За воротами виднелся длинный приземистый дом с маленькими окнами, почти упиравшимися в старинную черепичную крышу. Он был больше, чем на сайте риелторского агентства, – более величественный, но и более обветшалый. Его вполне можно было назвать коттеджем. Дом казался заброшенным. Бледно-голубые ставни на окнах закрыты, а подъездная дорожка усыпана сморщенными, как руки старика, фиговыми листьями. Сперва мне показалось, что здесь царит тишина, но я, разумеется, ошибалась. Уже довольно скоро я начала различать фоновые звуки – отрывистые плевки автополива вперемешку со стрекотом цикад, низкое гудение мотора в бассейне и жужжание пчел. Не пройдет и суток, как мои уши научатся слышать и другие звуки – хруст шагов по гравию, шлепки сандалий по камням, – и я выясню, в каких местах в доме и на участке вокруг лучше всего разносятся звуки, даже шепот.

А пока, полагая, что тут одна, я прошла по подъездной дорожке к дому, чтобы найти ключ, о котором мне «напомнили» в письме; он лежал в терракотовом горшке справа от входной двери. Когда я рылась там, уткнувшись в растение – синее, с длинным дрожащим стеблем, – послышался голос из ниоткуда:

– Лулу!

Я сделала резкий, порывистый вдох. Почувствовала, как земля покачнулась, когда я распрямлялась. Что я делаю?

– Мне показалось, я слышала, как подъехала машина. Наконец-то ты здесь. Слава богу. Я уже собиралась тебя с собаками искать.

Из-за левого угла дома появилась невысокая блондинка в купальнике, красиво обтягивающем тело. Она хмурилась, глядя на меня. Когда она подошла ближе, до меня дошло, что она не хмурится, а морщится от боли, ступая босыми ногами по острым камням.

– Я была вне себя, – сказала она, подойдя ко мне. – Я-то думала, ты приедешь сюда намного раньше. Где ты была? Я тебе миллион раз звонила. – Она говорила очень быстро и производила впечатление человека, с трудом сдерживающего энергию и эмоции.

– Мне очень жаль, что так вышло, – сказала я.

– Ты как сквозь землю провалилась. – Она приоткрыла рот в притворном ужасе. – И что бы я тогда делала? У меня полный дом гостей, а ты валяешься мертвая в какой-то канаве.

Она все еще кривилась, не то улыбаясь, не то гримасничая.

– Конечно, это все проблемы первого мира[6], но ты ведь понимаешь, это… – Она опустила руки и склонилась в скромной и простодушной благодарности. – Мой отпуск.

Ногти у нее на ногах были такого же неоново-розового цвета, как у Лулу. Ее купальник был абсолютно новым: не успел ни растянуться, ни выцвести. Он был усеян сотнями крохотных белых якорей.

Я взяла себя в руки.

– Да, конечно, – с понимающей улыбкой сказала я.

Она выпрямилась.

– Все в порядке? Никаких нервных срывов? Где ты припарковалась?

– Прости. Без приключений не получилось добраться. Я без машины. На такси приехала.

– Ох, – вздохнула она, снова бессильно ссутулившись, но быстро распрямившись обратно. – Ну, ладно. Можем вписать тебя в нашу страховку. – И вновь озадаченно нахмурилась: – Но где твой багаж?

– Вон там. – Я указала за ворота.

– Хорошо. Что ж, ты уже бывала в этом доме и знаешь, где бросить вещи. Тебя поселили в «голубятне». Мы сидим у бассейна. Познакомишься с моими девочками, когда будешь проходить мимо.

Она снова продемонстрировала мне свои зубы, растянув губы в улыбке. У нее были очаровательные синие глаза и подходящие по цвету подводка и тушь. В молодости она была хорошенькой – миниатюрной и худенькой, как на том свадебном фото, которое она опубликовала в Фейсбуке в честь недавней годовщины. Ее прическа – челка забрана наверх и зафиксирована заколкой – напомнила мне о женщинах, каких я встречала в Индии: они тоже делали надо лбом начес в попытке вернуть утраченную юность.

– Кстати, дом открыт. Если тебе нужно закинуть что-то на кухню. – Она сцепила руки на груди и, воздев очи к небу, с облегчением, но не без упрека, сказала: – Слава богу, наконец-то ты здесь.

