Ночь. Уэйд стоит под фонарем. Позади машины с мигалками, а впереди большие двустворчатые кованые ворота: узор ковки завивается то плющом, то шиповником. Уэйду кажется, что где-то среди этих побегов мелькают змеи. К горлу подступает тошнота. Его слегка качает от выпитой текилы, но голова уже проясняется. Рядом с ним полицейский с овчаркой. Холодно.

– Ненавижу кладбища… Его точно там нет? Вы проверили?

– Да, все проверили. Там никого.

– Видеозаписи?

– Там только видно, что приехали два внедорожника, они же и уехали.

– Могилу Рэя Тассилиана нашли?

– Нет, там громадное кладбище, многие надгробия разрушены, да и ночь ведь, завтра найдем.

– Из администрации кто-нибудь есть?

– Только сторож, но он…

– Ничего не видел, конечно.

– Да, ничего не видел.

– Ну, пойдем к нему.

– Он, похоже, поддатый.

– Пошли.

Они уходят с освещенного участка по направлению к темному зданию в конце улицы. Проходят мимо машины. Уэйд останавливается и прикуривает.

– Это чья машина?

– Не знаю. Сторожа, наверное.

– Сторожа? Судя по грязи, приехала недавно. Проверь с собакой на всякий случай – может, след Эвила возьмет, а я пойду сам со сторожем потолкую. Номер-то пробили?

– Нет.

– Ну, так пробейте.

* * *

Уэйд сидит за столом напротив сторожа. Между ними на четверть наполненная бутылка виски и почти пустой стакан. На полу лежит немецкая овчарка и время от времени тихо порыкивает.

– У тебя еще один стакан есть?

– Ты же на службе, комиссар.

– Кто бы говорил. Давай стакан.

Сторож оборачивается, берет с другого стола стакан и наливает столько же, сколько у себя.

– Жадничаешь?

– Скажи спасибо, что вообще наливаю. У меня вся ночь впереди, надо беречь запасы.

– Спасибо. – Уэйд залпом выпивает виски и показывает налить еще.

– Ты не в баре, комиссар. Я же сказал тебе, что не видел никого – ни мэра твоего, ни кого-то еще.

– Да? А кровь у тебя на пороге чья?

– Джек лапу порезал, когда мы возвращались с обхода. Я не успел убрать.

– Джек говоришь? А где, какую лапу? – Уэйд наклоняется над собакой, и его встречает злобный рык и лязг зубов, так что комиссар чуть не падает со стула. – Хороший Джек, хороший. Все правильно. Не хрен, чтоб всякие лезли. Хорошая у тебя собака, Фил. Не видел тебя сто лет.

– Да уж, друг называется.

– Налей мне еще столько же, и я пойду. Денек у меня опять тяжелый выдался, и закончится он, похоже, опять нескоро.

Сторож наливает столько же, Уэйд выпивает. Открывается дверь: полицейский делает шаг через порог, Джек рычит, и тот тут же пятится.

– Пробили машину, комиссар. Прокатная. «Мегатакс». Арендована вчера неким Антуаном Элиасом Гомесом. Бульвар Кингс, восемнадцать.

– Хм, спасибо. Подожди меня на улице, сержант, мне тут еще надо пару вопросов задать.

Уэйд поворачивается к сторожу, достает из кобуры пистолет и кладет его на стол.

– Ну что, Фил? Как все-таки Джек лапу порезал? Стеклом или, может, на гвоздь наступил?

– Да уж, Тео, а ты не изменился.

– Как Джек порезал лапу?

– Стеклом, наверное…

– Ну хорош уже заливать, Фил. Где он?

– Он в той комнате, в отключке. Просил не выдавать его. Говорил, что скрывается от полиции.

– А чего сразу не сказал? Мы же друзья.

– Друзья встречаются с друзьями чаще одного раза в несколько лет. И еще на друзей пистолет не направляют.

– Я пистолет на тебя не направлял. Этот хрен может быть не в себе, я просто приготовился.

