Кеннет останавливается в тени у здания Городской галереи, поднимает воротник пальто и закуривает. Избыточное освещение главного входа словно усиливает холод. Подъезжают лимузины, из них выходят гости. Крутая лестница, ковровая дорожка, дамы в дорогих нарядах не по погоде и их спутники в смокингах. Журналисты выкрикивают имена, фотографы сверкают вспышками.

Кеннет слегка нервничает: он хоть и в лучшем своем костюме, но чувствует, что будет выделяться. В конце концов он выбрасывает сигарету и пробирается за спинами к двери. Представляется охраннику – тот долго ищет его в списках, сверяется по рации и пропускает внутрь. После гардероба, у следующей двери, его фамилию еще раз сверяют по спискам и рации, вручают приглашение и маленький серебристый пакет – в нем он находит синюю бархатную коробочку с коралловым вензелем «T» на крышке. Внутри – серебряные запонки в виде звезд. На обороте одной обнаруживается надпись Algol A, а на другой Algol B. Кеннет замечает, что женщинам вручают такие же коробочки, но с другим украшением.

Он проходит в атриум, полный публики. Ни одного знакомого лица. На противоположной стороне все пространство от пола до стеклянной крыши закрыто полотном с портретом черноволосого мужчины и подписью «Рэй». Чуть ниже, на сцене виднеется кинопостер – мужчина в пальто стоит в длинном подземном переходе. Название Кеннет не может рассмотреть из-за музыкантов. Играют легкий джаз. Кто-то у сцены даже пританцовывает. Между гостями снуют официанты с розовым шампанским и канапе на подносах.

Кеннет берет бокал, становится у стены, отпивает глоток и думает о том, как бы отсюда побыстрее сбежать, так как найти Валери в толпе шансов у него нет, не говоря уже о том, чтобы нормально побеседовать. Его охватывает неуверенность, отстраненность и тоска. Все кажется бессмысленным…

– Вы похожи на человека, у которого в голове странные мысли.

Кеннет оборачивается – рядом стоит Майкл Люмино. Такой же уставший, но причесанный, выбритый и одетый в безукоризненный черный смокинг.

– Добрый вечер, Майкл.

– Никак не ожидал вас здесь встретить.

– Я и сам не ожидал здесь оказаться.

– Неужели по работе?

– Как ни странно, да. Извините еще раз, что отказал вам, но, как видите, меня сразу отправили в дело.

– Какое дело у полиции может быть на этом унылом мероприятии?

– Обычная рутина при поиске пропавших людей. Опросы и беседы.

– Прямо здесь?

– В здешней тусовке, похоже, все так заняты в обычное время, что могут разговаривать только на таких вот сборищах…

– Напротив. Мне ни разу толком ни с кем не удалось обсудить дела на этих приемах. Обычно все говорят: «Это очень интересно. Давайте поговорим об этом у меня в офисе на следующей неделе». Я удивлюсь, если вас ждет не то же самое.

– То есть это часть ритуала?

– Как сказать… Встречи «на следующей неделе» случаются очень редко.

– А этот Рэй, – Кеннет указывает бокалом на портрет, – действительно был таким выдающимся человеком, что из-за него устраивают столь громкое мероприятие?

– Громкое мероприятие?

– Сомневаюсь, что кто-нибудь когда-нибудь распечатает мою фотографию в таком размере.

– Тассилианы даже из смерти своего наследника устраивают шоу. Видели бы вы его похороны. А сегодня это так… плановый бизнес-вечер. Все должно приносить прибыль – даже смерть.

– Они на этом зарабатывают?

– А вы думали, здесь все бесплатно? Благотворительный вечер с билетами от десяти тысяч. Богемная жизнь – это постоянный круговорот денег. Ну а если говорить о Рэе… Честно говоря, он был не очень хорошим человеком… Только я вам об этом не говорил. И кстати, у меня к вам еще одна просьба, Джеймс: никому здесь не говорите и о том, что я приглашал вас на работу. Да и вообще… лучше не говорите об этом никому.

– Не в моих правилах трепаться о таких вещах, но вы ведь сами не особо скрывались, когда предлагали мне работу прямо в баре. Бармен мог все слышать, да и посетители тоже.

– У вас острый ум, Джеймс. Еще одно доказательство тому, что я в вас не ошибся. А за бармена не беспокойтесь. Мы с ним давние друзья… Все-таки жаль, что вы не можете мне помочь.

– У копов хорошая пенсия, и, когда есть шанс сохранить ее, то даже все премии «Солнечного альманаха» меркнут.

