| | |

АНА ОКАЗАЛАСЬ ПРАВА: когда я преодолел небольшое расстояние до имперской почтовой станции Ярроудейл, город вокруг меня все еще двигался и бурлил. Мануфактуры, пивоварни и бродильни прилепились вплотную к каналам, напоминая гигантские керамические горшки со множеством маленьких носиков и затворов, из которых в ночное небо поднимались струйки серебристого пара. В сверкающем свете мей-фонарей это зрелище напомнило мне о святилищах в третьем кольце, где из котлов валил дым, когда верующие бросали в них гранулы священного дерева.

Я принес почту — небольшую пачку писем, которые были отправлены со всех концов Империи, — и поплелся обратно в наше жилище, мей-фонарь раскачивался у меня в руке. Я просовывал письма под ее дверь — одно, второе, — но остановился на третьем пергаменте, который был гибким, толстым и совершенно черным.

Наверняка это было послание от командира Аны. Она получала его примерно раз в два месяца. Я вздрогнул и быстро подсунул его под дверь, как будто пергамент был отравлен. Я встречался с командиром Аны всего один раз, когда он впервые предложил мне должность в Специальном подразделении Юдекса, и я страстно желал избежать встречи с ним снова. Мне не хотелось даже прикасаться к почерку этого человека, если слово человек вообще подходило для такого существа.

Покончив с этим, я поплелся в свои комнаты, закрыл дверь, скинул ботинки и поставил мей-фонарь на пол. Я потер лицо, ворча, и обдумал стоящую передо мной задачу.

Ты и так слишком долго откладывал это, подумал я. Тогда читай.

Я достал из кармана свиток пергамента, полученный от мадам Поскит, присел на корточки перед мей-фонарем и медленно прочитал свиток, прищурившись, чтобы разобрать мелкий почерк.

Условия оказались даже хуже, чем я мог себе представить. Теперь две трети моего ежемесячного распределения должны были идти на погашение долгов моего отца. Большая часть оставшейся трети, конечно, я буду отправлять домой, чтобы прокормить семью, а это означало, что теперь я буду жить на жалкую горсть талинтов в день.

Я скомкал пергамент и выбросил его. Мне придется привыкнуть есть рис и чечевицу, пока не закончится это расследование; конечно, если предположить, что этого было бы достаточно, чтобы заставить мадам Поскит снять с меня бремя ее ужасных надбавок.

Я сидел в темноте, мечтая насладиться чем-нибудь вкусненьким, хотя бы на мгновение.

— Прекрасно, — прошептал я. — Прекрасно, прекрасно.

Я подошел к своим сумкам, открыл их и полез в крошечное отделение в задней части. Я вытащил тонкую полоску пергамента, так тщательно сложенную и так бережно спрятанную. Затем я развернул ее при свете мей-фонаря дрожащими пальцами, как будто держала в руках не просто пергамент, а какое-то сакральное писание из священного фолианта.

Буквы в верхней части пергамента не плясали перед моими проклятыми глазами, потому что они были яркими, крупными и черными: ПРОШЕНИЕ О ПЕРЕВОДЕ В ИЯЛЕТ ИМПЕРСКОГО ЛЕГИОНА.

Я взглянул на прошение и все свои ответы, написанные ниже. Я отвечал на него в течение многих ночей, тщательно формируя каждую букву каждым мучительным движением зола-пера. Имперский офицер мог подать прошение о переводе в другой иялет только после двух лет службы на своем первом месте службы; всего через несколько месяцев я мог подать эту форму и покинуть Ану ради Легиона.

Мое сердце забилось быстрее при мысли об этом. Хотя все иялеты Империи вызывали восхищение, именно Легион вызывал наибольшее уважение, потому что именно он каждый год давал отпор левиафанам, удерживая их у морских стен, обрушивая на них огонь и смерть с помощью бомбард и баллист. Именно они несли на своих плечах всю Империю, эти благородные воины, облаченные в черное и серебряное. Именно их страдания, тяжелый труд и служение обеспечивали выживание нашей цивилизации в течение следующего сезона дождей.

