Спала я плохо из-за теснящихся в голове тревожных мыслей. Проснулась рано и не сразу смогла понять, где нахожусь: меня разбудил плеск воды, словно где-то работала стиральная машина или кошка лакала молоко.

Выглянув в окно, я увидела в бассейне человека – Роб Керрен нарезал круги. Он плыл мощно, но медленно, поворачивая голову под каждый гребок. Доплыв до бортика, он с шумом выдыхал воздух, затем неуклюже разворачивался и плыл в обратную сторону.

Я приняла душ, подставив лицо под воду и позволив струям затекать в глаза и в уши. Когда я вышла на солнце, Роб уже вылез из бассейна и сидел, склонившись над ноутбуком. Колени выглядывали из выцветших черных плавательных шорт, на плечах лежало белое полотенце.

– Ты спать-то ложился? – спросила я. – Или всю ночь стоял на дежурстве?

Он засмеялся:

– Да надо немного поработать. – Он взмахнул рукой. – Буквально последние страницы осталось дописать. Я почти закончил.

– О, хорошо. Мне почему-то кажется, что Фил обрадуется.

– Надеюсь. Итак. – Он захлопнул крышку ноутбука и со звонким хлопком сцепил ладони перед собой. – По-моему, я решил эту задачу.

Мое сердце пропустило удар.

– Какую задачу?

– Где я тебя видел, – усмехнулся он.

Я скрестила руки на груди. К поверхности воды подлетела ласточка и тут же унеслась прочь. Я заставила себя улыбнуться, как будто я ему верю, и сказала то, что должна была сказать сразу:

– Ты мог видеть меня по телику. Я актриса. Видел рекламу «Агрос»?

– Нет. Не то. Ты серьезно насчет рекламы «Агрос»? – Он рассмеялся. – Не припоминаю такую.

– Это было давно.

– Нет. Я видел тебя на пляже.

– На пляже?

– Да. На прошлой неделе. На Лазурном Берегу. Похоже, ты тоже там была. Какое совпадение! Я мотался по побережью – собирал последний материал для своего исследования. И увидел тебя, вот только не помню, где именно. Может, в Ницце.

Есть такой прием – несколько раз быстро сжимаешь и разжимаешь кулаки, чтобы от лица отлила кровь, и сразу перестаешь краснеть. По крайней мере в теории. На моем лице не дрогнул ни один мускул. Можно было подумать, что я озадачена, сбита с толку, но напугана ли? Нет, не напугана.

– Вряд ли, – сказала я так, словно меня позабавила эта мысль.

Он нахмурился.

– Я уверен, что узнал тебя. Твое лицо… У меня просто такое чувство…

– Нет! Это была не я. А жаль. – Я дернула плечом. Где? Где он меня видел? – Я бы хотела немного потусить на море.

– Что, правда?

В море, на катере? В кафе на острове? «У Рауля»? В отеле?

– Как я и говорила, это был мой двойник. Не я.

Сначала мне показалось, что я его не убедила.

– А, ладно, – сказал он с сомнением, но потом встряхнул головой, словно чтобы выбросить из нее все лишнее. – Как ты сказала, у тебя просто такое лицо.

Он опустил глаза, барабаня пальцами по крышке макбука, потом снова посмотрел на меня.

Я решила разрядить обстановку:

– У тебя будут неприятности. Ты взял не то полотенце.

– Что? – Он ухватился за край полотенца, накинутого на шею, и уставился на него. – Оно было у меня в комнате.

– Белые полотенца для ванной, а темно-синие для бассейна.

– А где взять темно-синее?

– В кладовке внизу их целая стопка.

– Боже. Меня никуда нельзя приглашать. Они меня домой отправят, если буду вести себя неосторожно.

Я была уверена, что Ребекка или Бриджит принесли ему в комнату темно-синее полотенце. Его стенания насчет собственной безнадежности предназначались мне: возможно, ему до сих пор было неловко за себя, ведь он был так уверен в том, что мы уже встречались. Даже если и так, доказательств у него нет. Продолжу все отрицать.