Переваливаясь с ноги на ногу, она направилась обратно, за угол здания, на сей раз отчетливо ойкая. Я проводила ее взглядом. Я знала, что у нее есть кошка – фотогеничный черный бенгал по кличке Артур – и что она работала в издательском бизнесе, пока не родила первого ребенка. Я знала, что она состоит в книжном клубе и в клубе любителей пеших прогулок; что ее беспокоит собственный вес и градостроительное самоуправство районных властей в Лондоне, а может, еще и судьба сирийских беженцев, судя по тому, что она участвовала в забеге на пять километров, чтобы собрать для них деньги. Я видела ее дом изнутри. Я знала, какие у нее шкафчики на кухне, какого цвета стены в гостиной, какая мебель во дворе. Что она знала обо мне? В некоторых ситуациях объекта подводят его комплексы, в других – уверенность в себе и своей неуязвимости. Ребекке Отти не приходило в голову, что я могу быть кем-то другим, а вовсе не поваром, которого она ждет.

Хрустя гравием, я снова вышла за ворота, чтобы забрать рюкзак, чемодан и коробку с едой. Мне пришлось ходить туда-сюда дважды, но в итоге я вернулась к входной двери. Встретившись лицом к лицу с этой женщиной, я дрогнула и чуть не сбежала. Как оказалось, чтобы остаться, нужно не так много телодвижений – требуется всего лишь переставлять ноги в нужном направлении.

Я сделала глубокий вдох, заполняя ноздри теплым ароматом шалфея, смоковницы и розмарина, и толчком открыла дверь.

Мне нравился наш маленький «магазинчик» в Марракеше; я вспомнила о нем в тот момент, когда переступила порог особняка «Домен дю Коломбье». В холле было неожиданно прохладно, совсем как там, так же пахло старым деревом, и царила такая же темнота, словно свет проникал сюда не напрямую, а через толщу воды. Первым делом я увидела большой резной дубовый комод, где стояли круглая стеклянная лампа и грубая керамическая чаша с лимонами. Я знала этот прием: это место тоже кто-то «облагораживал».

С минуту я стояла, привыкая к своим ощущениям. Дома сами подсказывают тебе, как себя вести. Я мало что помню из нашей жизни в квартире вместе с Джой, но в домике Ормородов в Гастингсе был толстый кремовый ковер, отчего у тебя возникало чувство, что надо смотреть, куда наступаешь, словно ты самая грязная вещь в этом доме. В «Фэйрлайт-хаус» все поверхности были обшарпанными, а стулья через один поломанными – невозможно было даже думать о нем как о своем доме. Это была просто крыша над головой и стены по бокам – там ты мог бесцельно шататься из угла в угол или пытаться отыскать место, чтобы побыть одному.

Я не могла понять, что чувствую здесь. Дом, казалось, замер и как будто затаил дыхание. Передо мной была лестница и открытая дверь в гостиную, а налево уходил узкий коридор. Туда я и свернула. Коридор кончался дверью – толкнув ее, я очутилась в просторной, светлой кухне. Плитка на полу, синие и белые изразцы на стенах, медные кастрюли, свисающие с крюков над плитой, белая раковина – глубокая, как в ресторане. Кофемашина, чайник, тостер. Огромный серебряный миксер. Одна из полок была уставлена неимоверным количеством корзинок. В помещении было пусто и чисто, не считая использованного чайного пакетика, оставленного кем-то на краешке кухонного островка. Под ним образовалась стекающая на пол красно-коричневая лужа. За кухонным островком стоял большой стол со стульями; открытые двери выходили на террасу, где виднелись еще один стол и керамические горшки; лужайка, утыканная кустами и фруктовыми деревьями, шла под уклон, упираясь в какие-то здания.

Поставив коробку с продуктами на прилавок, я вышла из кухни через дверь, ведущую в маленький кабинет – тесный, с нависающими над головой деревянными балками и протертым ковром, – а оттуда попала в комнату отдыха. В царящем здесь полумраке я различила мягкий темно-серый диванчик и два кресла с прямыми спинками, стоящие возле гигантского камина, кирпичная кладка вокруг которого почернела от сажи. Я открыла защелку на двустворчатой двери и потянула половинки на себя, затем отперла ставни и толкнула их наружу. Комнату наводнил ленивый теплый свет. На стене висела картина с изображением деревни и холма за ней. За стеклом, на фоне холма, я увидела крошечных расплющенных насекомых. Бедолаги. Наверное, заползли внутрь и застряли.

