| | |

АНА ЖЕСТОМ ПОЗВАЛА меня:

— Иди сюда! Иди сюда, Дин. Помоги мне с едой.

Я подошел к ней, взял за руку и подвел к ее месту за маленьким столиком.

— Теперь, пожалуйста, немного приглуши свет, — сказала она. — Здесь слишком ярко! Я вижу свечение даже сквозь повязку на глазах.

Я так и сделал, накинув на мей-фонари ткань. Вскоре в комнате стало совсем темно, по углам поплыли глубокие тени.

Слегка откашлявшись, Ана подошла к столу, развернула печень и выложила черные блестящие кусочки мякоти в миску. Затем она принялась яростно резать их на кусочки ножом и вилкой.

— А теперь сядь, — сказала она, продолжая работать. — Сядь напротив меня, дитя, и дай мне минутку.

Я так и сделал, испытывая отвращение к тому, как она ковыряется во внутренностях. Затем она бесцеремонно высыпала все грибы кизкил поверх сырой печени и принялась их перемешивать.

— А такая доза не опасна для вас, мэм? — спросил я.

— Тебе не нужно ничего говорить, Дин, — лукаво сказала она. — Потому что я скоро не смогу ответить.

— Потому что…

Кривая улыбка. «Потому что у меня, конечно, будет полон рот». Затем она проглотила это ужасное блюдо, кусочек за кусочком. Зрелище было настолько отвратительным, что мне пришлось отвернуться. Она даже поднесла миску к губам и лихорадочно зачерпнула остатки в рот. Наконец, она поставила миску и откинулась на спинку стула с удовлетворенным вздохом, ее подбородок и губы стали темными и окровавленными.

— Еще одна трапеза, — тихо сказал я, — как во времена старой Империи.

Ее голова с завязанными глазами насторожилась. «Что?» — спросила она.

— Последний раз, когда вы ели нечто экзотическое, мэм. Вы сказали, что подобные банкеты были обычным зрелищем во времена первого и второго императоров.

Она хранила полное молчание, словно ожидая продолжения. Капля крови собралась у нее на подбородке и упала на колени.

— И вы тогда сделали много правильных выводов, — нервно сказал я. — Так что… возможно, то же самое произойдет сейчас?

— Хм. Это правда, Дин, — пробормотала она. — И я благодарю тебя за твою снисходительность. Сейчас… я должна подумать о природе и желаниях нашей жертвы. Тогда, возможно, я смогу увидеть его последние, самые скрытые работы и решить, что мы будем делать дальше этой черной ночью.

Ана снова замолчала. Она откинулась назад в темноте, ее бледная фигура была перепачкано кровью, повязка все еще туго стягивала глаза. Я беспокоился, что настры могут вызвать у нее тошноту, и она может упасть в любой момент.

— С вами все в порядке, мэм? — рискнул спросить я.

— Успокойся, ребенок! — тихо ответила она. — Я размышляю.

Я ждал. В вонючей темноте этого места проходили минута за минутой.

И вдруг с Аной, казалось, произошла перемена.

Это была одна из самых странных вещей, которые я когда-либо видел; хотя видел — неподходящее слово, потому что в комнате было так темно, что я, скорее, ощущал, чем видел. Тело Аны оставалось неподвижным, ее голова с завязанными глазами была наклонена под углом, но я почувствовал, как напряглись связки ее лица и на шеи — странное скручивание, которое каким-то образом изменило весь ее облик.

Затем я почувствовал этот запах: странный, едкий, дрожащий мускус, медленно наполняющий воздух. Он проник в мои ноздри и защекотал глаза, как будто я случайно проткнул какую-то полость с дымом, находившуюся в земле. Мое сердце бешено заколотилось, пульс участился. Я начал испытывать глубокое, неестественное чувство угрозы, как будто я не сидел со своим командиром за ее столом, а был пойман в ловушку хищником, который преследовал меня в темноте.