– Он попросил не выдавать его.

– Во сколько он пришел?

– Где-то с час назад.

– Он ничего больше не говорил?

– Он сразу же отключился, я его от порога до дивана еле дотащил. А кровь его: у него пальца на руке не хватает, я его перевязал.

– Пойдем к нему. – Уэйд встает. Джек приподнимается и рычит. – Не надо, Джек, я свой, я тебя и Фила не трону никогда, слово даю. – Джек смотрит на Уэйда, сторож кладет ладонь псу на голову, и тот ложится.

В комнате нет окон. Уютный диван коричневого цвета. На стенах сине-зеленые обои с приятным растительным узором. Множество черно-белых фотографий в рамках (женщины, дети, пейзажи). Возле дивана тумбочка, лампа со старым стеклянным абажуром в стиле ар-деко, стакан воды и аспирин. Рядом стул. Гомес укрыт теплым пледом в полоску. Спит. Уэйд на секунду замирает у двери, осторожно проходит, садится на диван, правую руку с пистолетом кладет на колено, а левой будит Гомеса. Гомес открывает глаза, но в них нет ни капли удивления.

– Извини, я тебя не выдавал, но он мой друг и сам обо всем догадался, – сообщает сторож, оставшийся у двери.

– Ничего, Филипп, я понимаю. Ну что, комиссар Уэйд, неужто вы теперь самолично ловите беглецов?

– Да я вообще к Филу пришел, но захвачу тебя, конечно, чтоб два раза не вставать. Что ты здесь делал?

– А вы не знаете?

– Вопросы задает тот, у кого пистолет.

– А вам не говорили в детстве, что мальчики не должны держать руки под одеялом?

– Так, Фил, почему ты мне не сказал, что он вооружен?

– А ты не спрашивал.

– Да это же… Это же подразумевается! А я-то решил, что у нашей дружбы есть еще шансы.

– У меня только один друг. И это не ты.

– Боже, как старомодно. Надеюсь, медовый месяц у вас был не слишком приторный, мальчики?

– Это, блядь, Джек – моя собака!

– Да? В Вегасе церемония была? У нас бы такое не зарегистрировали.

– Твою мать, Гомес, пристрели его!

– А я пристрелю Джека, окей? – Уэйд наводит пистолет на рычащего пса у ног сторожа. – Спокойно, Джек. Я же дал тебе слово.

Уэйд поворачивается к Гомесу:

– Итак, Гомес, что ты здесь делал?

– А вы не знаете?

– У меня есть версии, но их долго перечислять, проще спросить у тебя.

– Я слежу за Эвилом.

– Зачем?

– Я думал, рано или поздно он приведет меня к тем, кто устроил кошмар в кинотеатре.

– Ну и как? Привел?

– Не знаю, но его сегодня вырубили и куда-то увезли. И, похоже, как раз те, кого я искал.

Уэйд устало прячет пистолет в кобуру.

– Фил, принеси выпить, а? Я даю тебе слово: пришлю тебе ящик виски… Я так устал с вами всеми, что только выпить и остается.

Сторож уходит. Уэйд кричит ему вдогонку:

– И пожрать у тебя есть что-нибудь? А то я с утра ничего толком не ел… Эх, Гомес-Гомес… Как же меня достала эта работа, ты не представляешь… Последние два года вообще полный мрак… А эти дни… заряжают такой энергией, какой я с академии не ощущал. Но я же не железный…

Сторож приносит на табуретке три щедро наполненных стакана и сэндвичи.

– Спасибо, Фил, спас от смерти. На, Джек. Небось, тоже проголодался? – Уэйд отламывает половину сэндвича и кидает Джеку, а вторую половину проглатывает, почти не прожевывая, и запивает виски. Джек смотрит на сторожа, сторож кивает. Джек, так же, не жуя, заглатывает свою половину.

– Давай так, Гомес, ты расскажешь, что видел и что знаешь, а потом я расскажу тебе, что знаю я. Мы с тобой, похоже, в одно дерьмо увязли, и выбираться нам нужно из него вместе. Договорились?