Те, кто надевал черную униформу, каждый год спасали неисчислимое количество жизней, в то время как я, сотрудник Юдекса, просто смотрел на мертвых и мало что мог сделать другого.

И все же, когда мой взгляд задержался на пергаменте в моих руках, я понял, что время подать заявление придет и уйдет. Жизнь легионера — это смертельно опасная работа, и контракт мадам Поскит никогда не предусматривал такого перевода. Неважно, сколько я уже заплатил, я должен был остаться в живых, продолжать платить и продолжать служить Юдексу: иметь дело только с мертвецами и мелкими, бессердечными людьми, которые убили их по той или иной гнусной причине; в то время как величайшие из нас — находившиеся на востоке, вдоль морской стены, — сражались и умирали, и отдавали себя за свою нацию.

Я сложил прошение, пергамент привычно сморщился на сгибах, и убрал его обратно в сумку. Потом я какое-то время сидел в темноте.

Я думал о своей короткой службе в Талагрее и о легионерах, которых я там знал. Один солдат ярко вспыхнул в моей памяти: капитан Кефей Строви, с которым я провел всего несколько дней, но в моем дополненном сознании это было похоже на целую жизнь.

Я положил руку на свою мох-кровать и позволил глазам затрепетать. Мои мысли пели от его прикосновения, от его запаха. То, как беспокойно он спал в постели, словно сражаясь со своей подушкой; медленная, ленивая, уверенная улыбка, с которой он встречал новый день. Ласка его руки, капли его пота, прикосновение его пятки к моей пояснице.

Мои веки перестали трепетать, и я вернулся в настоящее. Я прислонился головой к краю кровати. Не в первый раз я спросил себя: были ли такие вечные воспоминания благословением или бедствием?

Снаружи море с грохотом набегало на берег. Запах соли наполнял мою комнату.

Отдыхай, сказала мне Ана, и ничего больше.

Я снова надел ботинки и вышел.

В ПЕРВОМ АЛКОБАРЕ, который я нашел в Ярроудейле в тот вечер, было больше всего апотов: за одним из столиков, например, сидели, сгорбившись, молодые принцепсы, которые жадно рассматривали разнообразные настойки в бокалах, чтобы разнообразить свой вечер. Среди других присутствовавших апотов было много уроженцев Ярроу с зелеными глазами и густыми бородами, которые поглощали обычную выпивку с энтузиазмом, граничащим с самоубийством.

Но я пришел сюда не для того, чтобы выпить. Хотя я подошел к бару и купил стакан алковина, у меня были другие цели на этот вечер.

Потягивая алкоголь, я оглядел толпу. Здешние мужчины мне не понравились — уроженцы Ярроу были слишком бородатыми, принцепсы-апоты слишком худощавыми, — поэтому, немного расстроенный, я просмотрел женщин и нашел несколько подходящих кандидаток. Некоторые уже обратили на меня внимание.

Я заколол волосы на затылке, сделал еще глоток алковина и принялся за работу.

Я двигался сквозь толпу медленными, знакомыми шагами, словно исполнял танец: ждал подходящего взгляда, мимолетного внимания, прежде чем приблизиться с легкой улыбкой; затем, когда мои глаза затрепетали, я вспомнил лучшее приветствие, лучший остроумный комментарий, правильные движения и правильную позу; когда смотреть им в глаза или отводить взгляд; когда распускать волосы по лицу и когда снова заколоть их сзади.

Другим танец мог показаться искусным, но для меня это была рутина. За прошедший год, пока я переезжал с места на место, я выучил этот прием наизусть: подобно взлому замка, определенная комбинация этих жестов и обменов репликами помогала привлечь нужное внимание. Или, возможно, это было не совсем так: возможно, я больше походил на человека, который смазывает свое тело кровью и маслами, стоя перед темным лесом и ожидая, что какой-нибудь хищник набросится на него и унесет прочь.

