Уэйд с двумя автоматчиками идет к полицейским машинам. Сутулится от холода, воротник поднят, руки в карманах. Останавливается, поворачивается спиной к ветру, пытается закурить, но не получается – сминает сигарету и выбрасывает. У кладбищенских ворот он замедляется, подходит к ним вплотную и пытается что-то рассмотреть на той стороне. Просит направить прожекторы с полицейских машин – их лучи блуждают по надгробиям. Завывает служебная собака. Ее поддерживает второй голос откуда-то с другой стороны кладбища, и третий – от домика сторожа. Лучи света замирают на дорожке между могил, не достигая ничего впереди. Видны лишь надгробия по обе стороны. Уэйд машинально достает сигарету, но не закуривает. Его глаза расширяются, лицо искажается от ужаса, сигарета падает. Вой собак усиливается и на пике переходит в неразличимый звуковой шквал. Он открывает глаза и понимает, что лежит на земле, над ним собрались полицейские, собака лижет ему руку.

– Комиссар, с вами все в порядке? Вы упали.

– Что это было?

– Что именно?

– Там, на кладбище?

– Ничего, вы ведь… вы проходили мимо ворот, остановились и упали. Мы вызвали вам скорую, она уже едет.

– Сколько я был в отключке?

– Минуты две-три.

– Так… А собаки? Собаки выли?

– Нет.

– Понятно. Похоже, я заработался. Отвезите меня в офис. А, нет, там же федералы… Тогда домой.

– А скорая?

– Да к черту скорую! Я просто устал.

* * *

Файерс смеется почти до слез и так громогласно, что кажется, будто в такт его хохоту содрогаются стены и в свете камина бешено мерцают лаковые изгибы вороного кресла. Вольтеровское кресло справа – в тени. На столике между ними – пепельница и мягкий кожаный кисет с табаком. Рядом сияет бутылка янтарного хереса и искрятся два бокала из толстого хрусталя с ромбовым узором.

* * *

Мона за столом в кабинете Макса, перед ней стоит Старина Браун. Мона тихо плачет. Тушь растекается по щекам пятнами Роршаха. Роется в сумке, достает сигарету и зажигалку, закуривает, открывает ящик и выкладывает из него пачки денег и толстую папку с бумагами:

– Он оставил тебе… На случай если с ним что-то…

– Что это? – Старина Браун растерянно берет папку.

– Немного денег на первое время и документы на бар, ну и вообще на весь бизнес. Отчетность я тебе чуть позже передам.

– Как?

– Да, он был предусмотрительный… Но не во всем…

– Я не смогу без тебя здесь, я слишком стар, чтобы всем этим заниматься.

– Да что тут сложного? Все то же самое, что ты делал раньше, только теперь все это – твое и денег чуть больше.

– А девушки? А все остальное?

– А что девушки?

– Они все разбегутся.

– Так продай бизнес.

– Кому? Меня проще убить.

– Тоже верно…

– Давай вместе? Пятьдесят на пятьдесят? Или так же, как раньше. Мне ничего не надо. Давай ты возьмешь все в свои руки?

– Смешно…

– От тебя не убегут. И у тебя никто не посмеет забрать бизнес, тебя все знают. Ты – лучшая.

– Ты правда так думаешь?

– Да.

– Спасибо.

– Ну так как? Согласна?

– Мне надо подумать. Я планировала уехать.

– Не проблема, съезди в отпуск – уж за неделю я как-нибудь здесь справлюсь. Ну… или за две.

– Это не отпуск. Надо сопроводить девочек на пару мероприятий.

– Где?

– В Риме.

– Римские каникулы?

– Что-то вроде.

– Когда?

– Сразу после похорон.

– Ты там можешь остаться на несколько дней после всего и отдохнуть.

– Может, ты и прав… Я позвоню тебе. – Мона подталкивает к нему деньги и папку. – Все равно забери это.

– Как ты думаешь, кто его убил?

* * *

В левой руке Файерса трубка с тонким трехколенным бамбуковым чубуком, а в правой – каминная спичка. Чаша трубки со стороны чубука идеально гладкая с красивым бриаровым рисунком, а с противоположной стороны скошена и изъедена черными кавернами.

* * *

Из дальнего конца протяженной галереи с высокими сводчатыми потолками доносятся гулкие неспешные шаги. Кажется, что галерея находится в старом громадном особняке или замке: по стенам плотно развешаны картины и гравюры, то тут, то там встречаются скульптуры животных, обнаженных дев и охотников, шитые золотом портьеры, перевязанные толстыми золотыми канатами, обрамляют двери слева и справа. Коридор освещен тяжелыми люстрами с имитацией свечей и небольшими хрустальными светильниками на длинных тонких цепях. В проемах и нишах таятся густые тени. Шаги приближаются, и уже видна женщина в длинном черном платье с вырезом почти до пояса и небольшим шлейфом. В опущенной правой руке она несет пустой бокал, а другой рукой прижимает к груди букет красных маков, роняющих лепестки. Шаги разносятся эхом в каком-то знакомом гипнотическом скрипичном ритме. Она приближается к арке в конце галереи. Лицо скрывает вуаль. На щеках и скулах угадываются синяки и царапины.

* * *

Несколько раз Файерс пытается поджечь спичку от огня в камине, но из-за смеха все время опускает руки. В конце концов, насмеявшись, он успокаивается, раскуривает трубку, выпускает несколько колец дыма и умиротворенно откидывается в кресле.