Я вышла из комнаты через другую дверь и сразу очутилась в прихожей. Проход, ведущий в противоположную от кухни сторону, упирался в закуток, где стояла стиральная машина, стопками лежали разнообразные полотенца и были расклеены записки со строгими надписями вроде: «Синие полотенца предназначены для бассейна. Белые полотенца ни в коем случае не должны покидать пределов дома». Еще за одной дверью была отдельная ванная, где дизайнер прибегнул к разнообразным ухищрениям – симпатичные картинки, изысканное мыло, корзинка для рулонов туалетной бумаги, – только чтобы отвлечь тебя от резкого запаха мочи.

В прихожей я снова бросила взгляд на убегающие вверх ступени лестницы, но решила не испытывать удачу. Я вышла из дома через парадную дверь – после царящей в доме прохлады жара просто сбивала с ног. Закинув на плечи рюкзак, я взяла чемодан за ручку и поволокла его за угол дома – в том же направлении, куда направилась Ребекка. Здесь гравий уступал место колючей траве. За моей спиной располагалась терраса, а впереди – лужайка с наползавшими на нее длинными, угловатыми тенями. Чуть поодаль, за несколькими фруктовыми деревьями, виднелась изгородь с калиткой. За ней поблескивала вода, а по обе стороны калитки тянулись каменные постройки кремового цвета, одна из которых, по всей видимости, и была «голубятней».

Я покатила чемодан в том направлении, но возле калитки замешкалась. Бассейн находился в вытянутом внутреннем дворе. Широкие ступени, исчезающие в мерцающей бирюзовой воде, кусты розмарина в огромных горшках, ряд светлых деревянных лежаков на длинной полосе из розового камня.

Мать и дочери собрались в дальнем конце двора, под еще одной изгородью, в последнем освещенном солнцем треугольнике. Завидев меня, Ребекка положила книгу на колени и прикрыла рукой глаза от низких солнечных лучей.

– А, Лулу, – сказала она. – Ты нашла нас. Подойди, поздоровайся.

Я открыла калитку и направилась к ним. Две девушки лежали на животе, свесив руки по краям лежаков, как утопающие. Я очень мало о них знала: слишком жесткие настройки приватности были в их соцсетях. У одной были темные волосы, у второй – светлые, и они походили на двух принцесс из детской книжки. Таково было мое первое впечатление.

Они обе медленно повернули головы.

– Привет, – сказала та, что со светлыми волосами, дружелюбным, но сонным голосом. Вблизи я увидела, что волосы у нее не светлые, а серо-синие – обычно в такой цвет красятся старушки, но сейчас он был в тренде. Она еще не открыла глаза, и я заметила на ее веках толстую черную подводку.

Темноволосая перевернулась на спину и приподнялась на локтях. У нее была короткая стрижка с густой, тяжелой челкой, и старомодный атласный купальник красного цвета, с драпировкой на груди, как платье для выпускного в пятидесятых.

– Ты пришла, – сказала она, приложив одну ладонь к груди и издав тяжелый вздох. – Слава Всевышнему. – Она сложила руки в молитвенном жесте.

– Да ради бога, Марта, – сказала ее мать. – Я не так уж сильно беспокоилась. («Марта, 17 лет» – значилось в первом электронном письме от Ребекки.)

– Ты шутишь? – Вторая дочь резко села на лежаке. («Айрис, 15 лет».) На ней было зеленое бикини с асимметричным лифчиком, державшимся на одной бретельке. – После обеда ты всю дорогу с ума сходила.

– Теперь она здесь, – сказала Ребекка. – Остальное не важно. – Медленно выговаривая слова, чтобы подчеркнуть свою сдержанность, она одарила меня спокойной улыбкой – уверена, эта демонстративная безмятежность предназначалась скорее для них, нежели для меня. Хотя ни одна из них этого, похоже, не заметила. Айрис разглядывала камешек у себя в пупке, а Марта по-прежнему смотрела на меня.

