Я вырубилась, едва коснувшись головой подушки, просто провалилась в сон, но через несколько часов вдруг резко проснулась. Меня снова настигла смерть Лулу, и я лежала без сна, с маниакальным упорством прокручивая в голове последние несколько часов ее жизни. Понемногу сон вернулся, но был прерывистым, как у человека с высокой температурой.

Как только в окне забрезжил свет, я протянула руку к телефону, набрав в строке поиска фразу: «Обнаружено тело, юг Франции» – и заставила себя всмотреться в открывшийся список. В Доломитах пропал любитель пешего туризма; в доме престарелых под Руаном произошло убийство, а потом убийца покончил с собой; пожилой человек пал жертвой ливневого паводка. Наверное, я испытала облегчение, не обнаружив новостей о Лулу, но мои ощущения не были похожи на облегчение. Мне было так грустно.

Я прислушалась. Снаружи было тихо – щебетали птицы, журчала вода в бассейне. Стараясь передвигаться по комнате максимально бесшумно, проверила деньги и паспорт и оделась. Вчера вечером я постирала свои шорты и футболку, и они успели высохнуть.

Спустившись на первый этаж, я отодвинула от двери машину для чистки бассейна, которую поставила туда перед сном, и аккуратно открыла задвижку.

Дом спал. Французские окна были открыты, на кухонном столе стояла пустая бутылка из-под красного вина и два грязных винных бокала. Кто-то затушил в блюдце сигаретный окурок. Я засунула пробку обратно в бутылку, а бокалы и пепельницу поставила в раковину.

Ребекка оставила на кухонном прилавке список покупок и кредитку. Шон всегда говорил мне писать маленькими печатными буквами, чтобы меня было сложнее вычислить. Почерк у Ребекки был размашистый и круглый, как у человека, которому нечего скрывать, хотя так не бывает. Я взяла кредитку и положила в карман.

Разгрузив посудомойку, я провела быстрый осмотр кухни. В холодильнике нашлось молоко, а вместе с ним упаковка сливочно-растительного спреда и закрытая банка абрикосового джема. В коробке под мойкой обнаружились пакеты. Прихватив один, я вышла из дома. Перед входом был припаркован большой полноприводный автомобиль. Признаюсь честно, я не умею водить машину. Воспитанникам детдомов почему-то не полагаются такие дорогостоящие занятия. Я раз или два выезжала вместе с Шоном, так что с азами знакома. Но уверенности в себе не чувствую – на такой огромной машине точно не поеду. Лучше пока пройдусь пешком.

Сначала дорога шла под гору. Воздух был подернут дымкой, бледно-голубое небо затянуто облаками. Мне не нравилось находиться на открытой местности – я была слишком уязвима, – но виды были хороши. Я бы увидела приближающегося ко мне человека за несколько миль. Дорога сделала петлю, и передо мной открылись убегающие вдаль поля – мягкие, окутанные золотистым сиянием, с полосами белого, черного и темно-зеленого цвета. Миновав несколько придорожных стоянок для автомобилей, пару домов и сарай с крышей из рифленого железа, я перешла реку по горбатому мостику и вскоре вышла на главную дорогу.

Я шла уже пять или десять минут, а деревни все еще не было видно – по обеим сторонам дороги тянулись бесконечные ряды высоких деревьев с густой листвой. Солнце вызывало нечто вроде эффекта стробоскопа[10], и мне уже становилось жарко, а это раздражало. Мимо промчалось несколько машин, а тротуара не было, поэтому периодически мне приходилось спускаться в канаву. Набивка в кроссовках Лулу постоянно смещалась, а щиколотки чесались и были в царапинах от длинной травы.

