Уэйд подъезжает ко входу на кладбище. Припарковаться негде. Он частично перекрывает выезд с парковки, выходит из машины. Солнечно, безветренно, тепло: на освещенных участках обочины слякоть от тающего снега, а в тенях все мерзлое. Тишину иногда прерывает щебетанье воробьев из кустов возле изгороди. Уэйд поскальзывается, упирается в капот и смеется.

Со стороны дороги доносится звук сирены, Уэйд оборачивается и замирает: на аллею на большой скорости с заносом выезжает патрульный автомобиль. Уэйд с улыбкой достает сигарету и дожидается, пока тот подъедет. Полицейский кричит из открытого окна:

– Сэр, вас все разыскивают! Джеймс Кеннет убит!

– Что?!

– Только что передали по рации. Я видел, как вы проезжали, и решил вас догнать. С вами не могут связаться. Рация и мобильный не отвечают.

– А, черт! Поехали!

Уэйд садится в машину, заводит двигатель, с минуту буксует, выкручивает руль туда-сюда, матерится, но в конце концов выезжает на асфальт, забрызгивая грязью припаркованные машины, и, включив сирену, устремляется за патрульным автомобилем.

* * *

Одиночная камера без окна, грубые стены цвета асфальта, лампочка висит под самым потолком. На нарах сгорбившись сидит Майкл Люмино. Рубашка и пиджак в крови, лицо исцарапано, губы разбиты, руки грязные. Сначала открывается окошко в двери и чуть погодя – сама дверь. Майкл оборачивается. На пороге стоит надзиратель:

– Мистер Майкл Джулиан Сили-Люмино, напоминаю: у вас ровно час на встречу с адвокатом.

– Спасибо.

Надзиратель отступает. В камеру входит Файерс:

– Спасибо, Карберри. Ты очень любезен сегодня.

Дверь закрывается.

– У вас сложное имя, Майкл… Знатный род, что поделаешь, да? Но отец ваш, Джулиан Люмино, был в высшей степени благородным человеком и не добавлял к имени ничего лишнего. Дед ваш, Сэр Сили-Люмино, своим трудом и вовсе заслужил рыцарский титул. А вы присвоили их имена и думаете, это что-то значит?

– Это мое уважение к памяти предков.

– Отчасти да… Доля истины в этом есть. Даже искренности, я бы сказал… Что поделать, если у вас нет шанса проявить себя так же, как некогда ваши пращуры?

– Чего вы хотите?

– Я хочу сказать вам, что вы живете в кредит, который оформил еще ваш дед. У вашего отца хватило ума, трудолюбия и предприимчивости продлить срок кредита за пределы своей жизни, но вы растранжирили все.

– Но все-таки чего вы хотите?

– До поры вы оправдывали ожидания, но в последние несколько дней вы… позволили себе лишнего. Покусились на жизнь важного для меня человека, а сегодня не были сдержаны в разговоре с комиссаром полиции.

– В ближайшие дни он бы и сам обо всем догадался.

– Но не до встречи со мной. Вы знаете, что я больше всего ценю?

– Непредсказуемость.

– Правильно. Я ценю только непредсказуемость. Вы не должны при первой же опасности поддаваться инстинктам, то есть действовать предсказуемо. Непредсказуемость – залог успеха любого нового дела. А вы делу навредили. Я терпеть не могу, когда все идет по начертанию.

– Но при этом, как собака, грызете палку, которой вас ударили?

– Как грубо. Но вы правы, я с удовольствием загрызу вас.

– У вас нет выбора.

– Да. Но удовольствие-то я получить могу! Я, конечно, люблю непредсказуемость – так же, как золотоискатель любит золотые вкрапления в тоннах бессмысленной породы – но избавляться от породы тоже часть процесса. Иначе золото не добудешь. А уныние, как мы знаем, – грех. Часто попадается не золото, а уголь, ну и что? Не пропадать же добру. Поэтому гореть вам, дорогой мой Майкл Джулиан Сили-Люмино. Прямо сейчас.