Тогда я уставился на нее и увидел не ту Ану, которую знал, а нечто похожее на скелет, окутанное тенью, с окровавленными щеками, похожими на выделанную кожу, и белоснежным скальпом, сдвинутым далеко назад ото лба. Ее шея казалась вытянутой, а длинные бледные пальцы судорожно сжимались на коленях. В ее улыбке, казалось, больше не было и следа юмора, она стала огромной и свирепой, и, хотя я чувствовал, что это, должно быть, игра моего воображения, внезапно мне показалось, что в ее улыбке гораздо больше зубов, чем я помнил раньше.

Затем Ана заговорила, и ее голос снова стал странно глубоким и звучным, словно исходил из какой-то гортанной щели в ее груди:

— Почему он до сих пор не напал на Саван? Почему не ударил, пока мы уязвимы? Я все еще думаю об этом… Почему еще нет? — Из ее горла вырвался влажный щелчок. Она склонила голову набок, и я увидел, как в широкой улыбке блеснули окровавленные зубы. — Чего желает его сердце, сердце человека, у которого нет ни нации, ни королевства… ни даже лица?

Она вздрогнула и откинулась на спинку стула, отодвигаясь в полутень от света фонаря. Прошло еще несколько минут, и, когда она заговорила снова, ее голос был еще более низким, чем раньше; это был не голос человека, а искаженный и деформированный голос, настолько измененный, что мне было трудно разобрать ее слова.

— Каким он был в ту ночь? — пробормотала она.

— П-прошу прощения, мэм?

— Как ему удалось отравить чашу так, что никто этого не заметил? — прошептала она. — Он сделал это еще до того, как она попала в руки короля? И как ему удалось убить Гортхаус, а никто не заметил, что во дворце находится чужак? Или… он всегда был рядом? — Ее бледные пальцы потянулись вперед, словно хватая невидимую руку. — Скажи мне… у короля был близнец, так?

Мои глаза затрепетали, пока я вспоминал.

— Да, так сказал Дархи.

— И у Павитара был близнец, который родился мертвым. И Дархи был единственным выжившим из троих.

— Да, мэм.

Она задумалась над этим, затем повернулась лицом к западу. Затем она дернулась на стуле и повернулась еще раз, теперь лицом к тому месту, где в темноте лежало тело Пиктиса. Она сняла повязку с глаз — безумный поступок для нее, учитывая ее нелюбовь к новому окружению — и уставилась на тело, словно в восторге.

— Дин, — сказала она. — Твой нож.

— Что, мэм? Вы…

— Твой нож. Дай мне свой нож, мальчик, сейчас же!

Я так и сделал, встревоженный этой просьбой. Она взяла его, а затем подлетела к трупу. На мгновение я испугался, что она намеревалась изуродовать тело, расчленив его в своем безумии, но внутренний голос сказал мне, что это не так.

Она не станет его рвать зубами, тихо и невозмутимо произнес голос. Она планирует съесть его, полакомиться им — ведь это тот самый пир, которого она так долго жаждала, верно?

Ана подняла нож, но мой ужас был совершенно напрасным: вместо того, чтобы полоснуть по плоти, она просунула лезвие между зубами трупа и стала двигать им взад-вперед, пока зуб не освободился с ужасным хрустом. Затем она уронила мой нож, подняла зуб и принялась вертеть его в пальцах, как ведьма, читающая свой магический шар.

— Прекрасный зуб, — прошептала она. — Прекрасный имперский зуб, здоровый и крепкий благодаря многочисленным прививкам… — Она постучала им по полу. — И к тому же недавним прививкам. На нем нет пятен или трещин от месяцев, проведенных в джунглях. Зачем Пиктису понадобилось менять свои зубы? Если только…

Она замерла и уронила зуб. Затем она встала и повернулась на северо-запад. Она подошла к стенам комнаты, как будто могла видеть сквозь них какое-то отдаленное движение в Верхнем городе на холмах.

— Его собаки, — прошептала она. — Конечно... конечно, сначала он убил собак.

— Его… собаки? — спросил я. — Собаки джари Павитара? Они имеют значение в этом деле, мэм?