– Симпатичный халатик, – сказала она. Ее выражение лица было оценивающим, любопытным – она уже приготовилась испытать разочарование.

– О, спасибо. Оно из… – я теребила ткань, пытаясь вообразить этикетку, – «Эггногга», по-моему.

– А, из «Эггногга!» – Она вытянула руки над головой, как кошка. Они обе походили на кошек. Марта – худая и холеная, Айрис – немного диковатая. – Если честно, я недавно нашла платье из «Эггногга» на «Дипоп»[7], но девчонка, которая его продавала, слишком заломила цену.

– Обожаю «Дипоп». Ты продаешь что-то или только покупаешь?

– Вообще-то, в основном продаю.

– Марта еще тот предприниматель, – встряла в разговор Ребекка. – Но заметьте, на почту в итоге идти приходится мне.

Я закатила глаза в знак поддержки, но потом снова быстро перевела взгляд на Марту.

– Мне кажется, это так здорово. Это ведь практически переработка. Вся эта перепродажа идет планете только на пользу.

– Угу, наверное, – согласилась Марта. – Ну, то есть, я на это надеюсь.

– В одном городке неподалеку есть миленький винтажный магазинчик, – сказала я. (Должен быть, я в этом уверена.) – Как-нибудь съездим с тобой туда.

– Чудесненько, – сказала Ребекка, – у вас будет девчачья поездка.

– Я тебя умоляю, мама, – сказала Айрис, – перестань говорить «девчачий». Это унизительно.

Посмотрев на меня, Ребекка подняла брови.

– Видимо, я всегда должна называть себя женщиной. – Она говорила медленно, словно объясняла какие-то правила, тиранические и вместе с тем идиотские. Потом повернулась к своей младшей дочери: – Или тебе больше понравилась бы «старая ведьма»?

Я сочувственно улыбнулась: интересные у них взаимоотношения – близкие с примесью воинственности. Это можно использовать.

– Что ж, пойду брошу вещи, – сказала я.

Опустив ноги на землю, Ребекка стала складывать свои пожитки – лосьон, солнечные очки, субботний выпуск газеты – в гигантскую розовую пляжную сумку с кисточками.

– Там же, где в прошлом году, – сказала она, кивая на здание, напоминающее перестроенный хозблок, по правую руку от бассейна. – Ты должна чувствовать себя там как дома.

– Да, – улыбнулась я и направилась к нему, катя за собой чемодан.

Толкнув дверь, я вошла внутрь. Пахло плесенью и чем-то сладким, словно где-то здесь лежали подгнившие апельсины. Там хранились разные приспособления для бассейна – гигантский сачок на палке, похожее на пылесос устройство со шлангом и стопка грустных надувных матрасов, из которых выпустили весь воздух. Это не могло сойти за спальню, даже для обслуги. Я уже продумывала свой выход к публике у бассейна, но вдруг заметила в углу узкую, крутую лестницу. Я решила не сдаваться и забралась по ней наверх.

Лестница привела меня в квадратную комнату с низким куполообразным потолком и маленьким окошком со ставнями. Здесь, под крышей, была просто духовка – воздух был сухой, как солома. Я разглядела двуспальную кровать в окружении москитной сетки, над кроватью висела картина с изображением винограда, а рядом, у стены, стоял комод. С потолка свисала люстра – колпак разболтался, и из-под него виднелись напоминающие кишки провода. Что-то шуршало у меня над головой. Голуби? Мыши? Справа была маленькая душевая, отделенная от комнаты занавеской из бусин.

Скинув рюкзак, я рухнула на кровать, внезапно ощутив, что мои душевные силы на исходе. Я здесь. Я это сделала. Проделала такой большой путь и осталась цела и невредима. Пережила первую встречу со своим работодателем. Внизу никто до сих пор не усомнился в том, что я Лулу. По идее, я должна испытать облегчение. Но теперь при мысли о том, что придется затащить наверх ее чемодан, снова прикоснуться к ее вещам, стать ею, – мне стало казаться, что этого я не выдержу. Слишком интимное и печальное действо.