У Майкла загорается один из рукавов пиджака – он достает сигарету, прикуривает от огня, покачиваясь, затягивается и широко улыбается, демонстрируя поредевшие зубы:

– Что ж… Я тоже с удовольствием буду ждать вас.

* * *

В черноте синеет двухэтажное здание судебно-медицинского морга. Тусклый голубой свет в окнах. Лампы в уличных фонарях мигают от ветра. Косые штрихи снега с дождем. Наледи на бордюрах.

К моргу идет высокий сутулый человек в белом костюме – его голова и плечи безостановочно вздрагивают. Одним движением руки он выбивает дверь. Заходит внутрь: крики, пара выстрелов, все затихает.

Через несколько минут открывается окно второго этажа, мужчина выбирается на подоконник, повисает на карнизе и спрыгивает к мусорным бакам, встает и, хромая, убегает за угол.

Металлические ворота распахиваются до упора и словно в замедленной съемке валятся на асфальт вместе с кусками бетона и кирпичей. Из клубов пыли и дыма выходит сутулый: его голова и правое плечо все так же дергаются, а через левое плечо лицом вверх переброшен голый труп с биркой на ноге.

* * *

Уэйд стоит возле разрушенного входа в морг и скучающе пинает туда-сюда кусок арматуры – тот глухо позвякивает. Пара полицейских подводят к нему хромого сотрудника морга.

– Это была сама смерть, комиссар.

– Он пьяный? Нет? Я видел записи. Какой-то псих вынес труп из морга. Кого он вынес, кстати?

– Неизвестный. Привезли сегодня. Убийство возле бара «Обскурус».

– Как же задолбали эти убийства… Каждый день, как в дешевом детективе… Хочу в отпуск…

– Это была сама смерть, комиссар!

– Господи боже мой! Ты головой ударился?! Смерть, блядь! А еще апостол Петр, – Уэйд указывает внутрь морга, – стоит сейчас вон там и машет нам рукой. Увезите его в больницу сейчас же!

* * *

– Живая смерть ходит по городу, разве не странно, комиссар?

Уэйд оборачивается к пролому – внутри во тьме стоит человек: очертания фигуры едва-едва выделяются, но при мигании света обретают яркий контур.

– Пришло время поговорить, комиссар.

Человек разворачивается и уходит в комнату с мигающей лампой. Уэйд несколько секунд раздумывает, сплевывает, вытирает губы тыльной стороной ладони, улыбается и заходит.

* * *

Сумрачный зал. Свет идет только от тихого камина. Слева от него стоит высокое кресло вороного цвета, а справа – небольшое вольтеровское. На столике между ними – пепельница и мягкий кожаный кисет с табаком. Тут же стоит бутылка хереса и два бокала из толстого хрусталя. Откуда-то тихо-тихо доносится музыка – скрипки.

Уэйд замирает на входе, капли пота стекают по лбу, он не может избавиться от ощущения дежавю. Пересиливая себя, делает шаг внутрь и замечает, что в правом кресле кто-то сидит. Уэйд осторожно подходит почти вплотную к сидящему и протягивает руку к его плечу.

* * *

Файерс достает трубку из внутреннего кармана и разглядывает ее.

– Мой адвокат Майкл Люмино был слишком откровенен с вами.

Уэйд, засмотревшись на огонь, отвечает с запозданием:

– Честно говоря, ничего особенного он не рассказал. Я примерно так и думал. Ну, детали и имена я не знал, конечно. Что-то позабавило, что-то расстроило, но в целом… Я надеюсь, вы с ним разобрались?

– Я обожаю предателей – они такие беззастенчивые и непосредственные. Трижды могут предать и потом так искренне покаяться, что даже будут прощены.

– То есть вы простили этого ублюдка?

– Я не верю в прощение. Я верю в месть. Единственное, что может меня осчастливить, – месть. Месть – это справедливость, равновесие.

Уэйд улыбается:

– Отчего же вы тогда такой грустный?

Файерс разражается хохотом.

– Так зачем это все?

