Пытаясь осмыслить увиденное и услышанное, мы поднялись к магазину. Попасть туда можно было по длинной винтовой лестнице с перилами; имелся и пандус для инвалидных кресел. По нему катили несколько колясок – все моторизованные. До места мы добрались с пыхтящим Нельсоном.

– Давно пора сбросить пару фунтов, – выдохнул он.

– Может, и больше, чем пару, – откликнулся Феликс.

– Вы лучше молитесь, чтобы я как-нибудь не тормознул вас за превышение, – сказал шеф Нельсон. – Потому что эти слова я вам запомню.

Трудно, наверное, увидеть в одном месте столько дешевой безвкусицы, сколько предлагал ассортимент сувенирного магазина. Брелоки, серьги, ошейники собачьи и кошачьи и еще тысяча бесполезных побрякушек.

Тэг остался снаружи, усевшись рядом со скамейкой, которую занимал шеф Нельсон. Быть может, потому, что Тэг из тех собак, которым хочется такой вот ошейник, брелок, какие-нибудь цацки. Может, он был очень дорогой штучкой – и кто откажет такому, если он чего попросит? Или все же они с хозяином сидели там, потому что шеф Нельсон отходил от едва не случившегося коллапса легкого.

В магазине мы немного понаблюдали за тем, как работники за кассой радостно пробивают покупку за покупкой. Можно было подумать, что Армагеддон уже на подходе и они раздают вещи даром. Ан нет.

Затем мы уселись на круглой скамейке в помещении лавки, чтобы обмозговать все, что задумали. Над нашими головами висел прикрепленный к проводам воздушный шар в форме летающей тарелки. Стены мигали огоньками – синим и белым, красным и желтым.

Из динамика раздалось краткое объявление о том, что настал момент обращения к нам преподобного Бэкона и магазин сувениров закрывается. Мы вышли на воздух, и парень в симпатичной оранжевой куртке указал нам направление – вниз по склону, почти до самого кургана, где уже длинными рядами с широкими проходами между ними были расставлены стулья. Оранжевые куртки продолжали выстраивать дополнительные ряды.

Мы отыскали свободные места недалеко от центра того, что должно было стать передним рядом. Тэг сел рядом со мной и снова привалился к моей ноге.

Я увидел крупную женщину во всем черном, стоящую на крыльце дома. Черты лица ее были как у скульптур на горе Рашмор[52], только еще менее оживленные. Чуть погодя вышел мужчина в черном, уселся на диван-качалку на длиной террасе и принялся взирать на нас сверху вниз – ни дать ни взять один из обитателей Олимпа.

Менеджеров.

В динамиках шуршала негромкая музыка. «Унеси меня на Луну». Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться: больше это никого не смешило.

Подошел молодой человек и сказал:

– Шеф.

Это был Дункан. Я едва узнал его без формы. Он показался мне еще более странным, чем в тот раз, когда сел в нашу машину: шагал так, будто ступал по яичной скорлупе и изо всех сил старался не дышать. Капли пота покрывали его лицо, и даже волосы были влажными, а выражение лица – как у человека, внезапно осознавшего, что выпустил свои внутренности в унитаз.

– Дункан, – откликнулся шеф Нельсон. – Мы решили взглянуть, что здесь такое.

– Да, о да! Это замечательно, шеф. Вижу, вы двое и этот здоровяк приехали посмотреть, что здесь такое. Вы будете поражены, вы преобразитесь!

В дыхании Дункана я уловил запашок спиртного. Да его даже в Новой Зеландии уловили бы. Еще одна рюмка, и запах спиртного в дыхании Дункана почуяли бы астронавты на космической станции. Он взмок от пота, его шатало, и рука мелко дрожала, когда он провел пальцами по влажным от пота волосам.

– Ты здесь с семьей? – спросил шеф.

Дункан шагнул ближе к нему:

– Они не верят. Я пытался уговорить их прийти. Не пошли. Я сказал им, что ожидается серьезное сообщение. Они всегда ходили со мной, вы же знаете. Мы все могли бы спастись. Но теперь у них на уме другие идеи. Думаю, все дело в телевизоре. Он отвлекает, сбивает с толку… В общем, я здесь один.

– А что за другие идеи? – спросил шеф Нельсон.

– Мэри, она вот только сегодня утром сказала мне, что во мне полно дерьма.

– Сам никогда на эту тему не задумывался? – поинтересовался шеф Нельсон.

– Что?

– Не задумывался, не полон ли дерьма?

– Нет. Ну, то есть иногда – да. Но чему же еще там быть? Что существует там, за пределами, кроме этого?

Мне подумалось, что это довольно грустный взгляд на вещи. Да и по Дункану было заметно, что сегодня он куда менее уверен в себе, чем прежде. А может, в тот день в нашей машине он излучал уверенность отчаяния – как утопающий в океане, хватающийся за плавающие соломинки, но прекрасно сознающий, что они вряд ли его поддержат.

– Приготовьтесь слушать, – раздался призыв.