– А как же море? Вы ведь мечтаете о море.

– Да… Я как раз о море и думал, когда вы окликнули меня. Мечты – дело такое… сегодня ими живешь, а завтра их продаешь… Мечты – самая продаваемая вещь на свете.

– А вы поэт, Джеймс. Вы мне нравитесь еще больше. Надеюсь, мы станем друзьями. Извините, но сейчас мне пора. Удачи вам в вашем деле.

– И вам тоже, Майкл. Мне действительно жаль, что все так вышло.

– Печаль – удел думающих людей, так что стесняться нечего.

Майкл скрывается в толпе. Кеннет прислоняется к стене и допивает шампанское. Завидев еще одного официанта, оставляет у него пустой бокал и берет новый. Настроение улучшается, улыбка не сходит с лица и даже хочется двигаться в такт музыке. Он замечает это и улыбается еще сильнее. Сколько же лет у него не было такого хорошего настроения… Вполголоса произносит: «Как она там говорила? „Ничто так не согревает, как шампанское!“ Вот ведь действительно». Увидев по диагонали через прогалину в толпе столы с закусками, он вдруг чувствует острый голод и сразу же направляется туда.

* * *

Гул множества голосов, неразличимые фразы, отдельные слова, музыка со сцены, звон бокалов, пустой взгляд исполинского портрета, разбитая тарелка, женский смех. Чернота стеклянной крыши атриума перерезается крест-накрест широкими траурными лентами.

* * *

«Прямо предопределение какое-то… Хотя это не судьба, конечно… Судьба все-таки слишком сильное слово… Господи, как надоела эта толпа. Все время в толпе. Из одной толпы в другую. О чем я? А, да. То, что ты делаешь сам, определено твоей сущностью, а не судьбой. Мысли, реакции, манера говорить или даже чесаться. Даже твой цвет волос или глаз. Ты не можешь винить судьбу в том, что ты брюнет… М-да… А поручить кому-то свое дело – все равно что поручить кому-то побыть брюнетом вместо себя… Смешно же. В чем же здесь предопределение? Это всего лишь примирение с самим собой. Приятие себя. Я должен видеть все сам, должен сам видеть и сам решать, а не слушать чьи-то пересказы… Собственные эмоции важнее. Как можно судить о хорошем фильме с чужих слов? А как можно судить о собственном фильме, если снимаешь его не ты? Я сам режиссер и сам оператор – это главное… А вот идет она. Не замечает меня, но я все равно спрячусь за спинами. Как всегда прекрасна – не оторвать глаз. Эти светлые волосы сводят с ума. Все оборачиваются. Улыбается. Конечно, она знает здесь всех. Всех этих высокородных и богатеньких. Кто-то хлопает ей. Хотя почему-то она больше любит таких, как я. Я думаю, все дело в ощущении превосходства, а с Тассилианами ее превосходство не работает, ведь они думают, что весь город и каждый житель ими давно куплен. Даже больше – унаследован по праву. Ничтожества! Как и их чокнутый анархист-наркоман. Мертвый. Платье в стиле американских двадцатых. Пайетки… О-да, конечно, шампанское. Как всегда. Неужели ей не надоедает одно и то же? Она присваивает всех на своем пути. Как они ей улыбаются! Даже я улыбаюсь. Этого точно присвоила. Этого поймала со всеми потрохами. А этого? Ну, конечно. И этого тоже? Господи! Ха-ха-ха. У него ведь точно нет шансов! Хотя уже слишком… А если они все издеваются надо мной? Смеются? Я отдал ей все, но ей мало! Ей нужно больше. Всегда ей нужно больше. Мне надо присесть. Это не может быть правдой. Надо выпить. Есть у них что-то, кроме этого чертового шампанского? Черт с ним, пусть хотя бы шампанское! Возьму всю бутылку и сяду вот здесь – так, чтобы видеть их. Господи, как они все могут пить эту кислятину? Танцуют? Они танцуют? Нет, правда, они танцуют на вечере памяти ее бывшего? Как такое возможно? Если она танцует с другими под его портретом, то, господи, значит, меня-то она вообще ни во что не ставит! Интересно, я пью шампанское из-за того, что его пьет она? Ну ты посмотри, как они близко! Она целует его! Его! Они целуются! Они целуются! Господи! Господи! Прямо при всех! Прямо при мне! А вот это уже точно судьба! Неужели я могу это терпеть? Вот так смотреть и пить шампанское? Ведь я улыбаюсь сейчас, правда? Я ведь улыбаюсь так, что мне даже отвечает девушка напротив. Мулатка. Симпатичная. Похоже, собирается ко мне. А если я с ней сейчас поцелуюсь, то смогу ли вызвать такие же эмоции у… Смешно. Она даже не заметит, а если и заметит, то посмеется. Простите, дорогая, я уже ухожу. Да, мне тоже очень жаль. Они опять целуются. Хм… Ведь если это судьба, то значит, выбора у меня нет. Нет. Но я могу хотя бы не смотреть, пойду на холод. Здесь нужна холодная голова. Очень холодная голова. Слезы. Прямо слезы текут, надо же… Вот это да… Слезы… Нет, хватит! Мальчики не плачут! Больше никаких слез! Только пара сигарет на холоде и голова прояснится. Шампанское здесь оставлю? Достало шампанское… Нет, возьму с собой все-таки. Хочется напиться. И хочется дайкири или… Ладно, в баре спрошу».