* * *

Винни Купер на фоне темного окна разговаривает по телефону. На нем боксерский халат темно-синего цвета с золотыми звездами на плечах и полумесяцем на спине, на голове – сеточка. У босых ног лежит йоркширский терьер. Чашка кофе на подоконнике. Винни нервничает, старается говорить спокойно, но голос иногда его подводит:

– Понимаете, у меня изменилась ситуация, я готов предложить хорошую цену, но только с условием, если вы заберете всю партию. Д-да, да, всю партию. Нет, оплата сразу сто процентов. Нет, сто. У меня все под контролем, качество гарантировано… Я же… Да я же у вас его и покупал, какие вопросы к качеству? Нет! Слишком поздно. Завтра в полдень все должно быть у меня в офисе! А если не будет, то я выхожу из сделки. У меня есть другой покупатель. Я не угрожа… Нет, я не угрожаю. Это просто бизнес. Мне важны сроки и все. Я предложил вам первым только из уважения к нашему давнему партнерству. Вы меня знаете, я вас знаю, в чем проблема? Я… Я гарантирую, что это на сто процентов ваш товар. Мне не нужны проблемы, мне еще с вами работать. Хорошо. Договорились. Завтра в двенадцать у меня в офисе. Все полностью. Да. Все. Конец связи.

Винни упирается лбом в стекло и стоит так с закрытыми глазами. Отходит от окна к небольшому дивану, возвращается, берет кофе, отпивает пару глотков. За спиной Винни появляется темная фигура:

– Сэр, вы уверены? Ведь Элла думает, что…

– Только не ты! Вот только не начинай и ты! Она не знает, с кем связалась. Нужно уходить. Это единственный шанс. А эти люди не любят шутить. И я тоже не люблю шутить. Время для шуток вообще давно закончилось! Ты знаешь, кто они?! Ты знаешь, кто они такие? У меня все под контролем. Скажи мне, пожалуйста, что и у тебя все под контролем.

– Все под контролем.

– Хорошо. Завтра очень важный день.

* * *

– Спокойствие и сон – удел любимых богом, вы знали? Бессмысленно бодрствовать в ожидании врага, если бог оставил тебя.

– Это сон? – Собеседник отделяется от вольтеровского кресла: на свет выдаются немного искривленный нос, впалые скулы и высокий лоб. Тени заостряют надбровные дуги, предваряя появление отраженного каминного огня в усталых глазах…

* * *

Эвил открывает глаза и видит перед собой потолок, густо усеянный трещинами штукатурки и множеством отшелушивающихся лепестков. Освещение желто-серое. Эвил не может пошевелиться. Кажется, что он в большой комнате. От дыхания идет пар. Он не чувствует рук и ног. Клаустрофобия не просто полная, а уже давно пережитая клаустрофобия, принятая клаустрофобия, проникнувшая в каждую пору клаустрофобия – родная, мягкая и шероховатая, колкая, немного щекочущая, солоноватая почти до горечи и до горечи сладковатая, шуршащая, подзуживающая, тлеющая и холодящая, резонирующая в каждой частичке тела и пространства вокруг…

Эвил пытается кричать, но горло пересохло и ничего не получается. Он прокашливается, просипливается, прохаркивается и принимается орать так, что лепестки штукатурки трепещут, отделяются от потолка и, медленно кружась, летят к Эвилу, как к магниту. Какие-то прилипают к его лицу, какие-то он вдыхает, какие-то на мгновение отлетают при выдохах и приступах кашля, но сразу же стремятся обратно.

* * *

– А какая разница?

– Тысячу раз в самые беспросветные минуты я почти было решался обратиться к вам, но меня останавливал один лишь факт: все, что я сделал, я сделал сам, без вашей помощи. Просить у вас то, что у меня и так есть, – разве не смешно?

Файерс широко улыбается, выпуская дым:

– О да, это одна из моих любимых шуток. Но я смеялся не над этим. Я смеялся над тем, что вы сейчас здесь.

– Блаженны спящие, ибо бог возлюбленному своему дарует сон.

Файерс снова хохочет.

* * *

– Знаешь, Филипп, я должен идти домой.

– Ты с ума сошел? Тебя же все ищут. Давай ко мне в квартиру, там Уэйда подождем?

– Мне кажется, тебе со мной будет опасно, я… я схожу с ума… Мне кажется, что ничего хорошего со мной не будет, я слышу голоса… или голос… Я не знаю… Чувствую, что со мной тебе будет опасно. За мной придут и тебя не пожалеют. Спасибо, что помог. Спасибо. Но лучше я уйду.

– Возьми мою машину.

– Нет, не надо.

– Возьми, говорю!

– Спасибо. Если я не смогу ее вернуть, она будет на парковке у моего дома.

– Береги себя.

– Спасибо, Филипп.

На улице завывают собаки.

* * *

– Смех – удел наблюдателя, вы знали? – Файерс разливает по бокалам херес.

– Разве? Разве не грусть?

– Представьте, нет! Грусть – от любви, а когда наблюдаешь без любви, то смех приходит сам собой… Вы пришли ко мне – и я смеюсь!

– Я не приходил к вам… Это сон…

– Только кто спящий?

– Бог любит… и вас тоже…

– Это ли не самое смешное, а? Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха…

Файерс смеется раскатисто, неистово, заходясь, словно в приступе, до слез, до судорог. Стены дрожат, в высоких черных окнах трескаются и вылетают стекла, впуская снег. С потолка летит штукатурка вперемешку с красными лепестками.