От средневековья к современной эпохе. — Пьер ЛеЛойер. — Кардинал Вона. — Воссиус. — Искусство стать счастливым через сновидения, т. е. обеспечить себе такие сновидения, которые желают. — Курт Шпренгель. — Кабанис. — Кондиллак. — Венжамин Франклин. — Мюллер. — Филон Еврей. — Пьер Вейли. — Мнения этих писателей о предупреждениях и предчувствиях, которые можно извлечь из сновидений. — Школа материалистов. — Вёргав. — О непрерывности мышления, о невоспоминаемости сновидений и о волении, иными словами о действии воли во время сна. — Дарвин. — Формей. — Жуффрой. — Дугалд-Стюарт.

Со времён древних писателей вплоть до писателей, сравнительно близких к нашей эпохе, мне кажется трудным встретить о сне и сновидениях какое-либо новое рассуждение, действительно заслуживающее быть упомянутым. Редкие авторы средних веков, которые приступали к этому вопросу, рассматривали его лишь с исторической или теологической точек зрения, одни подражали древним, цитируя их при всяком случае, другие пространно разглагольствовали о сновидениях, которые вынуждали их приписывать им божественное или дьявольское происхождение.

В одной любопытной книге, написанной в конце шестнадцатого века с эрудицией схоласта и с независимостью взглядов, что тогда встречалось редко[31], я впервые увидел обращение к истинному духу исследований, стремление сойти с путей мистицизма и колеи древности. Там я также заметил, ясно выраженным, то мнение, что нет снов без сновидений, — одно из самых важных и самых спорных, что мы исследовали.

«Когда происходит переваривание яств, когда испарения, поднимающиеся в мозг ослаблены, тело, как внутренне, так и внешне пребывает в состоянии отдыха, грудные органы, в которых поддерживается жизнь, хорошо отправляют свои обязанности, лёгкие хорошо дышат, сердце стучит, печень превращает соки яств в кровь и отправляет её в вены и артерии. Глядя на эти занятия спящего тела, разве можно допустить, чтобы душа, которая непрестанно бодрствует, пребывала праздной? Она делает нечто другое, чем печень, сердце и лёгкие. Ясно, именно тогда она может наиболее свободно умствовать, когда тело, являющееся её темницей, не связывает её слишком сильно ежедневными заботами и делами».

Писатель-подвижник, живший полстолетия позже — кардинал Бона — разделяет сновидения на три категории, согласно предполагаемому им их происхождению: видения божественные, видения дьявольские, видения естественные; и, прежде всего, он заявляет, что как раз этими последними он то и будет заниматься меньше всего. Однако, в его трактате можно найти отрывок о формировании образов и о силе воображения в сновидении, который кажется листом, вырванным из какого-нибудь более современного труда: «Естественные сновидения имеют своею причиною воображение[32]. Можно лишь вопрошать, воспринимает ли оно пассивно внутренним чувством или же там играет какую-то роль и ум. Определённо, что в сновидении случается произносить поучительную речь, говорить красивыми стихами, философствовать о самых возвышенных предметах — всё то, что не кажется только зависящим от воображения, но также и от рассудка. Однако, есть философы, которые думают, что эти операции не выходят за рамки воображения. Всякий раз, когда в состоянии бдения ум прилагается к предметам дискуссии или аргументации, внутреннее чувство, которое называют познавательною силою, не остаётся бездейственным и, подобно планете, оно следует высшему движению. Иначе говоря, душа или дух (animus) не может думать без того, чтобы тотчас же воображение не предоставило нечто подобное, заставляя возникать образы, которые во время сна создают иллюзию, чтобы заставить поверить в присутствие реальных предметов (ас si res vera ageretur)».

Воссиус, современник кардинала Бона, как и тот, исследует вопрос о сновидениях; но рассматривает его с совершенно другой стороны. Он цитирует Гиппократа, Галена; он твердит о пользе, которую медицина может извлечь из откровений, предоставляемых некоторыми болезненными сновидениями. «Душа, — говорит он, — когда она не смущена внешними занятиями, гораздо острее чувствует впечатления, относящиеся к телесному состоянию. Впрочем, насколько полезно судить по сновидениям о расстройствах тела, настолько глупо пытаться искать в иллюзиях сна (как то делают Артемидор и Кардан) приметы, чуждые самому состоянию сновидца».

Далее, в хронологическом порядке, следует самая необычная публикация по сновидениям, которая когда-либо появлялась. Автор озаглавил свою книгу «Искусство стать счастливым через сновидения, т. е. обеспечить себя такими сновидениями, которые желаем..».[33] Он утверждал, что получил от одного старого индейца, Иллинойса — знахаря и шамана[34] своего племени — целый ряд фармацевтических средств, которые он приумножил и усовершенствовал сам, и он не знает таких сновидений, которые с их помощью нельзя было бы прямо вызвать с большой лёгкостью. Открывая содержание этой книги, видим специальные рецепты: чтобы присутствовать (во сне) на великолепных зрелищах; чтобы возыметь силу духа; чтобы роскошно одетым шествовать с большой свитой; или же: чтобы получить от дамы её честь прямо на цветущем лугу, или в роще, или на берегу водоёма; чтобы быть в бане с самыми прекрасными в мире дамами и т. д. и т. п.