– Ладно, хватит болтать, – сказала я. – Я еду в булочную за вашим завтраком.

Я прошла мимо него, направляясь к калитке, но услышала за спиной скрип шезлонга и, обернувшись, увидела, что он уже на ногах и натягивает просторную серую футболку.

– Я тоже поеду, – сказал он, одевшись. Спереди на футболке был узор в виде паутины и надпись «Fleetwood Mac Rumours»[20].

– Мне все равно нужно отогнать машину, – добавил он. – Чтобы не мешала сельхозтехнике. Я вчера спешил, когда парковался. А дорога-то узкая. В мою машину легко может въехать комбайн, с моим-то везением.

– Уверена, на окрестных полях не растет ничего такого, чтобы для уборки урожая понадобился комбайн.

– Ты права. – Он всунул ноги в сандалии. – Как и во всем остальном, я уверен.

Я посмотрела на него с подозрением, но он блаженно улыбнулся, как будто в его словах не было никакого подтекста.

Когда мы шли по лужайке, он спросил меня, часто ли я готовлю на дому для больших компаний.

– Да. Но не всегда летом. Обычно у меня больше работы во время лыжного сезона. Я порой по полгода дома не бываю. Повезло мне.

Роб одобрительно хмыкнул из вежливости, а когда мы свернули за угол дома, я спросила его, катается ли он на лыжах.

– Нет. Прозвучит странно, если я скажу, что я этого идеологически не приемлю?

Не сдержавшись, я засмеялась.

Когда мы дошли до ворот, он открыл их и придержал створку, пропуская меня вперед.

– Уверен, все было бы иначе, если бы я занимался этим с детства, – сказал он. – Но в Салфорде[21], где я вырос, на лыжах особо никто не катался.

Я могла бы ухватиться за его слова о Салфорде, чтобы сменить тему, но мне надо было убедить его в том, что я та, за кого себя выдаю, поэтому я сказала ему, как сильно люблю Валь-д’Изер:

– Во Франции лучший снег. Кому-то нравится Швейцария или Италия, но там нет такого разнообразия трасс.

Нажав кнопку на брелоке, он открыл машину и сел за руль. Наклонившись, засунул стопку бумаг в бардачок.

– Запрыгивай, – сказал он, открывая пассажирскую дверцу.

Мне обычно наплевать, что обо мне думают люди. При моей работе необходимо уметь абстрагироваться от этого. Но, сев в машину, я с удивлением осознала, что хочу понравиться ему. Мне пришлось заставить себя продолжить:

– Разумеется, Французские Альпы дорогие, но ты знаешь, за что платишь.

– Я это запомню, – сказал он, пристегиваясь.

– К сожалению, у меня возникают проблемы из-за языка: я не знаю ни слова по-французски.

– Ни единого слова?

Я начала уставать от этой лжи, но не могла остановиться.

– Ну, разве что «бонжур», но на этом, пожалуй, все.

Роб завел двигатель и начал потихоньку отъезжать от живой изгороди. Раздался такой звук, словно что-то порвалось, а потом, когда он завершал разворот в три приема, что-то заскребло по двери.

Я попыталась найти еще какую-нибудь банальную тему, где у меня есть собственное мнение.

– Но когда ты весь день бороздишь склоны, есть хочется только французскую еду, – набрав в грудь побольше воздуха, сказала я. – Я хочу сказать, ну кто ест фондю, в самом деле? О чем только думают эти швейцарцы? Фу.

Взглянув на меня, он коротко улыбнулся, затем снова перевел взгляд на дорогу. Он ехал на удивление медленно, положив на руль обе руки.

– А мне нравится сырное фондю. – Он пихнул себя локтем в живот и скорчил горестную мину. – Видимо, со мной что-то не так.

