| | |

МЕДИККЕРЫ ПЕРЕНЕСЛИ АНУ в колыбель, где начали ее осматривать, все их дополненные глаза, носы и уши изучали ее, как жуки, ищущие трещину на тыкве. Ана что-то прошептала им, пока они работали, и, хотя я не мог расслышать ее слов, медиккеры, казалось, были очень удивлены — они заглянули в свои книги, а затем подошли ко мне.

— Она просит, чтобы мы ввели ее в уюмак, сэр, — сказал медиккер. — Глубокий сон. Такой, который может длиться несколько дней.

— Она сказала, что ей нужен отдых, — сказал я, потрясенный. — Это, кажется, зашло слишком далеко.

— Это ее приказ. И, да, это возможное решение ее проблем, но это очень редкое средство, которое применяется только тогда, когда мозг перенес серьезную травму. С ней такое уже случалось?

— Насколько я знаю, нет.

— Тогда, возможно, вы сможете убедить ее в обратном.

Я подошел к Ане, которая лежала на боку, как ребенок, — эта поза сильно напомнила мне фальшивое тело Пиктис в ящике — ее тонкие ребра поднимались и опускались с каждым хриплым вздохом.

— Мэм, — нерешительно начал я, — они говорят…

— Не утруждай себя попытками переубедить меня, дитя, — сказала она тихим, но на удивление твердым голосом. — Я не впервые испытываю такое переутомление. Пяти дней сна должно хватить.

— Вы хотите проспать пять дней?

— Да! Ведь у тебя все под контролем, верно? Ты помнишь все, что я говорила и делала. Ты можешь говорить за меня, когда все будет… регулироваться

— Это может быть очень жестокое регулирование, мэм.

— Тогда ты, должно быть, подходишь для этого. Ибо, хотя у тебя вполне заурядный ум, с мечом ты обращаешься мастерски! Я доверяю тебе вести дела до конца своего отдыха.

Я наблюдал, как она сделала еще один глубокий, затрудненный вдох.

— Вам больно, мэм?

— Боль? Фу? Это всего лишь нервы, сообщающие о неприятных ощущениях, и их можно игнорировать. — Она подняла голову с завязанными глазами и прошептала: — Но… ты знаешь, что причиняет самую сильную боль, Дин?

— Что, мэм?

— Ну… сокрушительное разочарование от всего этого. Расследование завершено. Все позади. Больше никаких загадок, больше не нужно проявлять воображение. И в конце концов все оказалось таким незначительным. Это было ради денег, земли и жестокого, мелочного нигилизма. Честно говоря, какое… какое ужасное разочарование.

Я изучил ее, свернувшуюся калачиком в колыбели. Я вдруг впервые осознал, что Ана, возможно, в конце расследования чувствовала то же, что и я: одиночество, отчужденность. Но, возможно, ее чувства были другими: неудовлетворенный голод и разбитые надежды.

Такой же человек, как и все остальные. Это заставило меня задуматься о последних словах Пиктиса, сказанных им перед смертью.

— Сейчас ты думаешь о нем, — тихо сказала Ана. — Верно?

— Вы еще и умеете читать мысли? — спросил я.

— Несмотря на все мои желания, нет! Но разочарованный слуга императора может увидеть частичку себя в человеке, который был убит этой ночью, верно?

— В некоторых… некоторых словах, которые он сказал, было что-то похожее на правду, — признался я.

Она горько рассмеялась.

— И что это за слова?

— Что мы всего лишь инструменты. Я превращаю свое тело и разум в инструменты для других и не имею права голоса в их использовании.

— Ты младший офицер, Дин, — сказала Ана, озадаченная, — гипократос. Все такие офицеры чувствуют так. На самом деле, многие старшие офицеры чувствуют то же самое — как и многие гражданские, я подозреваю! Кто мы такие, если не инструменты, служащие друг другу? Но… — Она глубоко вздохнула. — Я действительно кое-чем обязана тебе, мальчик. Я должна поговорить с тобой о твоем будущем и о том, какой путь ты выберешь.

— Даже вы не можете вернуть мои долги, мэм.

Еще один горький смешок.

— Ты кажешься таким уверенным! Но скоро нам придется обсуждать не только долги, дорогой Дин. — Она помолчала, тяжело дыша. Затем небрежно добавила: — Я… мне нужно, чтобы ты вспомнил часть нашего разговора, мальчик. Сразу после того, как мы впервые встретились с Грелином и Теленаи, я упомянула об искусстве, которое Империя иногда использует для сохранения секретов. Повтори, пожалуйста, то, что я сказала тогда.