– Хорошо. – Гомес садится, кладет пистолет на столик и тоже берет сэндвич.

– Ну, что ты видел?

– Я следил за Эвилом с сегодняшнего утра. Днем ничего особенного не было, но вот к вечеру он зачем-то приехал на кладбище.

– Да, это у него давняя придурь. Он тут гуляет и думает.

– Да? Ну вот он и ходил туда-сюда, что-то бормотал, махал руками, а в это время всех его охранников и водителя оглушили и запихали в лимузин.

– Кто?

– Винни Купер. Ну, то есть, не он сам, конечно…

– Твою мать, Винни Купер!?

– Да.

– Я же его арестовал после кинотеатра! Федералы совсем съехали, чтоб их…

– С ними была Элла Томпсон.

– Вот здесь я не удивлен совсем.

– Они подошли к Эвилу – он не заметил ничего, разговаривал по телефону – надели мешок на голову, связали, оттащили в лимузин и уехали.

– Это все?

– Да.

– А ты запомнил, где именно они его скрутили?

– Вроде да.

– Возле могилы Рэя Тассилиана. Эти уроды сломали один из самых старых памятников на моем кладбище. – Сторож усаживается на стул. Гомес дергается и хватается за больную руку.

– Так. А кто такой Рэй Тассилиан? Что-то знакомое…

– Недавно похоронен. Кто-то из богатеньких отпрысков. У них тут чуть ли не поместье – пара склепов и с десятка два обычных могил. Их тут лет сто уже хоронят.

– А, припоминаю что-то… Взрыв газа и все такое… Мы что-то расследовали. Вроде взрыв не случайный был, но расследование не особо что дало.

Уэйд поворачивается к Гомесу и закуривает сигарету.

– Ты их знаешь, что ли?

– Здесь нельзя курить. Ты забыл?! – угрожающе произносит сторож.

Выругавшись, Уэйд ищет, где затушить сигарету, и в итоге топит ее в стане с виски. Гомес отвечает:

– Моя бывшая жена работает импресарио у Тассилианов. Тассилианы – богемная династия, владельцы оперы, галереи и старого театра в центре.

– А за что тебе Эвил палец отрубил?

Гомес снова хватается за руку, отпускает ее, делает несколько глотков виски:

– У меня была истерика, а этот мудак, чтобы меня успокоить, не придумал ничего лучше… Откуда вы знаете?!

– Он сам мне рассказал.

– Мудак.

– Тут не поспоришь. Но если это тебя успокоит, он понимает, что вел себя как мудак. Списывает на последствия отравления в кинотеатре.

– Я тоже там был! Но я никому ничего не отрубал! Я только лишь…

– Попал в психушку с расстройством. Сбежал оттуда. И теперь бегаешь по городу с пистолетом, выслеживая мэра.

– Да. И что? У нас каждый полицейский – псих. Причем без всяких кинотеатров.

– Это правда. Но я тоже там был и, в отличие от вас с Эвилом, с ума не схожу, веду себя нормально, как обычно.

– А как же остальные?

– Они все под наблюдением специалистов. Им вот только тебя не достает.

– Все? Откуда вы знаете, что все?

– Всех, кто там был, загребли. Мы тогда оцепили все здание. Тогда же загребли Винни и его людей. Хотелось бы мне знать, какого хрена он на свободе?..

– А если отпустили не только его? – Гомес отпивает еще глоток виски.

– Сегодня утром все еще сидели как миленькие.

– Откуда вы знаете, что это произошло только в кинотеатре? То, что случилось в «Цеппелине» и сразу после… Сотни смертей и толпа, которую усмиряли слезоточивым газом, вертолеты, пожары. Я смотрел репортажи. Это все не просто так…

– Да? А что необычного? У нас то одно, то другое. Ты, вот, знал про массовую смерть от отравления хлором полгода назад в бассейне? Там, конечно, без вертолетов и спецэффектов все прошло…

– Что-то слышал в новостях.