Я опустила стекло со своей стороны. Небо пестрело ажурными облачками, солнце еще не поднялось высоко, и его косые лучи рассеивались в тумане над полями. Подсолнухи отбрасывали длинные тени. В воздухе витал аромат геля для душа – такого же, какой был у Лулу. При других обстоятельствах запах был бы приятным. С Робом было хорошо: он был веселый и привлекательный – может, даже более привлекательный, чем нужно для моего спокойствия. Мне просто нужно было через это пройти. Я невольно вздохнула.

– Красиво здесь, правда? – сказал Роб. – Намного симпатичнее, чем там, где живет мой брат.

– Твой брат живет во Франции?

– Да.

Я сглотнула.

– На юге, на побережье возле Ниццы?

– Я там просто отдыхал. Нет, Марк живет немного дальше на северо-запад. Там не так холмисто, больше развито сельское хозяйство. Ну и дешевле – как мне кажется, в этом все дело.

– Чем он занимается?

– Он художник. У него есть некоторые трудности, – со смехом сказал Роб, словно желая показать, что и сам понимает, какое это клише. – Кое-какие личные проблемы.

– Деньги? Любовь? Выпивка?

– Все вместе.

– О боже.

– Ага. – Он взглянул на меня и отвел глаза. Эта тема его расстроила. Я наблюдала за его ртом – уголки его мягких и полных, как у ребенка, губ теперь опустились. – Вообще, он мне не настоящий брат.

– Вот как?

– Ага. Я младший из четверых, но мои родители были соцработниками, и когда мы немного подросли, они стали брать в дом неблагополучных детей.

– То есть они были опекунами?

Я пыталась ничем не выдать своего потрясения, но он опять окинул меня взглядом.

– Именно. Обычно у нас жили дети, которых оказалось сложно пристроить. В основном они проводили у нас пару недель или около того, но некоторые задерживались дольше. Несколько человек по-прежнему присутствуют в нашей жизни. Среди них и Марк. Мы с ним были довольно близки, и я чувствую ответственность за него. Но жизнь его изрядно потрепала. Временами с ним бывает непросто.

Я отвернулась. Видала я и альтруизм, и самонадеянность родных детей в тех семьях, где мне не удалось задержаться. Некоторые не желали иметь с тобой ничего общего, но другие были не против: как правило, ими двигало стремление выглядеть лучше в своих собственных глазах. На меня нахлынула злость.

– Так э-это было на Се-е-вере? – сказала я, намеренно растягивая гласные, чтобы поддразнить Роба.

Его плечи снова расслабились, а губы изогнулись в мягкой улыбке.

– Мой говор меня выдал? А я так старался вписаться в это изысканное общество. Да, Большой Манчестер. Значит, это не твоя малая родина? – Он стрельнул глазами в мою сторону и снова отвел взгляд.

– Сейчас моя родина – Ноттинг-Хилл, но в детстве я много переезжала.

– Братья-сестры есть?

– Нет, я единственный ребенок. Мои родители сейчас живут в Дубае.

– Они известные личности?

Я засмеялась:

– Любители уходить от налогов. Мой отец занимается нефтью.

Он понимающе кивнул. Он составил представление о моей жизни. Ладно. Это хорошо.

Прыгая на колдобинах, мы проехали по маленькому горбатому мостику, а затем притормозили перед выездом на главную дорогу, чтобы пропустить трактор. Включив поворотник, он выехал на дорогу. Теперь мимо нас проплывали ряды высоких и тонких бледно-зеленых деревьев.

– Какие книги ты пишешь? – спросила я, чтобы сменить тему, хотя уже и так это знала. Я нашла отзывы в интернете и прочитала одно его интервью, где он говорил почти исключительно о своих писательских привычках – как он любит все поминутно расписывать и делать подробные записи на стикерах. (По его словам, стена его квартиры походила на одну из тех безумных досок, где детективы из телевизора собирают воедино имеющиеся данные, когда ищут убийцу.)

Он крепче вцепился руками в руль.

– Хм. – Он издал какой-то горловой звук, а потом засмеялся, словно признавая, что его ответ меня вряд ли удовлетворит. – Хм, – снова сказал он. У него на лбу как будто вспухла венка. Он быстро посмотрел вверх, потом направо.