Самой смелой была девушка Ярроу, примерно моего возраста, розовокожая, высокая и хорошо сложенная, с буйной гривой светлых вьющихся волос и не менее дикими глазами зеленого оттенка. Ее чувства были обострены, как и у Мало — кожа вокруг глаз, носа и ушей приобрела характерный фиолетовый оттенок, как будто их нарисовали фиолетовыми чернилами, — но я все равно посчитал ее милой или достаточно милой. Она радостно подошла ко мне, воротник ее униформы апота был расстегнут и съехал набок, она указала на мою чашку и сказала по-пифийски:

— Ки иха мирэ лай кои хай?

Хотя я и не говорил по-пифийски, я уловил суть замечания и купил ей кружку алко.

Мы немного поговорили: она очень плохо говорила на имперском языке — ее речь была почти полностью односложной, — а я вообще не знал пифийского. Но мы посмеялись над нелепыми жестами друг друга, когда пытались объясниться, и каждый понимал, о чем говорит другой.

Наконец она наклонилась ближе, ее зеленые глаза заблестели, и она сказала что-то по-пифийски и захихикала.

— А-а. Что это было? — спросил я, улыбаясь.

Седовласый медиккер неподалеку закатил глаза и перевел:

— Она сказала, что у тебя такое красивое лицо, но она беспокоится, что оно будет похоже на маленькую лошадку.

— Что? Что это значит?

— Это местное выражение, и к тому же порочное — она имеет в виду, что боится раздавить его, катаясь на тебе верхом. — Он покачал головой и пробормотал: — Проклятый Ярроу…

Я повернулся к ней. Она смотрела на меня с жадным блеском в глазах.

— Ты можешь забрать меня отсюда? — спросил я.

Она схватила меня за руку, и мы ушли.

Я СЛЫШАЛ, ЧТО запечатлители — хорошие любовники, потому что они помнят, чего хотят люди. Я пришел к выводу, что это правда, не только из-за реакции, которую я наблюдал во время совокупления, — ведь такие вещи, как я знал по собственному опыту, можно подделать, — но и из-за того, как часто меня приглашали вернуться. И все же, хотя в тот вечер я был внимателен и стал страстным, когда почувствовал ее желание, и свирепым, когда она попросила, я знал, что эти действия были всего лишь работой, за которую я заплатил в следующий момент.

Потом: все было израсходовано, дрожь утихла и потные конечности, лежащие поверх моих, остыли. Только тогда я смог обнять ее и сделать мир маленьким для себя.

Больше никаких долгов и ростовщиков. Больше никаких тел и крови. Больше не будет тривиальных маленьких людей, обремененных сердцами, как злобными, так и скучными. Только тогда, возможно, отсутствие Кефея будет гореть менее ярко, и все будет маленьким и управляемым.

Я лежал, положив руку на ее бледную грудь, мое лицо утонуло в ее каштановых волосах. Я позволил тишине окутать меня, как плащу.

Задуши меня, сказал я тишине, и дай мне уснуть.

Я изо всех сил старался не прислушиваться к тихому голосу в своей голове, который указывал, что Ана специально приказала мне не делать этого; который бесстрастно напоминал мне, что Ана знает, что я провожу около половины вечеров в чужой постели, и не любит этого.

Отпусти меня, отпусти меня, твердил я тихому голоску. Я должен тебе кое-что хорошее, отпусти меня. Тем не менее сон не приходил.

Я вздохнул, не вставая с постели. Затем девушка — я понял, что до сих пор не знаю ее имени — пошевелилась и повернулась, чтобы посмотреть на меня.

Я приоткрыл один глаз. Ее улыбка вернулась, как и дикий блеск в глазах.

— Все в порядке? — осторожно спросил я ее.

Она сказала что-то по-пифийски — «Ика гора, дубира, аукиха» — и, наклонившись, взяла мой член в руку и помассировала его. Когда это не произвело на него должного впечатления, она села, все еще держа меня, окинула меня оценивающим взглядом, кивнула на дверь и повторила эти четыре слова.

Я сразу понял смысл: или еще один раз, или можешь идти.

— О, — сказал я, несколько удрученный. — Действительно?

Ее глаза засияли еще ярче, а ритм массажа ускорился.

Я вздохнул, прикидывая, сколько работы мне придется проделать, чтобы заслужить покой сегодня вечером.

— Хорошо. Если ты настаиваешь.