Проделав столь долгий путь пешком, я начала беспокоиться, что булочная окажется закрытой. Когда я наконец дошла до деревни, то испытала облегчение, увидев у дверей очередь. Я встала в конец и прислонила голову к кирпичной стене здания. Она была шершавой и теплой, а из открытой двери до меня доносился сладко-соленый аромат дрожжевого теста. Вокруг царило умиротворение, но через минуту или две до меня дошло, что прямо передо мной кто-то разговаривает на английском.

Молодая женщина с кудрявыми светлыми волосами возбужденно говорила худому мужчине с выпученными глазами:

– «Ле Сипре» забронировано. В «Ла Бастид де Мюрье» нет мест. «Ма Мишель» в этом году не сдается. «Ла Мезон де Вердюр» – забронировано.

Она размахивала кукольного размера соломенной корзинкой, держа ее за крохотные ручки, а потом прижала ее к груди.

– «Вилла дю Буа»?

– Нет мест.

– Ну, конечно. – Мужчина сошел с тротуара на дорогу, словно выходя из-под удара.

– Квентин. Ты это знаешь, – с агрессивным вздохом сказала женщина.

– Конечно, знаю.

– У нас заканчиваются варианты. – Она зарычала от досады. – Боже, я готова убить Ламбертов. Серьезно. Надо же было им устроить пожар на кухне именно в этом году!

Повинуясь инстинкту, я жадно впитывала их разговор: им удалось меня заинтриговать.

– Плевать на цену, – продолжала женщина. – Я заплачу любые деньги, если это будет мало-мальски приличный дом. Главное, чтобы он оказался свободен в ту неделю, когда будет свадьба.

Очередь сдвинулась с места, и когда мы подошли к двери, молодой мужчина, смущенно ссутулившись, сказал:

– Для нас должен быть отложен хлеб. По предоплате. Моя фамилия Тревизан.

Пекарь вышел из-за прилавка с большой охапкой бумажных пакетов с хлебом. А потом мужчина – Квентин Тревизан – и молодая женщина ушли.

– Оголодали, наверное, – сказал по-французски пожилой мужчина, стоящий за мной в очереди. Я улыбнулась ему.

Я купила шесть круассанов, три булочки с шоколадом, два яблочных пирога и четыре багета. В холодильнике возле двери были выставлены только маленькие пачки апельсинового сока – такие дети обычно берут с собой в школу, – и я купила десять штук, немало позабавив пожилого мужчину.

Когда я пришла, за кухонным столом сидел мужчина в пестром шелковом халате, с айпадом в руках. У меня была доля секунды, чтобы «прочитать» его: лысеет, но не стесняется этого – волосы по бокам головы коротко подстрижены; очки сдвинуты на кончик длинного носа с узкими ноздрями; уши слегка оттопырены; худые волосатые ноги скрещены, пятка стоящей на полу ноги двигается вверх-вниз, словно у него в голове играет какая-то песня.

Висящая под потолком решетка с надписью «Eurokill»[11] внезапно зашипела.

Он поднял глаза.

– Лулу! – с энтузиазмом воскликнул он. – Встала – и сразу за дело! Ты чудо. Я Фил. Муж Ребекки. – Он встал, поплотнее запахнув полы халата, и протянул мне руку через стол.

Устройство на стене издало еще два коротких шипящих звука.

– Мухи, – сказал он. – Терпеть их не могу. А ты?

Я поставила сумку с покупками на пол у своих ног и пожала ему руку.

Он задержал мою ладонь в своей на долю секунды дольше, чем я ожидала, пристально глядя на меня.

– Тебе здесь нравится? – спросил он. – Разместилась с комфортом? Все как надо?

Я кивнула. Непривлекательный, но обаятельный, – по моим прикидкам, большая часть его жизненных успехов находилась на оси между этими двумя координатами.

– Замечательно. – Он отпустил мою руку. – Не позволяй моим женщинам издеваться над тобой. Вместе они еще то стихийное бедствие. – Он взял айпад и затянул пояс халата, собираясь уйти. – Если они начнут наглеть, обращайся ко мне, я с ними поговорю. Поверь мне, у меня многолетняя практика. Я тебя прикрою!