Мы доехали до деревни и уже въезжали на главную площадь.

– Не волнуйся. Можешь не говорить, если не хочешь, – сказала я.

Роб крутил головой в поисках места, где можно встать.

– Триллеры. Холодная война. Восточный Берлин. Шпионы. Двойные агенты. Подставы. – Он заехал передом на освободившееся место между двумя косыми белыми линиями и заглушил двигатель. Прошло какое-то время, прежде чем он взглянул на меня. – Люди, которые притворяются кем-то другим.

Тут меня накрыло волной неподдельного страха. Открыв дверцу, я надеялась, что он останется в машине, но он перешел через дорогу и встал в очередь вместе со мной. Пожилой мужчина, с которым я вчера немного поболтала, высунулся из очереди и спросил, хватило ли мне вчера того апельсинового сока, который я купила. Он засмеялся, ожидая, что я отвечу тем же. Противно засосало под ложечкой.

Я посмотрела на Роба и пожала плечом, опустив уголки губ.

– Что он говорит? – спросила я.

Роб улыбнулся старику:

– Она не понимает! – крикнул он ему по-французски. – Англичанка!

К счастью, очередь двигалась быстро. При виде озадаченного, немного обиженного выражения лица милого старичка у меня сжалось сердце.

В магазине продавщица спросила меня, буду ли я брать то же самое, что и вчера, и я перевела взгляд на Роба, чтобы он мне перевел. Когда мы вышли из магазина, он отломил от одного из багетов хрустящую горбушку и вручил ее мне.

– Объедение, – сказал он, и я вовремя вспомнила, что у меня целиакия, и объяснила ему ситуацию. Выяснилось, что кто-то из его знакомых – дочь друга – страдает этим заболеванием, и он понимает, насколько серьезно это может быть. Он спросил меня, когда мне поставили диагноз, и я выдумала историю о том, как заболела в подростковом возрасте, как мне делали кучу разных обследований, как я чуть не умерла и так далее.

– Неудивительно, что тебе не нравится фондю, – сказал он, отряхивая руки от крошек. – Главное там, конечно, сыр, но и хлеб играет далеко не последнюю роль.

– Ага, ну конечно. Именно в этом все дело. – Я видела фото фондю и сказала наугад: – То, что оно на вкус как блевотина, вообще здесь ни при чем.

Роб делано отшатнулся:

– Грубиянка!

Он заметил супермаркет на противоположной стороне площади и, подвигав челюстью и почесав подбородок, сказал, что заглянет туда за бритвенными станками.

День обещал быть жарким, так что я села на скамейку под деревьями, чтобы подождать Роба. Воробьи суетились вокруг крошек от горбушки, которую он быстро съел. Солнце пробивалось между ветвями. Я подняла лицо к небу и закрыла глаза. Может, Роб приметил меня в Сент-Сесиль. А может, и того хуже – видел меня в компании Лулу и Шона. Но у него нет доказательств. Если он продолжит муссировать эту тему, я буду все отрицать. И в конечном итоге он разуверится в собственных воспоминаниях. Перед моими закрытыми глазами мелькали разноцветные пятна. Запах свежего хлеба. Завтрак. Потом ланч. Сегодня я сделаю салат. Что-нибудь в стиле Оттоленги. Загуглю, когда вернемся. Потом ужин. Что я приготовлю на ужин? Надо подумать.

Я не сразу открыла глаза, услышав чей-то голос, и не испытала прилива адреналина. Когда работаешь под вымышленным именем, лучше выбирать такое, чтобы оно было похоже на твое собственное. Али – Элли. Шон – Джон. Твоему мозгу нужно за что-то зацепиться, когда ты рассеян. Голос зазвучал громче, и когда он добрался до моих нервных окончаний, когда я поняла, что зовут меня, я в панике вскочила на ноги. С другого конца площади в мою сторону неторопливо шел какой-то мужчина.

– Лулу! Салют! Лулу!

У него была знакомая клочковатая борода и пучок волос на голове.

– Паскаль, – сказала я. – Привет.

