| | |

МУЖЧИНА-АВГУР НАЧАЛ постукивать, и, пока он это делал, Грелин пел в своей сонной, туманной манере, его голова раскачивалась взад-вперед, слова текли сквозь него.

— Наш орден мал, скрытен и странен, — сказал мужчина. — Но если бы в нем были святые, то, несомненно, Сунус Пиктис восседал бы среди них, так мудро он служил.

— Эти истории были рассказаны нам, когда мы впервые прошли через завесу, чтобы служить, — сказала женщина. — Потому что он был лучшим и умнейшим из нас. Человеком, которому не было равных.

— Тихий и скромный, — сказал мужчина. — Скромный до невозможности.

— И все же истории были громкими и грандиозными, даже если он был не таким, — сказала женщина. — Именно Пиктис первым использовал оли мук для связывания костного мозга титанов. Он заворачивал мозг в оссуарийный мох и незаконно хранил секреты их плоти, чтобы мы могли их изучить.

— Он не изобретал это, — мягко поправил ее мужчина. — Но он добился наибольших успехов в этом деле.

— Он провел мох сквозь их ткани, как иглу сквозь полотно, — сказала женщина.

Широко раскрытые, ничего не выражающие глаза мужчины скользнули по моей фигуре, и он простучал:

— Ты знаешь о костном мозге. Я чувствую, что ты, возможно, даже видел наш приз. Ты знаешь, что в разгар сезона дождей, когда Легион убивает титана, мы, авгуры, отправляемся в глубины этих огромных гниющих существ, проходя через комнаты, жилы и впадины, подобные глубочайшим шахтам.

— Там мы читаем их тела, их плоть, — простучала женщина. — Как лозоходцы в степи, чувствующие спящую воду под слоем глины. Это нелегкая задача. Требуется много ума, и притом очень сильного, чтобы прочитать плоть левиафанов.

— Мы работаем группами, — сказал мужчина. — Полития — это слово, означающее группу из трех человек, которые живут вместе, трудятся вместе, изучают вместе.

— В политии мы становимся одним, — сказала женщина. — Один разум, один поток мыслей, одно существо.

— И Пиктис был членом вашей политии? — спросил я.

Руки женщины простучали сообщение, и Грелин, затаив дыхание, перевел:

— Он был нашим старшим, нашим префекто-политии. Мы были его младшими товарищами, служили с ним в течение его третьего, последнего года. Он должен был отбивать ритм нашей жизни. Для меня было честью служить с ним.

Затем мужчина, осторожный, встревоженный:

— И все же… мы, авгуры, умеем изучать природу людей. Это самое важное в политии. Сомневаться в своих коллегах, странствуя по груди титана… это верная смерть. Но что касается Пиктиса…

— Пиктис был ярким, гениальным человеком, но в то же время недосягаемым, непознаваемым, — сказала женщина. — Он говорил нам правду, предлагал данные, но это были всего лишь данные. Информация. Факты.

Мужчина:

— Где он родился — в Та-Рате, в Ратрасе, далеко на юго-востоке.

Женщина, снова:

— Его мать, любимая и прекрасная, умерла, когда он был еще молодым человеком.

— Его желание, безграничное и страстное, принести пользу Империи — исцеление, рост и восстановление.

— Его совершенные оценки, совершенные результаты на экзаменах, совершенный послужной список. Это были данные. Записи. Это было не знание. Не понимание.

Мужчина, задумчиво, мечтательно:

— Служить с ним было все равно что любить человека, сделанного из стекла. Так трудно понимать. Такой неподвижный, такой холодный, такой твердый на ощупь.

Они погрузились в задумчивое молчание.

И все же я заметил: любовь? Они любили его?

Я вспомнил, что Грелин говорил мне: Отношения там… очень разные.

— Значит, он выдумал свою историю, — сказал я. — И скрывал свою истинную сущность, так?

Авгуры нахмурились. Женщина порылась в своих записях и извлекла еще один испачканный лист пергамента, который она изучила так, словно это были священные письмена. Затем она рассеянно постучала по своей доске одной рукой, и Грелин перевел:

— Нет… не полностью. Потому что иногда он все-таки показывал скрытую часть себя. Во время дней памяти.

Я вспомнил, как Грелин упоминал об этом, когда мы осматривали ящики с реагентами.

— Дни памяти… Что это такое?

— Это священный день на Саване, каждые шесть месяцев, — объяснил мужчина. — Именно в эти дни мы чтим память тех, кого потеряли. Авгуров и офицеров, погибших при исполнении своих обязанностей, работавших над останками этих великих загадок.