* * *

Чарльстон. Есть и хорошие танцоры, но многие неумело имитируют движения. Большинство двигается, как умеет. Слышен свист, выкрики «У-у-у-у-у» и хохот.

* * *

«Да, у меня все, как в той песне. Я когда ее слышу, то… Словно я сама ее написала. Наверное, так это и работает: беды похожи друг на друга, иначе грустные песни никогда не становились бы хитами. А грустных хитов гораздо больше.

Когда наступает конец, ты пытаешься вернуться к началу, но твоя любовь теперь выглядит смешной, а твои мечты кажутся наивными до невыносимого стыда. Так рождается ненависть к себе и желание выжечь все вокруг, чтобы вообще ничего не осталось, потому что все слезы выплаканы, потому что пустота требует пустоты. Это мой замкнутый круг: я возвращаюсь к исходной точке и убиваю свою любовь, на следующий день опять воскрешаю ее, ненавижу себя и снова убиваю ее…

Почему никто из них не догадывается? Каждого интересуют только собственные драмы. Каждый видит то, что хочет видеть. Моя черная пустота с искрами боли кажется им таинственным звездным небом, исполненным смысла. И им невдомек, что их тянет ко мне не любовь, а их собственная пустота».

* * *

«Самое тоскливое время на всех вечеринках – за час-полтора до окончания: все разбились на мелкие компании, кто-то напивается, кто-то с жаром что-то обсуждает, но все чувствуют приближение конца. Последний шанс уйти без потерь. Еще немного и ощутишь такое одиночество, что захочется успеть схватить початую бутылку виски и пару стаканов и выйти на воздух в надежде застать такого же неудачника, как и ты. Что может быть лучше встретить себе подобного? Кому нужны счастливые и беззаботные? Они слишком счастливы для того, чтобы остановиться и подумать о жизни, вдыхая теплый дым и потягивая крепкий алкоголь. Все премии «Солнечного альманаха» меркнут. Все. Почему ко мне привязалась эта фраза? Черт бы с ними, с этими премиями. Мне нельзя здесь оставаться. Я так и сказал ей. Еще сказал, что если не найду выход из этого чертового здания, то вернусь. Но я нашел, к сожалению. Вот он. Слава Богу».

* * *

Автомобили оставляют густые светлые клубы. Кеннет завороженно наблюдает за ними и даже пытается сосчитать.

– Судьба жестока, и после сладких подарков может преподнести горькие.

– Майкл, вы снова неожиданно, и я снова рад вас видеть. Что вы пьете? Шампанское? Какой кошмар. Будете виски? У меня и стаканы есть. Будете?

– С удовольствием! – Майкл выбрасывает бутылку, но она не разбивается, а катится по заледеневшим ступенькам, разливая пузырящееся вино. – Где вы раздобыли виски?

– Нашел на столе – опередил официанта, который хотел ее забрать. Они там уже начинают сворачиваться.

– Не знал, что у них есть. Вы возвращаете меня к жизни. А то это шампанское… Я его терпеть не могу.

– Что вы там сказали про судьбу? Тихо-тихо, не упадите. Вам не холодно? Может, зайдем внутрь?

– Судьба, Джеймс… судьба преподносит сюрпризы… Как прошел ваш вечер?

– «Давайте поговорим об этом у меня в офисе на следующей неделе».

– Ха! Что я вам говорил?

Кеннет отпивает виски и закуривает:

– А как у вас?