Пока он тряс мою руку, я поглядывала поверх его плеча на выход из магазина. Он задал мне несколько вопросов по-французски. Я ответила по-английски. Нравится ли мне в поместье? Все ли в порядке с работой? Да, все замечательно. А здесь я с одним из гостей. Он в магазине, но выйдет с минуты на минуту. Рада была тебя видеть.

Я сделала шаг к «Фиату» Роба и схватилась за ручку. Я видела через окно, как Роб расплачивается на кассе.

– Рада была тебя видеть, – повторила я.

Но он не понял намека. Просто стоял там, словно ему нужно было еще что-то мне сказать и он пытается подобрать слова. Наконец спросил, активно жестикулируя:

– У тебя все в порядке? Когда мы уехали из Пуго, туда заявился какой-то мужчина и начал расспрашивать людей на площади, не видел ли кто-то блондинку, сошедшую с автобуса. Он разговаривал с Антуаном, но тот решил, что лучше будет промолчать. Потом он мне сказал, что если я где-то столкнусь с тем парнем, я должен сообщить тебе об этом: вдруг ты его не избегаешь, а, наоборот, хочешь видеть.

На выходе из супермаркета Роб на секунду замешкался, чтобы проверить счет. Потом поднял глаза, увидел меня с Паскалем и направился к нам.

Я быстро спросила:

– Тот мужчина, как он выглядел?

– Лет тридцати. Красивый, – ответил он, помогая себе руками.

– Француз? Англичанин?

– Я узна́ю.

Роб уже подошел к нам вплотную, держа в одной руке пену для бритья, а в другой – стеклянную банку «Нутеллы». Он снова улыбнулся – сначала Паскалю, потом мне.

– Привет, – сказал он.

Паскаль попятился, почтительно склонив голову.

– Если захочешь меня найти, – сказал он по-французски, – я живу вон там. – Он указал рукой на узкую улочку в противоположном от супермаркета углу площади. – Синяя дверь. Последний дом у реки. – Махнув рукой, он развернулся и зашагал в ту сторону.

Роб сказал:

– Если тебе нужен перевод, этот мужчина рассказывал тебе, где живет, на случай, если ты захочешь с ним увидеться.

– Спасибо.

– В конце вон той улицы…

– Спасибо, – повторила я. – Я поняла.

Он открыл дверь машины, бросил покупки на заднее сиденье и сел за руль.

– Уверена? – добавил он, когда я села на пассажирское место. – Потому что, по-моему, он на тебя запал. – Уже выезжая с парковки, он бросил на меня взгляд и сделал круглые глаза, явно на что-то намекая.

Я выдавила из себя искусственный смешок, слишком писклявый и больше похожий на хихиканье – я так никогда не смеюсь.

– Думаешь?

За окнами проплывала деревня. Витрины магазинов. Вот разговаривают две женщины. Лает маленькая белая собачка. Красный фургон выезжает задом. Я пыталась дышать спокойно, но на меня навалилась клаустрофобия. Я бы вышла из машины, если бы смогла придумать причину. Мне хотелось стать невидимой, слиться с сиденьем. Неужели Шон проследил мой путь до площади, где я села на автобус? Или это был кто-то другой и искал он кого-то другого? Надо было расспросить подробнее. У него была машина? Называл ли он женщину по имени?

Я прижалась лицом к оконному стеклу. Мы проехали по мосту и уже карабкались вверх по холму к дому. В боковом зеркале дрожало горячее марево.

* * *

На кухне было многолюдно – гости толпились в ожидании кормежки, как пингвины в зоопарке.

– Наконец-то! – воскликнула Ребекка при виде нас. – Мы уж думали, вы сбежали на весь день.

Роб продемонстрировал банку «Нутеллы», потрясая ей в воздухе, как полицейским значком.

– Я спас наш завтрак.

– О боже, только не «Нутелла», – завопила Ребекка. – Девчонки сейчас вцепятся в тебя мертвой хваткой.