— Съеденных инфекцией, — простучала пальцем женщина. — Болезнью. Безумием. Чумой.

Женщина:

— В эти священные дни мы зачитываем имена тех, кто погиб за последние месяцы. Мы благодарим их за службу и клянемся в нашей любви и в том, что всегда будем помнить о них. И именно в эти дни, только в эти два дня, я видела, как Пиктис… плакал.

— Плакал? — удивился я.

Мужчина быстро отстукал:

— Да. Он плакал. Плакал от боли, от смертельной боли. Я никогда не видел, чтобы человек так плакал.

— Ему было больно, — сказала женщина. — Его боль была так велика, что я спросила его об этом. Он сказал мне — Твоя семья думает, что ты умрешь в этом месте? Я сказала, что не знаю, но предположила, что они смирились с моей судьбой, какой бы она ни была. В конце концов, я выбрала служить. Он задумался над этим, а затем сказал — Мой отец ожидает, что я умру здесь. Я сказала, что этого не может быть, ни один отец не мог по-настоящему ожидать такого. Но потом он… — Пауза в ее постукивании. Затем: — Он разозлился. Он так разозлился на это замечание, что ушел, и мы не смогли его найти.

— Исчез? — спросил я.

Женщина простучала:

— Да.

— Но Саван — закрытое место, верно? — спросил я.

Мужчина простучал в ответ:

— Закрытое, да, но в то же время огромное, особенно здесь, на внутреннем слое. Когда мы вдвоем искали его, то ничего не нашли. В конце концов, он вернулся к нам. Но он был холоден и отчужден, и мы боялись спросить его об этом.

Женщина:

— После этого такое поведение участилось. Он исчезал в каком-то месте за завесой, в таком месте, которое мы не могли найти. Когда он возвращался, он был угрюмым и отстраненным. Мы не могли этого понять.

Мужчина вяло постучал по своей доске, и Грелин медленно перевел:

— Мы думали, что виновником был конец его срока. Слишком много авгури. Слишком много времени он провел в Саване. Разум не выдерживает.

Женщина:

— Вот почему мы служим всего три года. Личность претерпевает изменения. Часто опасные. Это как ханум в старину, по крайней мере, так говорят.

Я нахмурился, потому что во всех книгах, по которым я когда-либо учился, ханум изображались мудрыми и благословенными.

— Разве это как ханум? — спросил я. — Они были первыми имперцами. Почему вы говорите, что они были такими же опасными, как Пиктис?

Авгуры снова обменялись непостижимыми взглядами.

Женщина простучала, и Грелин, тяжело дыша от усталости, перевел:

— Знаешь ли ты о том, что сублимы — такие как ты — были созданы в подражание великим древним ханум? Мы обладаем частью их когнитивных способностей — памятью, вычислениями, пространственным мышлением и так далее, — но не более чем одной частью? И мы можем воспроизвести мало что из того, чем были первые имперцы.

— Да, — сказал я.

Мужчина:

— Но это еще не все. Ханум древности умели впадать в… фугу. Они поднимали свой разум на самые высокие уровни, используя все свои способности. Это делало их способными к непостижимому блеску, к проявлениям интеллекта, которые даже мы не можем расшифровать.

Женщина:

— Вот что такое авгури. Это попытка воспроизвести их мощное возвышение разума. Однако способ, который мы нашли, работает только для аксиомов и не годится для любых других сублимов. И он ограничен, во многих отношениях.

Мужчина:

— Ибо древние ханум с возрастом становились все более непонятными. Чем более блестящими они становились, тем более безумными и невнятными. Они говорили на языках, которых никто не знал — если они вообще говорили.

Женщина:

— Авгури делает то же самое, но в течение гораздо более короткого периода — всего три года, и третий год может быть ненадежным. Он бурный и дикий. Именно в это время члены нашего ордена проявляют наибольшую паранойю, наибольшую непредсказуемость.

Мужчина слабо улыбнулся и отстучал:

— Но могло быть гораздо хуже. Ходят слухи о других попытках воспроизвести ханум, заново воссоздать род императора. В результате этих попыток появились существа дикие и необузданные, полные странных страстей и чуждых аппетитов. Как нам сказали, ни один из них не прожил больше года.

Я содрогнулся в своем костюме и попытался сосредоточиться на расследовании.

— И вы думаете, что Пиктис страдал подобным безумием?