– А мы до сих пор расследуем эту хрень. Там и дети были. А сгоревший хоспис восемь месяцев назад? Сорок два старика погибло при пожаре, еще девятнадцать – уже в больнице. У нас тут еще и серийный убийца есть, кстати. На любой вкус, пожалуйста.

– Это вы к чему? – У Гомеса в глазах появляется азарт.

– К тому, что все происходящее нормально и несущественно, пока тебя не коснулось. Ведь, сука, как же прав хрен, который после бойни в «Цеппелине» прорвался в эфир! Ведь он на самое больное надавил! Вот, например, после того как мы с ребятами после пожара в хосписе прошли передохнуть буквально на соседнюю улицу, через пару домов, сели на веранде чаю попить и чего покрепче, чтобы нервы отвести, так хозяин заведения попросил нас уйти, чтобы мы не распугивали ему посетителей своим видом и запахом гари. А мы только-только, вот, полчаса назад дымящихся стариков вытаскивали с первого этажа. Я лично таскал, блядь! Я закрыл то кафе с большим удовольствием и запретил этой паскуде работать в городе.

– И что?

– А то, что точно так же, прямо во время ада, который был возле «Цеппелина», – вой, стрельба, трупы на улицах, руки-ноги бесхозные валяются – в соседнем квартале в кафе сидели жители нашего города и пили свои «негрони». И никто не бросился менять планы на следующий день – поужасались, конечно, в интернете, а на завтра вечером после работы отправились за уткой конфи под красненькое какого-то там года. Или просто побухать! Пятница же!

– И что?

– Да ничего! Всем по херу! Для меня лично и для всех остальных ничего не изменилось. Обычная жизнь, обычное положение вещей. Для меня вообще рутина. А для остальных всего этого тупо нет. Поэтому придержи при себе замечания про сотни смертей. Репортажи он смотрел. Проснулся! Я на это вживую каждый день смотрю! «Не просто так», блядь, как же… Просто так, поверь мне!

– Что плохого в том, что люди пытаются жить вопреки хаосу?

– А я не говорил, что это плохо. Это ты тут начал комиссару полиции про сотни смертей рассказывать. Смерть – часть жизни. Каждый день что-то происходит. Если каждый раз будешь хвататься за сердце – долго не протянешь. Наверное, так.

Все молчат. Гомес задумчиво произносит:

– Мы, как коровы, которые продолжают жевать, пока их крутит торнадо…

– Что? А… Может быть… Хотя слишком поэтично для моей работы… Как же курить охота! Почему у тебя тут до сих пор нельзя курить, Фил?

– Это комната моей жены.

– Но она же давно умерла.

– Пять лет назад.

– Эх, Ева… Замечательная была женщина! Давай выпьем за Еву! – Уэйд вылавливает размокший окурок из стакана. – Ева, хорошая у тебя комната. За тебя!

Все выпивают остатки виски, Уэйд бросает ошметки сигареты обратно.

– Теперь ваша очередь рассказывать, комиссар.

– М-да… Ну, очень похоже, что ты все же прав, и происшествие в кинотеатре связано с тем, что случилось в клубе «Цеппелин» и с убийством Джека Инокса. Ту стерву, которая убила Тони на твоих глазах, мы не нашли. И Джек, похоже, тоже не нашел, а уж у него возможности побольше моих. Были…

– Возможности… Его улыбчивые амбалы возят меня на опознания по несколько раз в неделю. Я уже к ним в офис, как на работу езжу. Ездил. Столько девок пересмотрел…

– И чего, никого не узнал?