Айрис подняла взгляд от телефона и начала подробно рассказывать ему о пальмовом масле и вырубке лесов, о сокращении естественной среды обитания орангутангов. Он всячески демонстрировал раскаяние, подняв руки, чтобы защититься от ее нападок.

– Прости, прости, – бормотал он, но смех выдавал его: он, похоже, наслаждался вниманием.

Я открыла холодильник.

– Упс, мы тебе мешаем, – сказала Ребекка. Они с Лайлой переместились ближе к кухонному островку. Лайла продолжила демонстрировать Ребекке какой-то сайт на своем телефоне, убеждая ее подписаться на него.

– Я серьезно – Адриенна просто творит чудеса. Если купишь один из ее тридцатидневных курсов, это буквально перевернет твою жизнь.

– Да я и так занимаюсь пилатесом, – защищаясь, сказала Ребекка и с надеждой взглянула на Лайлу.

– Пилатес – это, конечно, хорошо, – сказала Лайла, выставив локти и приосанившись как человек, искренне гордившийся своей физической формой. – Но поверь мне, занятия йогой пойдут тебе только на пользу.

Прихватив то, что могла – йогурт и фрукты, масло и джем, – я отнесла их в сад, чтобы начать накрывать на стол. За столом уже сидели Клер и Фил и что-то смотрели на айпаде. Вернувшись на кухню, я взяла корзинку с хлебом, Роб помог принести приборы, а Ребекка, не переставая болтать с Лайлой, посторонилась, чтобы я могла взять тарелки.

– Где Марта? – спросила я у нее.

– Да где-то бродит. Неважно себя чувствует. Опять. – Она закатила глаза. – Можешь сварить еще кофе? Было бы чудесно. Спасибо.

– С едой на улице столько возни, – сказал Фил, не поднимая глаз от планшета. – Надо все принести, потом унести. Сочувствую тебе. – Он придвинул свой стул немного ближе к столу, чтобы мне было легче пройти мимо него.

– А травяной чай есть? – спросила Клер, когда я поставила на стол хлеб. Она вручила мне свою грязную кружку. – Любой. Я не привереда. С ромашкой, например. – Она придвинулась ближе к Филу и его айпаду, не ожидая ответа. – Или с вербеной.

– Я сделал нечто ужасное. – Роб стоял на пороге кухни, вытянув руку с «Нутеллой». Он повысил голос, чтобы привлечь внимание Фила и Клер, словно хотел отвлечь их от того, чем они там занимались в отрыве от всех остальных. – Я внес свой персональный вклад в вымирание орангутангов.

– Это не шутка, – сказала Айрис у него за спиной.

– Я знаю, – искренне ответил он, глядя на нее вполоборота. – Знаю.

– О нет, это ужасно! – Клер оторвала взгляд от планшета.

– Знаю. Но она такая вкусная.

– Да нет. – Она взмахнула рукой, указывая на айпад. – Ее тело. Они нашли ее тело.

– Тело той бедной англичанки, – добавил Фил, по-прежнему глядя на экран.

Я не заметила, как кружка выпала у меня из рук, – только услышала, как она разбилась о плитку. По-моему, я закричала, и теперь все смотрели на меня, а не на пол. На лицах присутствующих читалась тревога.

Когда я попятилась, у меня под ногами захрустели осколки. Заскрипели стулья. Я чувствовала, что надо вдохнуть, наполнить легкие воздухом, но из-за спазма в горле это было непросто.

Каким-то образом я добралась до кухни, чтобы взять веник и совок. Я стояла на четвереньках, пряча лицо, когда кто-то спросил:

– Какой англичанки?

Фил начал рассказывать:

– Той, которая лазала по Доломитовым Альпам. Ее искали несколько недель. Похоже, она упала в расщелину. Вчера какой-то турист увидел ее рюкзак и уведомил власти.

– Как это грустно. Она была так молода. Ужасная потеря, – сказала Клер.

– Бедные родители, – сказала Ребекка.

– Теперь они хотя бы знают, – добавила Лайла. – По-моему, не знать еще хуже.

Никто не заметил, как я ушла.