– Преступление и наказание никогда не уравновешивают друг друга. Даже небольшая разбалансировка вызывает многократно-превосходящую реакцию. Рэй нарушает равновесие, Рэя убивают из мести – вроде бы все должно вернуться в прежнее состояние, правда? Но качели не остановить так быстро. Особенно если кто-то третий немного подтолкнет их… И вот, устраивается шоу в кинотеатре. Выглядит оно как ответ на убийство Рэя, а, по сути, становится объявлением войны всей системе, которую представляет Джек Инокс. Вроде бы идеальная комбинация. Остается подождать, пока они уничтожат друг друга, и занять их место.

– Друг друга? Они же вместе с Джеком угробили еще несколько сотен человек.

– Они не хотели убирать Джека так рано – его и остальных убил хаос, который они выпустили в кинотеатре. Вещество мутировало и вышло из-под контроля. Теперь они стали частью этой войны. Все стали ее частью.

– И все это только из-за этой отравы?

– А что вас удивляет? Ученые не сидят сложа руки – они изобрели такой хаос, который, боюсь, можно победить только еще большим хаосом. Теперь все предрешено. Войну не остановить. Как говорил Иисус, написанное должно сбыться. – Файерс берет кисет со столика и набивает трубку табаком.

– Почему это вещество не подействовало на меня?

– С чего вы решили, что оно не подействовало?

– Но у меня не было такого бреда, как…

– И потери памяти тоже не было?

– Нет…

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.

– Вы пытаетесь меня разозлить?

– А вы можете встать у меня на пути?!

– Я?! Вы же только что говорили о равновесии, а чтобы уравновесить вас, даже сотни таких, как я, будет мало.

– Вам не кажется, что последнее время вокруг вас происходит слишком много смертей?

– Вокруг меня? – Уэйд усмехается. – Намекаете, что я причастен? Я полицейский. Будь я садовником, мы бы сейчас о неурожае хризантем говорили?

– Ваше шутовство выдает в вас одинокого человека.

– Выдает?! Да я один живу уже много лет! Ха-ха-ха! Каждая собака это знает.

– Вы боретесь за власть в городе?

– Я бы сказал, это мое хобби. Бессмысленное, как и любое другое.

– Я могу вам помочь.

– Да, кстати, вы не знаете, зачем Элла похитила Эвила?

– Элла Томпсон питает слабость к драматургии и спецэффектам. Но вы проигнорировали мое предложение.

– Боюсь, я не смогу с вами расплатиться. Чтобы уравновесить вашу помощь, мне придется пожертвовать всем, не правда ли?

– Вы знаете, ваше дело, а также дела Тони Инокса, Рэя Тассилиана, Конрада Кей Эвила уже лежат на столе военного прокурора. Когда он до них доберется, то быстро поймет, что внимание, которое вы уделяли этим расследованиям, да и ряду других в последние годы, какое-то слишком пассивное.

– Это всего лишь моя работа – быть в стороне от каждого дела.

– Да, конечно. Но все это очень подозрительно на фоне сегодняшних событий. Я думаю, он захочет с вами побеседовать. А предварительно отправит группу с обыском к вам домой.

– И что он там найдет?

– Вещество, которым вы отравлены, не только нарушает работу памяти – оно срывает внутренние барьеры. С чего это вдруг комиссар полиции увлекается проституткой? А еще ему снятся жуткие кошмары. И в это же самое время в городе орудует маньяк…

– Вы все дерьмо последних лет хотите на меня повесить?

– Отказываясь от моей помощи, вы подписываете себе приговор. Вы же можете получить все. Вы сейчас на краю – еще немного и…

– Вы сами сказали, эту войну не остановить. И, как говорил Иисус, написанное должно сбыться.

– Господи, написанное… Вам не тошно от предсказуемости?

– Разве любовь предсказуема?

– Какая любовь?! К этой проститутке?! Вы серьезно? Ха-ха-ха…

– Любовь удержит на краю даже, когда по логике, расчетам и всем законам ты должен лететь в пропасть.

– …Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха…