| | |

Я ПРОСНУЛСЯ В темноте, и день продолжался, как сон.

Пришли апоты и одели меня в костюм, пропитанный водорослевым маслом. Я ничего этого не почувствовал, а просто наблюдал, как манипулируют моей собственной плотью, словно она принадлежала кому-то другому. Затем они надели на меня защитный шлем, крепко застегнули его и заговорили со мной, бормоча команды. Какая-то часть моего сознания, должно быть, поняла их слова, потому что я последовал за ними.

Не было слов для описания моего существования: прививки внутри меня ярко бурлили, в их пене время и местоположение теряли смысл. События продолжались, разворачивались, развертывались. Я двигался; я слышал, как шипит в шлеме мое собственное дыхание, затем стук колес экипажа; я заснул; потом кто-то потряс меня, и я снова проснулся.

Я был на берегу. Небо было синевато-серым и мятежным, восходящее солнце казалось узким красным лезвием на востоке. Я выбрался из экипажа и, спотыкаясь, побрел по причалу к ожидавшему грузовому судну, пытаясь скоординировать свои руки и ноги, чтобы двигаться прямо. Я был потерян внутри своего тела, которое было потеряно внутри костюма, и весь я был потерян на этой извилистой полоске каменистого берега.

Передо мной трудились фигуры, тоже закутанные в костюмы и шлемы, загружая припасы и ящики на грузовой корабль. Я заметил одного человека, стоявшего в одиночестве, и опознал в нем иммуниса Грелина по решетке и кругу у него на плече: даже в таких безумных обстоятельствах Империя скрупулезно соблюдала ранг.

Грелин с любопытством посмотрел на меня, когда я скованно приблизился. Я увидел, что за защитным шлемом его лицо не накрашено, но глаза щурятся в улыбке. Затем я услышал его голос, слабый и едва различимый сквозь наши шлемы:

— Доброе утро, Кол. Как дела? Ты хорошо со всем этим справляешься?

— Я… стою, сэр, — услышал я свой голос.

— Да. — Он поднял четыре пальца. — Сколько пальцев ты видишь сейчас, Кол?

— Ч-четыре, сэр, — ошеломленно произнес я.

— О, хорошо. Это был довольно быстрый ответ, учитывая, что в тебе катапра. И, по крайней мере, ты ответил правильно.

Я вяло стоял рядом с ним, наблюдая, как рабочие загружают продукты. Людей, казалось, было очень много, но у меня уже не было сил их считать.

— Так… значит, вы действительно не приблизились к его поимке? — внезапно спросил Грелин. В его голосе послышались нотки отчаяния. — Он все еще ускользает от вас?

— Мы ближе, сэр, — пробормотал я. — Но недостаточно близко.

— Понимаю… — слабым голосом произнес он. — Хорошо. Я надеюсь, что это поможет. Вскоре мы поднимемся на борт и направимся к северо-восточной части Савана, пройдем через завесу и причалим. Тогда ты должен внимательно следовать за мной, Кол. Не отклоняйся от моего пути — это понятно? Некоторые хотели завязать тебе глаза, но… учитывая, что сейчас там проводится так много приготовлений для костного мозга, Саван очень занят, и неверный шаг может привести к катастрофическим последствиям. Все это ясно?

— Да, сэр.

— Мне сказали, что ты также хочешь ознакомиться с нашими приготовлениями к транспортировке костного мозга во внутреннюю Империю. Сначала мы сделаем это, а затем перейдем к… опросу.

— Да, сэр.

Повисло неловкое молчание. Он повернулся лицом к материку.

— Однако, если ты хочешь увидеть что-то важное, то этот пирс, безусловно, именно то место, которое тебе нужно!

Я обернулся, ошеломленно уставившись на пирс, который казался не более чем длинной полосой дерева и камня, уходящей в серые воды, и множеством фретвайновых складов, сгрудившихся на берегу.

— Неужели, сэр?