Мои глаза затрепетали в черепе, когда я вспомнил тот вечер.

— Но… какое отношение это может иметь к се?..

— Просто сделай это, пожалуйста, — сказала она странно сдавленным голосом.

Я набрал воздух, и ее слова сорвались с моих губ:

— Знаешь ли ты, мальчик, что в Империи есть методы, позволяющие не разглашать некоторые секреты? Прививки и суффозии, которые, будучи внедрены в тело и разум, изменяют человека таким образом, что он физически неспособен разглашать определенную информацию? — Я моргнул, когда закончил. — Но потом вы сказали мне, что не думаете, что это было сделано с Грелином.

— Верно, — слабым голосом произнесла она. — Сказала.

Потихоньку по моей коже побежали мурашки, а в животе что-то похолодело.

— Почему вы упомянули об этом сейчас, мэм? — мягко спросил я.

Ана сглотнула, затем беззаботно произнесла:

— У меня есть для тебя подарок, Дин! Слушай внимательно. Я хочу подарить тебе… синий шарф.

— Шарф?

— Да. Тот, который я вложила в книгу, чтобы сохранить место. Книга у меня под кроватью. — Она снова сглотнула. — Пожалуйста, открой ее и достань для меня шарф. Я думаю, он будет прекрасно смотреться на тебе с твоей униформой. Еще раз — открой книгу и достань шарф. — Она перевернулась на другой бок и спрятала от меня лицо. — Сделай это, Дин, и дай мне поспать. А через пять дней мы поговорим снова.

Я ВЕРНУЛСЯ В свою комнату, мой разум был переполнен кровью, предательствами и видом Теленаи, такой белоснежной и отчаявшейся перед Саваном. Я знал, что причиной этого была усталость, по крайней мере частично, но перед сном я пошел в комнату Аны, чтобы выполнить ее просьбу, какой бы странной она ни была.

Я опустился на четвереньки перед ее кроватью и обнаружил там множество книг, но только одна была отмечена синим шарфом. Я вытащил книгу и, прищурившись, прочитал на корешке: Письма и Беседы Атаски Даавира, Четвертого и последнего императора Великой и Священной Империи Ханум.

Я удивленно хмыкнул: это была та самая книга, которую так часто цитировал Пиктис, насмехаясь над нами. Это был тонкий томик, сущий пустяк по сравнению с обычными увесистыми фолиантами, которые так часто предпочитала Ана. Она отметила место синим шарфом, как и говорила, но это тоже было странно, поскольку она часто читала так быстро, что я едва ли мог припомнить, чтобы ей вообще нужно было отмечать страницу.

Намеки и предположения, но ничего не говорилось прямо.

— Потому что, — тихо сказал я, — она не может сказать этого прямо.

Я открыл отмеченную страницу и медленно прочитал:

И вот мы сотворили здания, структуры и сущности, чтобы заменить великолепие моего утраченного рода, — сказал им император. — Ибо, хотя один обычный человек не равен ханум, множество их, работающих в согласии и описывающих все, что они видят и знают, могут не только сравняться с моим родом, но и превзойти их в своих деяниях. Так, с помощью законов и ограничений, должностей и выборов, разменной монеты и записей в многочисленных бухгалтерских книгах, будет создана новая империя. И если все пойдет так, как я предвижу, я буду наблюдать за созреванием этих плодов из своего Святилища, и улыбаться, пока годы идут незаметно для меня, и хранить молчание. — И после этих слов Сенат Святилища разразился бурными аплодисментами.

И Портниц Младший приблизился к трону, поклонился шестнадцать раз и сказал: «Да будет так, Ваша светлость, и это совершенно справедливо. И все же мы с нетерпением будем ждать того дня, когда кровь титана породит новую жизнь, великие и почтенные ханум смогут возродиться, и ваш священный род снова сможет ходить среди нас». Но император промолчал.

Я посмотрел на книгу в своей руке. Мои пальцы сжали ее так крепко, что побелели.

Смогут возродиться.

Фретвайновый дом поскрипывал подо мной на ветру. Я вновь открыл книгу на отмеченной странице и снова перечитал слова.