– Нет. Хотя они говорят, что показали мне вообще всех женщин района. И не по одному разу. Портрет по моему описанию сделали – развесили везде… Хотя он мало похож на нее. Я даже репортаж написал об убийстве, но Джек запретил его публиковать… Теперь-то, наверное, опубликуют…

– Короче. Суть такая: людей в кинотеатре собрал Винни Купер в поддержку своей предвыборной кампании. Обещали кучу звезд и потом премьерный показ очередного блокбастера. Выкрали мэра из его офиса, накачали какой-то дрянью и выпустили на сцену, чтобы изобразить, будто он сидит на наркоте. В вентиляцию тоже добавили этой же отравы. И меня заодно туда тоже затащили. Одним выстрелом всех зайчиков хотели. Так в общих чертах рассказывал Винни на допросах. Но что-то у них пошло не так. Они рассчитывали, что Эвил просто исполнит какую-то дичь, а он с катушек слетел, напугал всех. Винни клялся, что он тут ни при чем.

– Ну, конечно.

– Он все валит на подопечных, которые, брызнули отраву Эвилу в лицо. Вроде как, хотели напомнить, как ему кислотой брызнули. Может, поэтому Эвил и съехал так сильно. Винни говорит, что он и не знал ничего – ему сюрприз такой хотели сделать.

– Врет. Я видел, как он руководил всем в кинотеатре. – Гомес пытается встать, но опять хватается за руку.

– Конечно, врет. Но вот только не врет насчет неожиданного действия.

– А что за вещество было использовано?

– Никто не знает. А те, кто разбрызгивал, исчезли. Наши спецы не смогли распознать его – нет такого оборудования. Что-то из оборонных разработок, похоже. А так, все анализы чистые.

– И какая связь между кинотеатром и клубом?

– Формально никакой. У нас никого не убили, а там был убийца. Но то, как он убивал и тот массовый психоз, который случился после…

– Как он убивал? – Гомес встает.

– Нечеловечески… Жутко… Как в кино. – Гомес вздрагивает от этой фразы. – Еще эта запись с ним. Массовый психоз был похож на наш, в кинотеатре. Но словно бы в клубе как будто мощности дали больше. Может, федералы что-то знают, но они ничего не говорят. Видишь, выпустили Винни, а тот снова выкрал Эвила. На хрена он ему сдался?

– А если Эвил что-то нашел?

– Ну да, нашел могилу Тассилиана.

– Я не знаю, чем они его накачали, но это страшно. Действительно страшно!

– Да что там страшного? Я смотрел записи – ничего такого. Эвил подходил ко мне и к другим в моем ряду, стоял передо мной, корчился, извивался до тех пор, пока я сознание не потерял. И так с каждым. В том числе и с тобой. А потом…

– А потом мы ходили по остальным рядам и делали то же самое. И никто не смог сбежать от нас. Никто. Все стояли, смотрели и ждали свою очередь. У всех страх был такой, что его не объяснить и не передать! Словно душу вынимают из тебя, выворачивают у тебя на глазах, пережевывают и выплевывают обратно в тебя!

– Я такого не помню.

– А я помню, Уэйд! Я помню, как… Как лицо Эвила вздувалось, искажалось, лопалось, шипело и стекало, словно горящий пластик! Как сползающая с лица кожа тянулась к моему лицу и вытягивала из меня душу! Я помню горящие глаза Эвила и его вопль после того, как он выплюнул мою душу мне в лицо! Я это помню! И я помню, как мое лицо тянулись к лицу той девушки…

– Гомес!

– … как она кричала, когда я вытягивал последние частицы ее души!

– Гомес!

– И как она стонала, когда я выплюнул пережеванную душу обратно ей в ее искаженное раздувшееся лицо!

– ГОМЕС!

– И как я наслаждался ее визгом, когда она перепрыгнула через ряд, чтобы достать следующего…

Уэйд отвешивает Гомесу крепкую пощечину. И еще одну, и еще. Гомес смеется и плачет одновременно! Уэйд пытается схватить его, но тот выворачивается и орет. Пес, поскуливая, отползает в другую комнату и забивается в дальний угол.

– Фил, воды принеси!