Женщина медленно простучала ответ:

— Да, мы думаем.

— Почему? — спросил я.

Быстрый ответ мужчины. Сглотнув, Грелин перевел:

— Потому что мы пришли к выводу, что он размышлял над само-завершением.

— Вы имеете в виду…

Женщина:

— Самоубийство. Да.

МУЖЧИНА НАЧАЛ СТУЧАТЬ, и Грелин, который сейчас был слаб, перевел:

— Мы почувствовали это в ветре. И, чувствуя это, возможно, мы… мы ускорили его выбор.

— Мы пытались проследить за ним во время последнего из этих исчезновений, — сказала женщина. — Мы использовали все наше искусство, чтобы расшифровать схему его передвижений, возможные места, куда он мог ускользнуть.

— И… мы нашли его, — сказал мужчина. — Мы увидели, что он стоит у высокого открытого окна на одном из верхних уровней, выходящего на один из внутренних дворов.

Женщина, склонившая голову:

— Как будто для прыжка. Чтобы разбиться насмерть.

Мужчина:

— Это был отчаянный поступок, как будто он хотел сбежать.

— Он услышал, что мы приближаемся, — сказала женщина. — Попытался отойти от окна и притвориться, что все в порядке.

Мужчина:

— Но он пытался что-то спрятать. Он положил в карман что-то, что держал в руке.

— Блеск металла, — сказала женщина. — Маленький, изящный и блестящий. Нож, по крайней мере, я так подумала.

— Мы не спрашивали об этом, — сказал мужчина. — Он, казалось, был на грани ярости. Мы отвели глаза, извинились и вернулись к своим делам.

— Дни после этого были холодными и напряженными, — простучала женщина. — Эта вещь должна была остаться тайной. И то, что о ней стало известно, принесло большой вред.

— И потом, — простучал мужчина.

— И потом… — Взгляд женщины-авгура скользнул по стенам и остановился на потолке. — Несчастный случай. И природа этого несчастного случая, она… она…

Они замолчали: я заметил, что в первый раз они попытались что-то артикулировать.

Мужчина-авгур наклонился вперед, заглядывая мне в глаза, его пальцы лихорадочно барабанили по доске, пока Грелин говорил:

— Мы думали, что это была намеренная ошибка. Как человек, который сам себе расставляет ловушку, затягивает петлю, а потом позволяет себе жить дальше, утверждая, что не подозревает о том, что последние мгновения своей жизни он прожил по собственному замыслу.

Женщина, резко:

— Нет! Несчастный случай. Вот что это было. Он деградировал. Разлагался. Мы виноваты в том, что это произошло. Мы должны были сделать больше, чтобы его остановить.

Мужчина:

— Но мы попытались. Мы предупредили наше начальство. Они поговорили с Пиктисом. И он убедил их, что все в порядке.

Женщина:

— Он умел быть убедительным! Это мы знаем! Даже когда он был в отчаянии, он…

Мужчина взглянул на нее, затем перевел взгляд на меня и отстучал:

— Этот человек мог быть кем угодно. Отчаявшимся, но уверенным в себе. Безумным, но убедительным. И он мог бы любить нас, пока… пока планировал свою смерть.

Женщина резко простучала «Нет».

Между ними повисло мучительное молчание.

Я подался вперед, чувствуя, что в его словах что-то скрывается, и спросил:

— Почему, по-вашему, он любил вас, когда так поступал?

Мужчина, нерешительно:

— Потому что в тот день именно мы должны были вместе с ним добраться до костного мозга. Мы пытались помочь ему связать мозг, напитать его питательными веществами, чтобы он мог спать и сохраняться, потому что мы были из политии Пиктиса. Тем не менее, в тот день он попросил, чтобы его сопровождали другие люди. В то время мы сочли это проявлением неуважения, но… — Он замолчал.

— Но теперь вы думаете, что он избавил вас от смерти, — сказал я.

Мужчина склонил голову и простучал:

— Может ли это быть любовью? Может ли существо, способное на это, тоже любить? Я не знаю. И вот теперь ты здесь, Юдекс, с холодным выражением во взгляде, и я спрашиваю себя…

Я изучал их обоих, замечая скорбные выражения на их лицах. И все же мои мысли вернулись к тому, что они сказали о предполагаемых мыслях Пиктиса о самоубийстве, когда они нашли его стоящим в окне башни, и я вспомнил их первые заявления, смелые и гордые: Мы это знали. Это было известно.

Они уже докопались до истины, подумал я.