Все замолчали. Я поднял взгляд на террасу, но там стояли только двое менеджеров. Голос доносился из скрытого динамика.

В динамике что-то щелкнуло, затем зашуршало, и наконец голос продолжил:

– Грядет час, когда все дурное станет добрым. Грядет час, когда плоть телесная должна растаять. Грядет час, когда кости станут всего лишь бревнами, которые держат каркас нашего дома. Грядет час, когда кожа, облегающая этот каркас, должна лопнуть и отпасть. Грядет час, когда душу нужно будет выпустить на волю, как стаю птиц. Час, когда мы должны будем выиграть священную войну, вооружившись силою духа, чтобы стать счастливыми, свободными и вечными. Вы готовы к встрече этого часа?

Реакция специально подученных последователей из нашей группы прозвучала так скоро и оглушительно громко и в унисон, что я чуть не замарал подштанники. Тэг подпрыгнул на месте.

– Да!!!

Я оглянулся и увидел, что многие в толпе были так же ошарашены, как и я сам. Как и мы, они пришли сюда для развлечения, а не по религиозным убеждениям.

Вновь зазвучавший голос из динамика почти резанул мне по ушам болью:

– Три дня! Три дня до часа торжества нашей славы. Давайте скажем все вместе. Три дня!

– Три дня! – оглушительно вторила ему толпа.

– Вы готовы?

И снова взрыв голосов в ответ:

– Мы готовы!

– И это не учения, как раньше, когда некоторые решили, что пророчество не сбылось. Тогда мы проводили учения. Дабы сосчитать истинно верующих. Освободиться от сомневающихся. Но сейчас этот момент воистину близок. Совсем скоро небо озарится огнями наших освободителей. Мы взойдем на борт корабля, предназначенного для нашей миссии, и полетим на бой. А затем мы отправимся в рай. Рай. Скажите это.

– Рай!

Я подумал: неужели они не слышат, как глупо это звучит? С другой стороны, существуют же те, кто верит в Вознесение. В то, что Бог выдернет праведников из их одежек и утащит к себе на небо, а нечестивых оставит. Все это казалось мне удручающим.

Голос из динамиков продолжал вещать:

– Через три дня вы должны прибыть сюда рано утром. Вам понадобится только одежда – та, что на ваших плечах. Ну, может быть, одна смена и кое-какие туалетные принадлежности. Оружие и еда, которые мы так долго собирали, уже ждут здесь. Мы встретимся, направим наши благословения к небесам и станем ждать прибытия наших искупителей – возможно, к полудню, возможно, к наступлению ночи. Корабль в кургане освободится из своего земного плена. Его двери откроются. Менеджеры загрузят его съестными припасами и оружием. Три дня. Скажите это!

– Три дня! – взвыла толпа.

– Все, что нужно было сказать, сказано. Чему быть дальше, то и будет: великий момент. Позвольте предложить вам наш земной нектар и амброзию[53] и ощутите трепет души нашего самого первого гостя, дожидающегося там, внизу, в космическом корабле. Услышьте душу моего отца, услышьте мою душу, услышьте призывы о помощи, летящие со всех уголков Вселенной. Вас преобразят сила и свет их душ, и вскоре вы окажетесь рядом с ними. На борту корабля вы заснете и будете спать до прибытия. И тогда праведные установят справедливый порядок, и наш рай будет вечным. Нам предстоит великое и славное путешествие и приключение. Воспримем его со всей серьезностью. Возрадуемся. Смиримся с тем, что некоторых из тех, кто нам дорог, придется оставить. А мы, собравшиеся здесь истинные верующие, заплатим свою цену, чтобы жить в раю вечно.

С вершины холма спустились не менее сотни мужчин и женщин в оранжевых куртках. Они несли раскладные столы. Некоторые везли на тележках стопки картонных коробок и блестящие металлические кофейники. Они шли вниз по бетонному пандусу – столы несли, тележки толкали.

Столы установили перед заранее расставленными стульями, поставили на них коробки и кофейники.

– Насладитесь угощением. Будьте благословенны. И возвращайтесь через три дня.

Дункан занимал место в одном ряду с нами. Тэг же по-прежнему сидел на земле рядом со мной.

Перед нами на столе оказались открытые коробки с пончиками, бумажные салфетки, стаканчики и полные кофейники. Нам налили кофе. Выложили пончики на тарелки. Тэг оживленно принюхивался к воздуху.

– Их версия пяти хлебов и двух рыб, – сказал я Скрэппи.

– Я бы не стала ни есть, ни пить здесь, – отозвалась она. – Вспомни Джима Джонса.

Дункан наклонился вперед и посмотрел на нас:

– Я все слышал. – Он взял пончик и надкусил, затем поднял бумажный стаканчик с кофе и отпил глоток. – Вот, смотрите. Я жив и здоров.

Все налегли на угощение. Пончики выглядели весьма аппетитно. Вкусно пахли горячим тестом, сладкой глазурью, маслом и сахаром.