— О, да. Тебе рассказали о плане коммандера-префекто перевезти костный мозг, да? Именно сюда должен прибыть корабль для пополнения припасов, прежде чем продолжить путь к Савану. У нас так мало судов, которые отправляются за границу, что это единственное место, способное принять судно такого размера — но оно почти никогда не используется, Кол. В течение нескольких месяцев на эти склады не поступало никаких реагентов, и те немногие стражи, которых мы выделили для обыска, не обнаружили ни малейшего запаха. Надеюсь, Саван предложит тебе больше информации… В любом случае, давай поднимемся на борт, чтобы мы могли устроиться поудобнее и ждать.

Мы так и сделали, я шел, пошатываясь, палуба раскачивалась подо мной. Потом мы сидели и ждали. Мои кости казались тяжелыми там, где они покоились в моей плоти. Мне было нелегко даже просто сидеть прямо.

— Теленаи рассказала тебе, как должен проходить опрос, да? — спросил Грелин. — Я провожу тебя к авгурам, а затем… я изменюсь. Я стану кем-то другим, как только прививки внутри меня заработают.

Я снова кивнул.

— Вы сами были авгуром, сэр? — спросил я. — На что это было похоже? Чего мне следует ожидать?

— Это почти все равно что спрашивать о полузабытом сне, сигнум, — сказал он. — Более того, бывшим авгурам строго запрещено обсуждать свою работу в Саване. Но, полагаю, я могу нарушить правила… — Его глаза сузились в задумчивой полуулыбке. — В большой группе это замечательно. Так много обмена информацией, так много работы, так много пользы… В небольших группах это очень сильно, удивительно интимно. Отношения там… очень разные. — Он замолчал и погрузился в воспоминания. — В общем, я не знаю, чего ожидать. Я был авгуром очень давно, и у каждого это по-разному.

Я некоторое время пристально смотрел на него, мои мысли неуклюже проносились по каналам моего разума. «Возможно, ваши воспоминания были изменены, сэр?» — пробормотал я невнятно.

Его голова в шлеме повернулась ко мне.

— Что?

— В-ваша память, сэр. Мой иммунис сказала, что Империя может изменять некоторых людей, так что они не могут обсуждать определенные темы, и предположила, что это могло быть сделано и с вами. Я не слышал, чтобы такое действительно происходило, но спросил себя, не могли бы…

— Нет! — горячо возразил Грелин. — Нет, нет! Нет, мои воспоминания не были изменены. — Он вздрогнул. — Конечно, такая практика существует, но я не могу понять, почему Долабра заговорила обо мне! Лично я никогда не слышал о том, чтобы это было реализовано, но могу только представить…

— Представить что, сэр?

— Что ж. Если такое когда-нибудь действительно использовали, то это было сделано для сокрытия тайн, гораздо более ужасных, чем те, что можно найти здесь.

— Чем… Саван? В Империи есть секреты даже более опасные, чем этот, сэр?

Грелин промолчал. Затем я услышал оглушительный трепет, поднял глаза и увидел, как над нами разворачиваются вздымающиеся паруса. Они заколебались, пойманные ветром, и превратились в острые белые лезвия на фоне аспидно-серого неба. Меня охватило потрясающее ощущение плавания, словно небо и море вращаются вокруг корабля.

Голос Грелина эхом отозвался из глубины его шлема:

— Мы уходим.

Я попытался найти берег и увидел, что он был прав: Ярроудейл удалялся, а веселые верхушки фретвайновых коттеджей становились все меньше на моих глазах.

ГРУЗОВОЕ СУДНО РАСКАЧИВАЛОСЬ на серой воде, и вскоре вся цивилизация превратилась в крошечную, беспорядочную черную полоску вдали. Несмотря на прививки внутри, я почувствовал, как участился мой пульс, когда между мной и цивилизацией простерлась акватория залива. Я никогда по-настоящему не осознавал необъятность моря, этой огромной, бурлящей, вздымающейся пустоты. Я попытался представить себе его глубину, спросил себя, насколько далеко оно уходит вниз, и тогда неизбежно возник вопрос о том, что может лежать там, на морском дне, и смотреть на меня снизу вверх — возможно, дрейфующий гигант в состоянии покоя?

Мы плыли все дальше и дальше. Затем я услышал крики экипажа, призывающие друг друга быть осторожными, быть наготове.

— Мы приближаемся, — тихо сказал Грелин. — Если ты хочешь его увидеть, сейчас самый подходящий момент.

Я повернулся и посмотрел вперед.

Назвать его высоким, или большим, или необъятным — значит, даже близко не передать природу того, что поднималось из моря. Это было невообразимо колоссальное, возвышающееся облако мерцающей зелени, которое, казалось, заполняло весь горизонт перед нами. Да, я видел далекие морские стены на востоке и был свидетелем выхода левиафана на сушу с расстояния в несколько лиг, но никогда в жизни я не был так близко к чему-то столь огромному. Только само море могло бы соперничать с его размерами, подумал я.

Мы подплыли ближе. Я понял, что Саван не был ни тентом, ни сооружением из сетки или мха, как я предполагал раньше; скорее, он был толще, плотнее, более студенистым и менее похожим на ткань или виноградные лозы — больше всего он напоминал какие-то колоссальные водоросли, поднимающиеся из воды. И не весь он был цельным куском, а слоился, как лепестки цветка — каждый слой оболочки обвивался вокруг следующего, его виридиновая плоть была пронизана прожилками темно-зеленых пузырьков.

И он двигался. Он колыхался и перемещался, изгибаясь одним длинным волнообразным движением из конца в конец, снова и снова. Это было так странно, красиво и искусно, но в то же время в этом был какой-то скрытый ужас, и от одного взгляда на это у меня что-то поползло перед глазами.

Грелин указал на вершину.

— Видишь вон то место? — спросил он. — Ту арку? Я ее сделал. После шторма арка ослабла, и они подняли меня и еще нескольких человек на строительные леса, я посадил черенки и ухаживал за ними в течение нескольких недель, и… теперь взгляни на нее. Я думаю, что проделал хорошую работу…

Я продолжал наблюдать, как Саван покрывается рябью, изучая мягкое, бесшумное движение массивной конструкции.

Затем я нахмурился, в моем затуманенном мозгу мелькнула мысль.

Я взглянул на паруса надо мной и увидел, что они натянутые и твердые. Ветер был постоянным и очень сильным.

Я оглянулся на Саван. Я понял, что его странное колыхание вызвано не ветром.

— Он…он движется, сэр, — тихо сказал я. — Оно движется сам по себе.

Грелин ничего не ответил.

— Не так ли, сэр? Я прав?

— Да, — сказал он. — Ты, как и многие на берегу, предполагал, что он колышется на ветру, как флаг или штандарт?

На мгновение я потерял дар речи, завороженный колебаниями этого предмета.

— Я знал, что это живое существо, — сказал я. — Но не знал, что… настолько живое.

— Да, — сказал он. — Саван — это единый организм, Кол, единое существо. Это то, что мы создали. В этом мире нет ничего подобного. Мы должны были сделать его таким, чтобы извлекать кровь левиафанов.

— Почему вы не сказали нам об этом, сэр? — спросил я.

— Кажется, я так и сделал, — сказал он озадаченно. — Я сказал вам всем, что в основу Савана были положены ткани левиафана. Но, возможно, я не совсем ясно обрисовал последствия этого.

Мы продолжили путь. Мир снова накренился и повернулся, и нос грузового судна наклонился вправо, описывая большую дугу, затем снова влево, к Савану.

С этого ракурса я мог видеть, что зеленая оболочка не была идеально симметричной: его северо-восточная сторона вытягивалась, что наводило меня на мысль о изысканном платье аристократки, дополненном ниспадающей вуалью. Мне показалось, что я разглядел огромные цепи, свисающие с какого-то высокого скрытого механизма, прикрепленного к углам широкой части оболочки. Я представил, как цепи втягиваются, поднимая этот край Савана высоко, как подол платья, чтобы корабли смогли буксировать туда… что-то.

Что-то огромное, несомненно. Что-то, что должно было лежать там, в воде, подобно деве-духу из старых сказок, плавающей в своем бассейне и ожидающей поцелуя, который вернул бы ее в реальный мир; но я знал, что эта дева будет чем-то другим. Чем-то чудовищным, не поддающимся описанию.

— Когда-то люди поклонялись им как богам, — тихо сказал Грелин. — Я думаю об этом всякий раз, когда совершаю это путешествие.

Впереди маячила огромная мерцающая шкура Савана. Мое тело было скользким от пота, во рту пересохло.

— И я не могу их винить, — продолжил Грелин. — Эти гигантские, необъяснимые существа, с грохотом выходящие на берег, приносят с собой столько смертей и странностей. Вот что такое вера в божество, так? Линия, протянувшаяся от таких маленьких существ, как мы, к невыразимому, непостижимому.

Стена Савана впереди задрожала, как кожа на барабане. Затем она раскололась и, сильно содрогаясь, начала отступать назад. Пенистое море хлынуло внутрь, чтобы заполнить ее, и я был поражен ужасом, представив, что это рот. Внезапно я понял, что Саван — это не творение Империи, а, скорее, затаившийся левиафан, чудовищное создание, которое сейчас разинуло свою пасть, чтобы поглотить нас.

Но потом я увидел цепи на концах разделившейся стены из кожи и осознал, что внутри есть какой-то механизм, который отодвигает завесу Савана, как разводной мост, пропуская нас внутрь: возможно, это уменьшенная версия массивных оболочек, предназначенных для титанов.

— Но потом мы нашли способ убить их, — прошептал Грелин рядом со мной. — Убить их и увезти их плоть и кости так далеко от того места, где они когда-то бродили… сюда.

Мы проплыли сквозь завесу, и я увидел строение внутри.

Это не было обычным зданием или крепостью, и, хотя я заметил вокруг него множество переплетений тканей и сухожилий, это точно не было и организмом. Скорее, это было смешение того и другого — сверхъестественный, бурлящий, дрожащий цветок из кирпича и плоти, бронзы и связок, кости, камня и изгибающегося дерева. Яркая, дрожащая стена из бледной плоти переходила в стену из тусклого коричневого кирпича, за которой следовал корпус из усиленной стали с крошечными стеклянными окошками на поверхности; и повсюду вокруг него были извивающиеся трубки и сосуды, одни из которых были сделаны из бронзы, другие из плоти, похожие на извилистые кишки, по которым вверх и вниз по шкуре огромного существа текли жидкости.

И на каждом слое трудились крошечные мерцающие точки: люди, как я понял, облаченные в малиновые костюмы, пропитанные водорослевым маслом. Их были сотни, и они напоминали мне не столько инженеров или офицеров, сколько муравьев, отчаянно пытающихся оторвать кусок от туши; и все же люди не ломали конструкцию, а скорее строили и лечили. Казалось, они подпитывали цитадель, чинили ее, накачивали прививками, латали израненную плоть, зашивали любые трещины или разрывы или заделывали корпуса там, где они проржавели или раскололись.

Мы это построили, подумал я. Мы построили это противоестественное сооружение, а оно, в свою очередь, создало нас.

Корабль с плеском плыл по воде, зеленая завеса осталась позади, впереди виднелся небольшой пирс.

Я услышал, как голос Грелина продолжал шептать рядом со мной:

— И вот теперь я спрашиваю себя. Я спрашиваю себя, кем же это нас делает?

— Я… я прошу прощения, сэр? — спросил я.

Я обернулся и увидел, что он печально улыбается мне сквозь стекло своего шлема.

— Что это значит, — спросил он, — когда линия, которая когда-то соединяла нас с непостижимым и невыразимым, вместо этого сворачивается, образует огромную петлю — и затем возвращается к нам?

Завеса Савана с тихим вздохом закрылась, и весь мир стал зеленым.