Антуан Гомес рулит одной рукой. Нос перебит, под глазами синяки. Он останавливается у высокого кованого забора, заросшего кустарником и плющом. Выходит, цепляется забинтованной рукой за дверь, кривится от боли, оглядывается. Метрах в ста впереди у двустворчатых арочных ворот припаркован лимузин Эвила. Водитель стоит рядом и разговаривает по телефону. Пара охранников курят у обочины, в нескольких метрах – полицейская машина с включенным двигателем.
Гомес протискивается сквозь кустарник, раздвигает ветки: за забором могильные плиты простираются до горизонта.
Подступает вечер.
У лимузина останавливается черный внедорожник. Выходит Элла, за ней появляются Винни и сержант Берк. Подходят к полицейской машине, о чем-то беседуют с офицером – тот кивает и уезжает. Через пару минут выезд перегораживает еще один внедорожник. Четверо здоровяков, вооруженных винтовками, выбираются из салона, осматриваются и вальяжно подходят к водителю Эвила и охранникам – сбивают их с ног, связывают и переносят в лимузин. Элла, Винни и сержант Берк заходят на кладбище.
Один из здоровяков замечает автомобиль Гомеса, вскидывает винтовку и осторожно подходит. Увидев, что внутри никого, возвращается.
Кладбище. В низинах собирается туман. Эвил в наушниках бредет по тропинке мимо серых каменных крестов, памятников, скульптур, склепов, надгробий – все бесконечно тянется, куда хватает глаз, и вдали сливается с домами и небоскребами. Смог оттеняет закатное небо и приглушает краски. Эвил машинально читает имена похороненных и незаметно для себя подстраивает к равелевскому ритму шаги, мысли и стук сердца. Стук сердца. Стук сердца.
Уэйд заходит в огромный зал. Множество танцевальных зон с шестами, подиумами, креслами, диванами, столиками. Едва прикрытые женские тела буквально везде. Оглушительная музыка, дым и неоновые огни.
Уэйд какое-то время стоит на входе и завороженно осматривает все подряд, пока не ловит ее взгляд.
Она танцует на противоположной стороне.
Далеко.
Он прилипает к этому взгляду. Проходящие мимо девушки окликают его, но он их не слышит. Видит только ее.
А она совсем не под музыку, как кошка, изгибается и вытягивается у своего шеста.
Он приближается. В голове шумит. Уже чувствует ее запах, уже видит блестки на ее спине. Тонкий прозрачный зеленый шарф на талии. И тот самый браслет из сотен серебряных нитей.
Уэйд подходит к ней почти вплотную и закуривает, не отрывая взгляда. Так и не решается ничего сказать. Не может сконцентрироваться. Ему удается уловить только части, и он складывает их, как пазл. Шарф. Бедра. Браслет. Глаза. Грудь. Ноги. Рыжие волосы. Спина. Запах малины…
Слышит шепот: «…через десять минут. Сядь вон за тот столик…». Когда оборачивается, ее уже нет. Пробирается к столику, сгоняет какую-то парочку, бросает в пепельницу выгоревшую до фильтра сигарету. Заказывает бутылку текилы.
Мона одета в простенькое черное платье и оттого кажется еще менее реальной. Зеленый шарф уже на шее поверх волос.
Они пьют, стучат рюмками, морщатся от лимона, пытаются разговаривать сквозь шум, смеются.
Эвил замирает у одной из могил и не может поверить глазам. Пульсация в наушниках достигает пика, подбородок трясется, руки бешено выискивают телефон в карманах.
Спустя полбутылки Уэйд и Мона отчаянно целуются.
Соленые губы.
Малина.
Вибрирует мобильник. Снова и снова. Снова и снова. В конце концов Уэйд, матерясь, находит его, пытается выключить, но увидев, что звонит Эвил, морщится и отвечает:
– Алло.
– Уэйд!
– Да.
– Уэйд?
– Да, я тебя слушаю.
– Я на кладбище. Я нашел! Я нашел! Нашел могилу Рэя Тассилиана.
– Кого?
– Это он! Он!
– Кто?!
Кто-то надевает Эвилу мешок на голову, валит на землю и связывает. Он слышит, как из упавшего где-то рядом мобильника доносится голос Уэйда. Голос Уэйда. Голос Уэйда.