В моей памяти всплыли последние слова Пиктиса и его отчаянный крик, обращенный к Ане: Ты называешь меня мерзостью, но я знаю, кто ты такая! Я прочитал это в твоем теле, в каждом твоем движении! Ты презираешь королей, но я знаю, кто ты такая!

Я прошептал вслух:

— Кто ты такая.

Воспоминания всплывали в моей голове, одно за другим.

Я вспомнил, что говорили мне авгуры на Саване: Ходят слухи о других попытках воспроизвести ханум, заново воссоздать род императора. В результате этих попыток появились существа дикие и необузданные, полные странных страстей и чуждых аппетитов. Как нам сказали, ни один из них не прожил больше года.

Мои ноги задрожали, и я медленно опустился на пол.

Странные страсти, подумал я, и чуждые аппетиты.

Мои глаза заблестели, и я представил себе Ану, сидящую среди горки устричных раковин, ее подбородок блестит от жидкости, когда она говорит: По каждой из них можно определить, с какого рифа они прибыли, на какой стороне выросли, в каких водах процветали. Они подобны мелодиям самого океана, воплощенным в плоть…

Снова авгуры, шепчущие: Ханум древности умели впадать в… фугу. Они поднимали свой разум на самые высокие уровни, используя все свои способности. Это делало их способными к непостижимому блеску, к проявлениям интеллекта, которые даже мы не можем расшифровать.

Ее лицо, искаженное, вытянутое и окровавленное в тени, ее желтые глаза, танцующие в глубине ее черепа: Я вижу его игру, его разум! Я вижу все его замыслы и нити, которые он плетет вокруг нас, даже сейчас!

А потом то, что сказала мне Мало: Признаюсь, иногда от этой женщины исходит какой-то странный запах. Который я не совсем понимаю…

Еще одно воспоминание. Я наблюдаю, как она играет на лире, здесь, в этой самой комнате, и спрашиваю: Когда вы собираетесь рассказать мне, какие у вас улучшения, Ана? И как же так получилось, что вы можете делать все то, что умете?

На что она весело ответила: Когда мне это будет надо, маленький засранец, и не раньше!

Я спроецировал воспоминание на пустой пол перед собой. Как она сидела, как любовно держала лиры, как склонила голову набок. Ее бледная кожа, белоснежные волосы и знакомая хищная улыбка: слишком много зубов, и все они слишком белые.

— День, когда великие ханум смогут возродиться, — тихо сказал я себе. — И все же — что, если этот день уже настал?

Я ПОМЧАЛСЯ ОБРАТНО к отсекам медиккеров. Я не был уверен, какую цель преследовал, поступая так, — ведь если все ее намеки были правдой, то она сама не могла мне ничего сказать, — но я знал, что должен увидеть ее, дать ей понять, что я понял, что я осмыслил все ее предположения.

Однако, когда я вернулся, медиккеры покачали головами.

— Сейчас она спит. Вы можете посмотреть на нее, но она не проснется.

Я проковылял в ее комнаты и посмотрел на нее, лежащую в колыбели. С ее глаз сняли повязку. По какой-то причине она казалась маленькой и сморщенной — это бледное создание, завернутое в серые одеяла, напоминало морскую раковину, всплывающую из темного песка пляжа.

Мне о многом хотелось ее расспросить. Я хотел знать, кем она была; как она стала такой; почему она трудилась здесь, в отдаленных уголках Империи, верша правосудие в таких заброшенных местах. Но я не осмеливался говорить об этом вслух, опасаясь, что нас подслушают.

Она кашлянула во сне, издав короткий болезненный звук. Тогда я вспомнил еще кое-что из ее слов: Видишь ли, самые ревностные офицеры Юдекса — это те, кто был ранен… Это разжигает в них огонь. Это не обязательно делает их хорошими в том, что они делают, но это делает их… полными энтузиазма, скажем так. Готовыми страдать и нести бремя, которое не под силу другим…

Готовыми страдать и нести бремя. Она намекала на это уже тогда, хотя я не смог понять природу ее страданий; да и сейчас, по правде говоря, не мог. Хотя она спала передо мной, как ребенок, это хрупкое белое создание оставалось для меня непостижимым.

Я осторожно взял с прикроватной тумбочки ее повязку и снова надел ей на глаза.

— Когда вы проснетесь, мэм, — тихо сказал я.

Затем я ушел.

ЭПИЛОГ: НАБЛЮДАТЕЛЬ