– У меня? У меня… иногда возникает желание убить кого-нибудь на таких вечерах. Без всякой причины. Непреодолимо. Доходит иной раз до того, что я еле сдерживаюсь. Ведь я неплохой человек, но иногда кажется, будто кто-то насильно вкладывает мне эти мысли мне в голову.

– И сегодня?

– Нет, сегодня все совсем не так. Сегодня мне хочется убить по-настоящему. У меня даже нож с собой.

– Нож? Лучше не надо, Майкл. Я вам как полицейский говорю. Разве оно того стоит?

– Я не думал об этом.

– Подумайте сейчас.

– Может быть, вы и правы…

– Отдайте мне нож.

– Забирайте! – Майкл протягивает ему нож.

– Спасибо. – Кеннет прячет его в карман.

– А кого вы ищете здесь все-таки?

– По идее, я не должен… но вдруг вы его тоже знаете? Я разыскиваю журналиста Антуана Элиаса Гомеса. Знаете такого?

– Что-то знакомое…

– Занимался светской хроникой в «Герце». Пропал не так давно.

– Здесь?

– Нет, конечно. Сюда меня пригласила переговорить его бывшая жена.

– Валери Фенуа?

– Вы ее знаете?

– Кто ж ее не знает?

– И Гомеса знаете?

– Нет, но, кажется, слышал о нем слишком много. Этакий красавчик, да?

– Не знаю, но Валери тепло о нем отзывается. Вроде как, он оставил глубокий след в ее душе.

– Душе?! Душе?! Ха-ха-ха-ха! – Майкл смеется так, что на него оборачиваются выходящие из здания люди. Он салютует им стаканом виски, выпивает его до дна и отбрасывает в сторону. – В ее душе! Ха-ха-ха!

Он замечает кого-то в толпе и перестает смеяться:

– Ладно, Джеймс, мне пора. Холодно, и у меня дела еще не закончены. Но что-то мне подсказывает, что мы скоро увидимся с вами. Не прощаюсь!

– Удачи!

Кеннет следит за Майклом – тот нагоняет высокого человека в темно-зеленой куртке, хлопает его по плечу, они обнимаются и садятся в машину. Кеннет пьяно улыбается, обнаруживает в руках стакан и бутылку, ставит их на каменные перила, тянется за сигаретами во внутренний карман и осекается. Принимается обыскивать все карманы, смотрит под ноги, но ножа нигде нет.

* * *

Непроглядность темноты усиливает тонкая полоска света – яркая, четкая, контрастная. Слышны гулкие голоса. Дверь, слабо скрипя, открывается – полоска расширяется и слепит, и в ней шевелятся, вытягиваются и извиваются тени. Когда они увеличиваются и перекрывают свет, на миг проявляются очертания и рельефы мебели и стен. Слышны стоны, всхлипы, глухие удары, стук от падающих предметов, звон стекла. Тени то почти исчезают, то появляются, зеркально рефлексируясь пятнами в потолке.

Как шорох, как еле сквозящий воздух, доносится слабое и протяжное «А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а». Одновременно чья-то фигура с ножом в животе, пошатываясь, ступает в освещенный участок комнаты и падает, сливаясь со своей неуклюже метнувшейся тенью. На полу быстро расползается темно-красное пятно.

Голос со стороны двери:

– Ублюдок…

Дверь медленно закрывается, и все помещение так же медленно погружается в густую тьму.

Тонкая полоска света перебегает через тусклое золотое кольцо на безымянном пальце упавшего.

Шорох и хрустящее стекло.

Звук выключателя: желтоватый свет, моргая, накаляясь, возрождает из тьмы просторную гостиную с мягкой мебелью, дубовым паркетом, белыми стенами и парой черных от ночи окон. На стенах – скупые рамки с невнятными фотографиями черно-белых и коричневых тонов.

Из прихожей вкатывается маленький журнальный столик. В стеклянной столешнице почти диагональная трещина. Упавшая китайская фарфоровая ваза с увядшими, почти черными цветами перекатывается туда-сюда, проливая мутную воду на стекло. Столик врезается в тело. Цветы падают рядом с рукой. Ваза медленно останавливается на самом краю.

Еле слышный звук от зажигалки – из прихожей в комнату прокрадывается дым. Мужской силуэт сползает по стене: лица не видно – только плечо, окровавленная рука с сигаретой на согнутом колене. Сигарета падает на пол и плавит ковролин.

Мужчина медленно поднимается, открывается дверь, и комната пустеет, словно из нее моментально вышел воздух: кажется, что все пространство заполняет кровавая темнота.