– Люблю пончики, – признался шеф Нельсон, взял себе штучку и вгрызся в него. – Дьявол, а он неплох…

Постепенно как-то так вышло, что все мы, кроме Феликса, который не ел сладкого, съели по пончику.

Пончики пахли безумно вкусно, и никто от них не умирал. От запаха жареного теста рот у меня наполнялся слюной. Дункан бросил пончик Тэгу, и тот приземлился рядом с псом. Тэг проглотил его в два приема.

Я подумал, что если всех этих людей и отравят, то не сейчас. Через три дня. И тогда в группе будут вернувшиеся сюда истинно верующие, а не мы, любопытные зеваки. Хотя, если честно, я просто убеждал себя, что горячий вкусный пончик стоит риска.

Масло было масляным, сахар – сладким. Я жевал, запивая кофе, и очень скоро обнаружил, что съел уже три пончика. Я редко их ем, а чтобы три за один присест – такого вообще никогда не бывало. Принесли еще больше коробок и выставили на столы. И еще горячего кофе. Люди ели, пили, болтали. Фонари на столбах озаряли небо, мерцали, как факелы, а насекомые, роившиеся над ними, словно сделались частью подсвеченного небосклона, который жужжал и гудел.

Опустив глаза, я увидел, что стол ползет, а мои покрытые глазурью руки, лежащие на нем, стали огромными и белыми, как перчатки Микки-Мауса.

Я украдкой глянул на остальных.

Скрэппи, Феликс и шеф оплывали и таяли, как свечной воск.

Мой стул взбрыкнул и сбросил меня на землю. Я перевернулся на спину среди своих растаявших друзей и понял, что сам таю. Тэг подъедал упавшие на землю пончики. Его челюсти щелкали, как измельчитель древесины, пока тело его оплывало, превращаясь в покрытый шерстью огарок. Я слышал, как насекомые в небе трещат крыльями, щелкают жвалами, пускают газы. Мне чудилось, будто я слышу крики умирающих звезд.

Я попытался перевернуться на живот и подтянуть под себя руки. Это было трудно. Затем меня подняли на ноги. Ноги казались резиновыми, но я все же двигался, волоча их и чиркая носками ботинок о землю. Меня держал инопланетянин, и я чувствовал, как он силен. Это странное передвижение длилось какое-то время, пока мы не приблизились к космическому кораблю и не открылась дверь. Тэг, теперь уже как будто снова пес, опередив меня, запрыгнул внутрь.

Меня подняли на борт. Дверь захлопнулась. Тэг открыл пасть, высунул влажную розовую тряпку-язык и облизал мою голову. Его глаза были огромны, зрачки – как звезды.

Время текло незаметно. Через лобовое стекло я увидел Скрэппи и шефа. Они не расплавились. Их поддерживал монстр с лицом из пылающих волос. Он стоял между ними, обхватив каждого рукой.

В корабле открылась еще одна дверь. Другая с грохотом захлопнулась.

Вскоре – еще одна дверь, еще один удар. Передо мной вдруг вырос монстр.

Я мог видеть сквозь переднее сиденье тарелки – видеть отражение в зеркале заднего вида корабля. В этом зеркале отражался наш инопланетный пилот. Луковицеобразная голова с живой гривой – массой извивающихся щупалец и волосатое лицо. Пока я наблюдал, щупальца исчезли, голова сделалась как бы менее раздутой, но волос на ней не убавилось. Иисусе. За рулем что, Тэг?

Нет. Тэг сидел рядом со мной. Фактически его голова лежала у меня на коленях. Я чувствовал, как горячее дыхание пса обдувает мне брюки, согревая пах.

Теперь я мог сказать, кто сидел за штурвалом корабля. Я чувствовал себя сильным, гордым и умным, потому что знал: это Феликс.

– Тупые придурки, – ругался Феликс. – Не ходи в дом к ведьме, не ешь печенье, что она испекла.

– Пончики, – уточнил я.

– Иди к черту, – отозвался Феликс.

Раздался стук в стекло моего иллюминатора. Я повернулся и увидел, что в каюту заглядывает какой-то монстр, – он колотил кулаком по стеклу. Лицо его расползлось, и распахнувшийся рот сделался огромным, как канализационный люк. Блестящий от жира лоб чудища казался широченным, как парковка. Какая-то часть моего рассудка подсказала: Дункан.

– Привет! – сказал я. Или подумал, что сказал.

– Они пахнут концом света. Они пахнут огнем.

– Что-что? – переспросил я.

Но мы находились в движении, и Дункан едва поспевал за нами, шатаясь, будто вместо ног у него были пни.

Двигатель космического корабля взревел. В ярком свете фонарей на столбах корабль развернулся среди вихрящихся насекомых. Я привалился головой к иллюминатору так, чтобы смотреть из него наружу – вверх. Отсюда мне были видны сияющая луна и серебристые звезды. Звезды перестали кричать. Звезды качались, словно подвешенные на ниточках, и выглядели так, словно они – часть декорации к школьному спектаклю.

Я видел макушки сосен на фоне темноты, обрамленные лунным и звездным светом, и думал, не небесные ли это рождественские елки.