Три ночи в дороге – ну очень неспешная поездка. Чем он там занимался?

Улыбнувшись, я сказала «конечно», и что у меня все в порядке – все очень милые, да я и сама могу о себе позаботиться, я обожаю свою работу, готовка – моя отрада, и так далее, и что мне повезло оказаться здесь.

Я открыла холодильник и потянулась за маслом.

– А еще, ради бога, пользуйся бассейном, – сказал он уже у дверей. – Mi casa es su casa[12].

От электрической мухобойки вновь донеслось шипение.

Я вылила апельсиновый сок из пачек в графин и выложила масло и джем на маленькие тарелочки. Кофеварка была капельной, с кувшином для готового напитка и емкостью для воды. В буфете нашлись фильтры и банка молотого кофе.

Вода еще сочилась через фильтр, когда на кухню пришла Ребекка. Она взяла чашку и кувшин, налила себе кофе.

– Ой, прости, – сказала она, когда кофеварка обиженно зашипела. Сегодня она надела оранжевое бикини с волнистой кромкой и белое платье-халат, горловину и рукава которого украшали пушистые марокканские кисточки. – Выглядит чудесно, – сказала она, обводя рукой стол. – На завтра надо купить фрукты и йогурт. Напомни мне внести их в список. – Когда я поставила кувшинчик с молоком на стол, она спросила: – Позавтракаешь с нами?

В это мгновение на террасу неспешным шагом вошел Фил, на этот раз одетый. На нем были открытые кожаные сандалии, лососевого цвета шорты и облегающая темно-синяя футболка с маленькой эмблемой над левой грудью. Волосы по бокам головы зачесаны назад, на подбородке – маленькая капля пены для бритья.

– Оставь бедную девочку в покое, – сказал он. – Она с рассвета на ногах.

– Я не заставляю ее оставаться. Мы просто мило болтаем.

– Я сказал ей, что ты мегера и что она не должна терпеть твои выходки.

Я наблюдала за тем, как Ребекка меняется в лице. В итоге она решила поиграть в затюканную женщину.

– Видишь, с кем мне приходится иметь дело? – сказала она. – Будь любезна, – добавила она, – принеси мне быстренько горячей воды. Пожалуйста. – Она поморщилась, словно съела лимон, и облизала губы. – Крепковат для меня этот кофе.

Тихо ступая, я вернулась в кухонную зону и поставила чайник, слушая, как они переругиваются, решая, стоит ли будить девочек. Фил, похоже, винил Ребекку в том, что они еще спят.

– Твои дочери тебя вообще не слушаются – в этом вся проблема.

Ребекка явно испытала облегчение при виде меня.

– Садись, – сказала она. – Налетай.

Я неохотно села и взяла у нее из рук тарелку.

– Ребекка говорит, сегодня утром тебе понадобится машина, – сказал Фил, – чтобы поехать в супермаркет. – Коробка-автомат подойдет?

Я кивнула.

– А страховка у тебя есть?

Я снова кивнула.

– Прекрасно. Только не забывай, что ехать нужно по неправильной стороне дороги.

– Фил, ну хватит, она свое дело знает. Она сто раз была во Франции. Лулу, ты помнишь, как добраться до Кастеля? И мне ведь не нужно давать тебе с собой список? Ты уже знаешь, что мы любим. Просто милые французские вкусняшки – ничего необычного.

– Конечно.

– Ах да, девочки любят йогурт «Petits Filous»[13] – только не фруктовый, а обычный, такого дома не достать. Он самый вкусный. Твой друг Олли Уилсон мог бы озолотиться, если бы начал ввозить в страну этот йогурт. Такая ниша на рынке пропадает! О, и, пожалуйста, посыпь солью кусочки масла. Я такое обожаю, а ты? А в остальном мы в твоих руках. Я тебе полностью доверяю. Дорогая моя, какая честь – ты встала!