Я закрыла глаза и заставила себя подумать о Молли. Представила ее и Стива в саду: на них спортивные штаны, над головами висят аккуратные корзины с яркими цветами, а под ногами крутятся джек-рассел-терьеры. Они наверняка пьют джин-тоник из банок – получают удовольствие от субботнего вечера. А может, Стив на кухне, готовит свое фирменное тайское карри, чтобы угостить им свою королеву.

Мне страшно захотелось услышать ее голос.

Внизу скрипнул лежак Ребекки, босые ноги тихо прошлепали под моим окном, задребезжала калитка. Она что-то сказала насчет распаковки вещей. Я переместилась к окну и толчком открыла ставни. Несколько минут было тихо, а потом девочки начали разговаривать.

– Ты собираешься ей рассказать? – Судя по голосу, это Марта.

– Нет.

– Но ты же вроде сказала, что сделаешь это, когда мы приедем сюда.

– Не могу.

– Я не шучу, она все узнает, Айрис. И ты это знаешь. Лучше сама ей скажи.

– Да она точно меня убьет.

Марта что-то сказала – слишком тихо, и я не расслышала, – потом скрипнули пружины, когда кто-то поменял позу. Послышался плеск воды: одна из девочек прыгнула в бассейн.

Я подождала, но продолжения разговора не последовало. Услышанное меня взбодрило, и я сосредоточилась на том, что нужно сделать сейчас. Осмотрев комнату на предмет потенциальных тайников, я сняла со стены над кроватью висевшую там картину. Рама у нее была старая, деревянная, и мне удалось закрепить паспорт на ее обратной стороне, подсунув под свободно болтающуюся леску и придавив гвоздиками. Повесив картину обратно, я старательно выровняла ее, чтобы края совпадали с отметинами на стене. Телефон Лулу я просунула между матрасом и каркасом кровати.

Потом открыла пластиковый пакет, в котором лежали деньги. Посмотрела на пачки банкнот в пятьдесят евро, перехваченные бумажной лентой. Итак, здесь должно быть тридцать тысяч. Я посчитала пачки – всего двенадцать, включая ту, которую я вскрыла. Я достала нетронутую пачку и пересчитала банкноты. В каждой пачке было сто купюр – вроде все сходится. Я вынула еще пару банкнот из уже открытой пачки. Возможно, они мне не понадобятся, но будет неплохо иметь их при себе. Я открутила крышку от бутылки, которую купила сегодня. У нее было достаточно широкое горлышко, чтобы просунуть внутрь пачку денег, скрученную в тугой рулон. Я начала запихивать пачки в бутылку.

Погодите.

Я прервала свое занятие.

Если в каждой из этих пачек по сто банкнот номиналом пятьдесят евро, это значит, что в каждой из них… по пять тысяч евро. А таких пачек всего двенадцать. Так что…

Здесь не тридцать тысяч евро, а шестьдесят.

Что-то не сходится. Откуда взялись еще тридцать штук? Бо́льшую часть наших денег Шон хранил на банковском счете. В сейфе лежали деньги, заработанные на «Пикассо». Николс дал нам шестьдесят тысяч евро, половина из которых причиталась бармену, Дютруа, и Шон встречался с ним, когда я болела. Да, между ними произошла ссора, но Шон сказал, что со всем разобрался. Он что, так и не отдал ему деньги? Или тот парень не пришел на встречу, а Шон скрыл это от меня, а может, как-то обдурил его. Как ни крути, ситуация дерьмовая.

Шон мог бы простить мне тридцать тысяч. Но шестьдесят? Шестьдесят штук, из которых ему, возможно, принадлежали тридцать?

Я расшнуровала кроссовки Лулу и стянула их. Ногам стало легче. Голова пульсировала. Я неимоверно устала. Закинув ноги на кровать, я прислонилась головой к стене. Неправильно было приезжать сюда, но теперь уже слишком поздно. Через минуту я положу оставшиеся деньги в бутылку и спрячу ее в бачке унитаза. Закрыв глаза, я вспомнила кафе в книжном магазине в торговом центре, куда я захаживала, когда мне было четырнадцать и когда все уже начало выходить из-под контроля. Помещение в помещении внутри другого помещения. Похоже на здешнее. Я нахожусь в комнате под крышей хозяйственной постройки, находящейся на территории другого здания.

Шестьдесят тысяч евро. Невозможно прятаться вечно. Я знаю это с детства. В конце концов тебя обязательно найдут.