Я представил себе Пиктиса, фигуру, стоящую в окне в этом странном месте, а затем вспомнил момент, произошедший с Мало в самом начале этого расследования.

Вытащить человека из комнаты на таком высоком этаже, сказала она, с запертыми окнами и всем прочим, и никто ничего не видел и не слышал… Я не могу этого понять.

Еще одно окно, еще одно исчезновение.

— Но вы вернулись к окну в башне, — сказал я. — И выяснили, что он не собирался прыгать. Вы обнаружили, что он спускался из окна, так?

Печаль исчезла с лиц авгуров. Они посмотрели на меня, зачарованные и слегка возмущенные.

Пальцы женщины превратились в размытое пятно, и она простучала:

— Откуда это стало известно? Как ты узнал об этом?

Затем мужчина:

— Да. Откуда?

Я ничего не сказал.

Женщина вздрогнула, сжав губы:

— Какой ты ужасный. Мы как скитальцы в пустыне, просящие воды, а ты даешь нам только песок.

— Что вы нашли? — спросил я.

После обиженного молчания мужчина простучал:

— Мы поняли, что он не собирался выпрыгивать из окна. Скорее всего, он уже собирался спускаться.

— Прямо под окном была комната, — постучала женщина. — Она вела в секцию здания, которая была изолирована. Последствия старого заражения. Отгорожена стеной и забыта.

— Это было то место, куда он исчезал, — простучал мужчина. — Через дыры и подземелья, в заброшенные и темные залы.

— Мы не знали об этом, — простучала женщина. — Прошло несколько недель после его смерти. Пока мы сами не разгадали его загадку.

Мужчина:

— Потому что мы, наконец, пошли по его стопам. Спустились в это секретное место. А потом…

Снова воцарилось молчание. Авгуры обменялись напряженными взглядами. Затем мужчина отстучал:

— Мы нашли святилище.

— Святилище? — спросил я. — Посвященное кому? Духу? Пантеону духов?

— Мы не знаем, — сказала женщина. — Не знаем. Я не знаю, что это за культ, но это было святилище. Украшенное и тайное, с масляными лампами и изящными чашами.

— С лентами и тканями, — сказал мужчина. — Украшенное изображениями цветов и трав, сделанными из бумаги. Мы не знаем, как он все это сделал. Но он был самым лучшим.

— Опишите, пожалуйста, это святилище, — попросил я. — Как оно выглядело?

— Зачем это описывать, — сказала женщина, — когда мы можем тебе показать?

ОБА АВГУРА СНОВА порылись в своих одеждах, словно пытаясь найти еще одно предсказание, но достали они не пергамент, а три маленькие деревянные фигурки, тщательно вырезанные, все еще привязанные к их одеждам бечевкой. Затем медленными, задумчивыми движениями они отвязали их и положили перед стеклом, чтобы я мог их рассмотреть.

Это были фигурки мужчин, одетых в мантии, бородатых и суровых, с протянутыми короткими руками. На лбу каждого из них красовался обруч — точь-в-точь как у королей древних времен, высоких, рослых и гордых.

Пальцы мужчины забарабанили по доске:

— Они составляли сердце его святилища. Мы взяли их оттуда. Сохранили их. Ломали над ними голову. Как ломаем голову над Пиктисом по сей день.

Женщина внимательно посмотрела на меня и простучала:

— Ты видишь в этом смысл? Ты видишь истину в этом резном дереве?

Мужчина:

— Потому что мы не можем. Мы думаем, что она неполная. Кажется, что фигуры созданы для того, чтобы что-то держать. Палку, прут или жезл. Мы не знаем.

Я долго смотрел на фигурки. В моем сознании начала формироваться идея, как лед на поверхности водоема, и по мере того, как она росла, у меня холодел позвоночник.

Я уже видел такие фигурки раньше, расставленные в королевском зале в Верхнем городе Ярроу, эти резные фигуры освещались парящими перед ними масляными лампами. Сейчас я вижу их уменьшенные копии, так?

Мои глаза затрепетали, и я вспомнил, что сказал мне сатрап Дархи, держа в руке деревянный тотем, очень похожий на эти: Мы, Ярроу, трудимся под присмотром наших предков. Все мы должны чтить их имя.

Наших предков.

— Нет, — прошептал я. — Это невозможно.

Женщина резко простучала:

— Что ты имеешь в виду?

Мой разум продолжал метаться, наталкиваясь на мысли, которые казались бессмысленными. Пиктис был великим авгуром, апотом из Ратраса, которого ценили в Саване. Он не мог быть никем другим.