— Имеют ли они значение? — Затем она покачала головой, рассмеялась и повернулась ко мне лицом. — Имеют ли они значение, Дин? Я… я вижу это сейчас! Спрятанная фигура! Одна из фигур полностью исчезла с доски, в то время как все наши взгляды были прикованы к чему-то другому… — И тут она воскликнула: — О, как я это вижу! Теперь я вижу все это, теперь я это вижу!

Все еще качая головой, Ана, как во сне, направилась ко мне, и, когда она вошла в круг света ламп, я ахнул.

Ее широко раскрытые желтые глаза дрожали и плясали, дрожа в ее черепе, точно так же, как дрожали мои собственные, когда я призывал свои воспоминания. В голубом свете мей-ламп, с еще свежей кровью на подбородке и странно искаженными чертами лица… это зрелище заставило меня похолодеть.

— Я вижу его игру, его разум! — воскликнула Ана. — Я вижу все его замыслы и нити, которые он плетет вокруг нас, даже сейчас! Каким прекрасным, умным офицером он был, и каким бы прекрасным он мог стать, если бы его сердце не было так отравлено легкомысленными мечтами мелких людей!

Дьявольская улыбка на мгновение задержалась на ее лице; затем она, казалось, внезапно вспомнила о моем взгляде и отвернулась в тень, словно совершила какую-то неосторожность. Она вытерла кровь со рта и надела повязку на глаза. Когда она вернулась в тусклый свет ламп, то, казалось, снова стала самой собой, хотя в ее лице по-прежнему было что-то странное и вытянутое.

— Я приняла решение, — прошептала она. — Я знаю, где находится другое оружие.

— В-вы знаете, мэм? — тихо спросил я.

— О, да. Теперь я знаю все тонкости его замысла! Принеси мою лиру!

— Вашу лиру, мэм?

— Да, потому что это будет самое важное! Принеси ее и приведи Теленаи и остальных обратно! Потому что у меня есть для нее задание и много планов, которые нужно выполнить. А потом, Диниос, ты повезешь меня и стражей обратно в Верхний город, чтобы вернуть богатства королевства. — Она зловеще усмехнулась. — И там я раскрою весь заговор.

И МЫ ВСЕ стали носиться в темноте, следуя крикам и призывам Аны, осуществляя ее грандиозный план под темнеющим небом. Когда из-за работы мы выходили на улицу, она оставалась в своем экипаже, шепча или выкрикивая указания через щель в двери, незряче предсказывая наши движения. Мне вспомнилась история об эйдолоне, запертом в своем мавзолее, нашептывающем истории о том, как все соседние покойники оказались на своих полках.

С каждым ужасным открытием наш темп ускорялся. Теленаи чуть не кричала от ярости, Мало задыхалась и ругалась, но мы все равно работали, затаив дыхание и бездумно хватая оружие и инструменты, чтобы обезопасить наш дальнейший путь.

— Красная ракета, — сказала Ана Теленаи, когда мы закончили приготовления. — Мы должны увидеть красную ракету, когда ваша работа будет выполнена. Только тогда я смогу действовать уверенно. Это ясно?

— Очень, — слабым голосом ответила Теленаи, теперь лишенная всей своей гордости и достоинства. — Я отправлю ее в небо в тот же миг.

— Превосходно. Итак, Дин, сколько времени прошло с тех пор, как письмо-ястреб отбыл с новостями для Кардаса?

— Прошло уже почти три часа, мэм, — сказал я.

— Хорошо, — промурлыкал голос Аны сквозь щель в экипаже. — Тогда, я полагаю, мы готовы двигаться.

Я помог погрузить на повозки последние сокровища Ярроу, и мы отправились в наш долгий путь в Верхний город. И все же мои мысли были прикованы к звуку голоса Аны, который только что прозвучал.

Что за тенор? Что за странный, замогильный тембр? Что мы делали здесь, в глубокой темноте, служа этому странному существу?

Я подумал о Саване и о том, как когда-то представлял его себе куколкой, хранящей в своей плоти какой-то назревающий ужас. Когда мы под покровом ночи торопили наших коней, взбираясь по склонам, я спрашивал себя, сохраняется ли еще эта скрытая угроза, но, возможно, я смотрел совершенно не в том направлении.