– Я ПОМНЮ… КАК КАКОЙ-ТО СТАРИК ВСТАЛ СО СВОЕГО МЕСТА И КАК ДВОЕ ПОДРОСТКОВ НАДРЫВАЛИСЬ В КРИКЕ, КОГДА ОН ШЕЛ К НИМ, А ОНИ НЕ МОГЛИ ДАЖЕ ШАГ СДЕЛАТЬ В СТОРОНУ!

– ЗАТКНИСЬ! – Уэйд заваливает Гомеса лицом в пол, опрокидывая табуретку со стаканами, выворачивает ему руку и упирается коленом в шею.

– Блядь, я теперь понимаю, почему Эвил тебе палец отрубил! Тебе еще повезло, что не я тебе попался! Я бы тебе все зубы выбил на хер! Псих конченный!

Сторож приносит веревку, тряпки и воду. Гомес сипит и хрипит – Уэйд убирает колено и поливает Гомеса водой. Поворачивается к Филу:

– Нет, ну ты видел, как его пробрало, а?

– Да, съехал, бедняга.

– Надеюсь, мои орлы не слышали, как он тут орал, иначе мне придется его забрать в участок, но черт его знает, что федералы с ним сделают. Они же Винни отпустили. Ты его можешь куда-нибудь спрятать? Но только не здесь!

– Попробую.

– У тебя есть успокоительное?

– Только виски.

– Ты же сказал, что у тебя больше нет?

– Ева говорила мне, что верить можно только собакам.

– Я кошатник.

– Заметно.

На полу всхлипывает Гомес:

– Отпусти, Уэйд.

– Орать больше не будешь? Может, топорик принести?

– Не буду.

– Ну ты и выдал концерт, твою мать!

Уэйд встает, поднимает табуретку и пару стаканов – третий стакан поднимает Фил и произносит:

– Он не виноват. Видно же, что парень попал в размен.

– Не виноват? Да он же реально псих! – вскидывается Уэйд.

– Ты тоже там был!

– Я ничего такого не помню! И на записях ничего. С ума там все посходили, конечно, но не до такой степени.

Гомес приподнимается и облокачивается на диван:

– Ты был в отключке и не ходил по рядам, как все остальные.

– Да, вот видишь, Фил! Что? Что ты сказал?

– Ты был в отключке, на тебя подействовало не так, как на остальных… Ты вырубился, и тебя оттащил в сторону мужик, с которым ты пришел.

– Да, точно. Петерсон меня выволок оттуда…

– Я вспомнил сегодня, когда Эвила скрутили… Потерял сознание у забора. Когда очнулся, притащился, вот, к Филиппу. Спасибо тебе, Филипп. Я бы сдох, если бы ты не помог мне.

Сторож кивает в ответ. Джек тихо проходит мимо Уэйда и ложится возле ног сторожа. Уэйд поднимается.

– Мне, в общем, пора. Ребята, похоже, не слышали твои крики – заявились бы уже давно, но дальше задерживаться тут подозрительно. Я буду узнавать насчет Тассилиана. Как связаться с твоей бывшей? Сделаю вид, что мы тебя разыскиваем, пришлю к ней кого-нибудь, чтобы расспросил про работу и остальное.

– Телефон я ее не знаю. Мы расстались несколько лет назад.

– А что так?

– Неважно. Это не… Не имеет отношения к делу. Она последние два года импресарио королевского театра. У нее офис в отеле «Гранд», рядом с Городской галереей.

– Зовут-то ее как?

– Валери Фенуа. Очень известная в богемных кругах. Ты ее быстро найдешь.

– Француженка, что ли?

– Наполовину.

– Как и ты?

– Да.

– Связь через Фила. Не высовывайся только. Машину оставь здесь. Тебя и федералы ищут, и мои парни тоже. Да и люди Винни тоже тобой заинтересуются рано или поздно. Джеку, вот, только ты теперь вряд ли интересен…

Пес вскидывает голову.

– Да успокойся ты! Я не про тебя вообще. Нервный такой! Фил, как ты его терпишь? Я бы уже давно подал на развод.

– Да пошел ты. Про ящик виски не забудь!