Слова принца: Это старая история. Но…мои деды встречали много гостей из Империи, которые были более чем счастливы стать супругой престолонаследника, поскольку это означало жить в роскоши. Они приезжали сюда, из Талы, Курмини или Ратраса, и рожали детей королю и самым уважаемым членам его двора.…

Но это могло быть и так. Возможно, это могло быть и так.

Дрожа, я откашлялся и спросил:

— Металл, который вы видели в руках Пиктиса в тот день, когда нашли его около окна. Какого он был цвета?

— Это было серебро, — сказал мужчина. — Это я видел. Почему?

Я не обращал на них внимания и продолжал смотреть на тотемы, изучая их грубые лица. Их короткие руки были вытянуты, как будто они держали что-то: возможно, палку или веревку.

Мои глаза снова затрепетали, и я вспомнила еще кое-что из слов Дархи: Вы видели серебряный обруч на лбу принца? И серебряную цепь на его шее?.. Это знаки, обозначающие избранного королем наследника. Серебро достанется ему — и только ему.

Нет, подумал я. Нет, нет, это безумие.

И все же это бы подошло. Возможно, когда-то здесь, в руках этих грубых тотемов, висело ожерелье — словно он хранил в руках предков знак своего первородства.

Мой отец ожидает, что я умру здесь.

Умру здесь. Конечно.

Воздух наполнился постукиванием. Затем раздался голос Грелина, говорившего от имени мужчины-авгура:

— Он знает. Он увидел истину. Ту, что невидима даже нашим глазам.

Женщина, умоляюще:

— Скажи нам. Пожалуйста, скажи нам.

— Есть еще что-нибудь? — требовательно спросил я.

— Расскажи нам, — простучал мужчина. — Пожалуйста, пожалуйста, расскажи нам все, что знаешь. Мы жаждем этого.

— Есть еще что-нибудь? — снова спросил я. — Вы хотите мне еще что-то показать или рассказать?

Пальцы женщины заплясали на доске:

— Больше мы ничего не знаем. Это все, что у нас есть, и этого недостаточно.

Я встал, весь дрожа. Мне нужно было уйти, вернуться к Ане и как можно быстрее рассказать обо всем, что я здесь увидел, потому что я не мог долго хранить эту ужасную тайну.

— Пожалуйста, — сказал мужчина, вставая и постукивая. — Пожалуйста, пожалуйста, мы умоляем тебя, расскажи нам.

— Я не могу, — сказал я. — Вы это знаете.

Затем женщина:

— Нет, нет. Ты знаешь, каково это для нас, авгуров, обладать слишком малой частью информации? Достаточной, чтобы мучить, но недостаточной, чтобы понять?

Мужчина:

— И чтобы это касалась того человека из всех людей, того единственного из всех нас, авгуров? Ты можешь себе представить, как это мучает нас?

Я изучил их. Когда я впервые увидел их, они показались мне бесчеловечными и чуждыми, но жалобный, полный боли взгляд был мне очень хорошо знаком. По своей работе я часто видел такие картины среди тех, кто скорбел по погибшим и пропавшим без вести: обычные люди, беспомощные и все еще полные боли.

— Я не могу сказать больше того, что вы уже знаете, — сказал я. — Сунус Пиктис пережил историю, пока был среди вас. Я считаю, что, поступая так, он причинил вред не только вам, но и самому себе. Если вы найдете меня, когда истечет ваш срок, я расскажу вам все, что знаю.

Они в отчаянии уставились на меня. Пальцы женщины простучали:

— Когда мы покинем это место, мы больше не будем такими.

Мужчина:

— Это будет как сон. Сунус будет как сон.

— Извините, — сказал я им. — Но я больше ничего не могу сказать.

Я наклонился, чтобы вывести Грелина из транса. Но женщина-авгур вскочила на ноги, ее пальцы забегали по дощечке.

— А если ты ошибаешься? — спросил Грелин, все еще бормоча ее слова. — Если ты ошибаешься насчет всего этого, насчет Пиктиса, насчет всего остального? Что тогда? Ведь это не было запланировано. Это не было предвидено. Не было!

Я помог Грелину встать и мягко повел его обратно.

Она все еще стучала, а он все еще говорил, шепча рядом со мной:

— Ты ошибаешься, ты ошибаешься, ты ошибаешься! Это не было предсказано! Ты ошибаешься, ошибаешься, ты, должно быть, ошибаешься!