной. До того, как она стала его невыносимой болью и самой большой потерей, она была собой. Он никогда не думал, что после всего, что он сделал, будучи морским пехотинцем, он был способен создать нечто столь совершенное, невинное, потрясающее. Она была красивой, умной, без меры наивной. Любила читать романы о любви, избегая ее в реальной жизни, – он никогда не видел рядом с ней парней, ни в старшей школе, ни в университете, кроме соседского паренька, с которым они дружили в средней школе, пока что-то между ними пошло не так. Любила смотреть глупые подростковые фильмы, прихорашиваться и делать фотографии для социальных сетей. У нее была жизнь, наполненная мелочами, определявшими ее существование: платья в шкафу, книги на полках стеллажа, ночник на прикроватной тумбе, музыка, которой был заполнен их дом с тех пор, как она стала подростком. Она любила бывать дома, постоянно отмахивалась от встреч с подругами, даже университет выбрала такой, чтобы никуда не уезжать. Ей, казалось, была невыносима мысль о том, что когда-нибудь придется покинуть отчий дом, расстаться с матерью (с ним она привыкла расставаться), перестать быть ребенком. Все ее школьные подруги разъехались по стране без особых сожалений, радуясь новому витку жизни, принимая все крутые повороты, спуски и подъемы, с которыми она, настоящая, юная, яркая, их сталкивала. Она всегда была «домашней» девочкой. Они с женой никогда ее не ограничивали, порой им приходилось уговаривать ее съездить на экскурсию с классом или сходить по-настоящему отметить выпускной на вечеринку, это всегда был только ее выбор. Ей нравилось готовить, ходить по магазинам с матерью, смотреть «Нетфликс» на кровати, обложившись напитками и снеками. С ней не должно было ничего случиться. Но ее отняли у него, отняли у матери.

Он надеялся, что станет легче. Когда под его руками остановится пульс одного из них, он думал, что станет легче. Обжигающая, праведная ненависть, копившаяся в нем, как пар в афганском казане «Рашко Баба» под высоким давлением, найдет выход, и ему обязательно станет легче. Не стало. Напротив, он физически чувствовал, как убийства разрывали его душу на части.

С Брюэром он был настоящим животным, диким зверем, вернувшимся на несколько тысячелетий назад, в период до возникновения цивилизации. Он мог только рвать на части, причинять боль, убивать его яростно, как требовал древний мозг. Он пытал Джейми Брюэра, чтобы узнать имена остальных мужчин с видео. В армии не принято было об этом говорить, но пытки активно применялись к военнопленным. В первый раз, когда он стал свидетелем, его вывернуло себе под ноги, позже это стало обыденностью, поэтому он знал, как действовать. Для Джейми Брюэра он выбрал самый болезненный из доступных вариантов, потому что ножом, зажатым в руке помощника мэра, его дочь лишили жизни. Джейми Брюэр отключился раньше, чем он успел узнать все, что хотел, и у него не было времени приводить его в чувства. У него были имена. С Голдбергом он работал спокойнее. Да, слово «работал» подходило больше всех остальных. Но пытки не принесли ни результата, ни удовлетворения. Изношенное алкоголем и стимуляторами сердце остановилось слишком быстро. Или Голдберг просто захлебнулся. «Не страшно, – успокаивал он себя. – У тебя все еще есть три попытки».

Три попытки узнать, где она. Где они оставили тело его дочери, когда наигрались с ней. Их смерти не принесли ему удовлетворения, но когда он найдет дочь, похоронит ее и будет знать, что к ней можно прийти… Может быть, тогда.

– У меня погибла дочь, – после затянувшегося молчания, сказал он. Что-то он ведь мог сказать?

– Сочувствую. – Ему понравилось, что святой отец использовал это простое, человеческое слово, не пытаясь облегчить его боль стихами из Библии. – Как это случилось?

– Ее убили. Тело не найдено. Я просто… просто хочу ее похоронить. Вот и все. – Глаза увлажнились, он всхлипнул совсем по-детски, облокотился на колени и уронил голову на ладони.

– Блаженны плачущие, сынок. – Святой отец похлопал его по плечу и вздохнул. – За все время, что я проповедую в этих стенах, я видел столько горя и страданий, что иногда становится не по себе. Людям, просящим об упокое потерянной души, я пытаюсь его дать. Молитвами, нужными словами, исповедями. Но тебе, я вижу, нужно совсем другое.

– И что вы видите?

– Твое сердце пылает. Я удивлен, как ты до сих пор не сгорел. От ненависти. Она ведь сжигает тебя заживо.

– Я все думаю о смерти. – Неловким движением он подцепил цепочку, на которой висел армейский жетон. Прижатый к коже наголо, он, казалось, раскалился добела. – Почему там капеллан благословлял меня на убийство? А теперь, когда мне действительно хочется убивать… Мне никогда не получить благословения. Только не говорите, что пути господни неисповедимы. Иначе я сразу уйду.

– Я и не собирался, сынок. Ты сам все знаешь. В мести нет успокоения. Ты просто найди ее. Найди. Я уверен, это тебе под силу.