Марта стояла в дверях в черном платье-комбинации и огромных кроссовках, шнурки которых волочились по полу. Короткие волосы собраны в хвостик на затылке, на носу очки, лицо бледное.

– Вы меня разбудили, – сказала она, – слишком громко разговариваете.

– Прости, – сказала Ребекка без малейшего сожаления в голосе. – Хорошо спала?

– Нет. Мне как-то нехорошо. Не знаю, может, съела что-то.

Выдвинув стул, она спихнула лежащие на нем ноги матери, изобразив на лице отвращение.

– У меня есть ноги, дорогая, – сказала Ребекка. – Мне так жаль, что они тебя оскорбляют.

– Это все твои косточки на пальцах. – Марта содрогнулась и сделала вид, что ее сейчас вырвет.

– Ради всего святого! Прости, что живу! Никогда не заводите дочерей. – Ребекка вроде бы сердилась, но вроде и не сердилась вовсе. – Кофе будешь? – она быстро сменила тему. – Хотя тебе придется разбавить его, если не хочешь сжечь все нёбо. Прости! – Она со смехом повернулась ко мне. – Ты уже должна была понять, что я всегда говорю как есть. Лучше с самого начала быть честной, чем две недели молча страдать. Я знаю, тебе бы это не понравилось. Ладно. Марта, у нас есть вкусный хлеб, и добрая Лулу купила французские chaussons aux pommes[14] – специально для тебя. – Она лучезарно улыбнулась сначала ей, потом мне, как человек, пытающийся уговорить капризных малышей играть дружно. – Если «Chaussons aux pommes» – это множественное число, к какому из двух слов они прибавили букву «s»? К «chausson» или к «pomme»? Ой, Лулу, прости, кого я спрашиваю. До сих пор не верится, что ты не выучила ни слова по-французски во время своих поездок.

– Думаю, надо добавить букву «s» к слову «chaus-son». В слове «pommes» она уже есть, так что в обоих словах на конце будет буква «s».

Марта взяла пирог и положила его на тарелку, но тут же отодвинула ее от себя на несколько дюймов.

– Передай-ка корзинку Лулу. Она, наверное, умирает с голоду.

Я подняла руку:

– Все хорошо.

Фил, уже вернувшийся к своему айпаду, поднял глаза.

– Бедняжка Лулу. Мы ее мучаем. Ты ведь писала нам, что у тебя целиакия. Как у моей ассистентки. Это сущий кошмар. Вечеринки в офисе – это зона боевых действий! Во всех блюдах есть пшеничная мука. Ей даже чипсы противопоказаны. Надеюсь, в пекарне продается что-то без глютена?

Мир на мгновение замер. Вчера я целый сэндвич съела на глазах у Ребекки и ее дочерей. На джем села муха. Я почувствовала, как по ложбинке между грудей медленно стекает капля пота.

Я поднялась на ноги и прочистила горло:

– Надо попасть в магазин, пока он не закрылся.

– Ах да. Ключи. – Порывшись в кармане шорт, Фил вручил мне брелок. Я посмотрела на него. Теперь мне придется сесть за руль.

Я зашла на кухню, взяла сумки для покупок и кредитную карточку Ребекки. На террасе было тихо. Может, они ждут, когда я уеду, чтобы обсудить ситуацию. «Она лгунья? Или ипохондрик? Она притворилась, что у нее целиакия, чтобы привлечь к себе внимание? Сэндвич был просто огромный!»

Лучше обойтись без оправданий. Наверняка они из вежливости не станут приставать ко мне с вопросами. А со временем, может, вовсе об этом забудут. Или решат, что им показалось. Я куплю безглютеновый хлеб и как можно быстрее съем еще один сэндвич. Перекрою память о предыдущем. Не станут же они из-за этого считать, что я не Лулу, а совершенно другой человек? Правда же?..