Нот уж действительно что разжигает любопытство читателя, особенно если он убеждён в возможности воздействовать на сновидения, и если он ожидает найти там, если и не формулы такой странной эффективности, то, по крайней мере, указания на какие-то малоизвестные наркотические средства. Но, не просмотрев и двух-трёх страниц, как любопытный читатель закроет эту книгу, чтобы больше её не открывать. У него не останется ничего, кроме чувства насмешки, которое мы иногда чувствуем, когда становимся жертвой какой-либо приятной мистификации, так как там невозможно найти ничего, кроме безвкусной мешанины плоских нелепиц, слишком претенциозных чтобы быть искренними, слишком смешных, чтобы можно было там найти хоть крупицу истины. Следующего рецепта будет достаточно, чтобы судить обо всех других; он должен обеспечить человеку те сладострастные сновидения, о которых было сказано выше: «Возьмите две драхмы живицы, размешанной в желтке яйца дикой утки, одну с половиной драхму diascordium de fracarbor, одну щепотку порошка красных роз, восемь унций козьего или кобыльего молока, пригоршню плющевидной будры, манжетки или львиной лапы, подорожника или пупавки, пол пригоршни каждого, четыре щепотки соцветий зверобоя американского; две щепотки опилок оленьего рога, три драхмы priape [пениса] волка, и шесть — китового уса. Сварите всё в достаточном количестве камфарного спирта. Добавьте к семи унциям этого фильтрата коралловый сироп и окопник — по одной унции каждого, и по шесть драхм бальзама и нашатырного спирта. Поставьте этот отвар в глиняном сосуде в прохладное место на три месяца, по истечении которых влейте его в три пинты вина (из винограда сорта мальвазия), которое затем перегоняйте до тех пор пока не получите одну пинту жидкости. Поместите эту жидкость в герметично запечатанную бутыль, и держите её в подвешенном состоянии в воздухе всё лето с трёх часов до и трёх после полудня, дабы она могла пропитаться, так сказать, теплотой солнечных лучей».

А теперь как надо это употреблять:

«Понадобиться не более трёх капель на пинту обычной воды, которую нужно подогреть и в которой умывают ноги, руки, голову и живот перед сном».

Более двухсот страниц написано в этом стиле, без других расходов воображения, кроме как незначительного разнообразия в хаосе перечисляемых зелий. Кроме своего собственного значения, подобный сборник не заслуживает быть упомянутым; но упоминание о нём можно увидеть в некоторых каталогах, и по его названию создать себе очень притягательное представление, которого он не заслуживает; вот почему я счёл своим долгом сказать о нём несколько слов.

Переходим в восемнадцатый век, а вместе с ним к тому брожению умов, которое называют философским, и которое породило современную физиологию.

Одновременно и врач, и философ, один из участников этого движения — Курт Шпренгель — доктор из университета Hall, кратко анализирует в своей «Прагматической истории медицины»[35] главные суеверия древних в области онейрокритики; он заканчивает своё изложение такими рассуждениями, которые хорошо показывают новую школу:

«В сновидениях, воображение и память действуют независимо от всех внешних чувств и не тревожатся впечатлениями окружающих предметов». Я цитирую, но сохраняю своё мнение относительно цитируемых утверждений. «Душа, освобождённая от уз, которые привязывают её к телу, кажется предоставленной своей собственной и первичной деятельности. Она сочетает идеи, она проводит рассуждения, которым ощущения и животный ум не могут дать места в состоянии бодрствования. Давно забытые впечатления нарисовываются с новыми более яркими красками. Душа переносится в сотворённый ею самою мир, где редко когда ясные образы мест или времён дают идеям ту истину, которую они не приобретают, кроме как через содействие чувств. Как же после этого предполагать, что человек природы, чуждый законам, которые управляют телом и душой, не припишет ощущения, которые он испытывает в сновидении вторжению какого-то гения или существа такого рода, к которым он привык относить все следствия, причины которых ему не очевидны?»

Современник Шпренгеля, Кабанис есть один из тех, кто верят, что воля может продолжать действовать во время сна с большей или меньшей силой, в зависимости от душевного характера и энергии самого человека. Он приводит пример Кондиллака, который засвидетельствовал ему лично следующее: «работая в этом направлении исследований, он часто был вынужден оставлять работу незаконченной чтобы поспать, и что по пробуждении он более одного раза находил её уже законченной в своём уме».

Затем Кабанис приступает, с намерением объяснить это естественно, к такому трудному и щекотливому вопросу, как вещие сновидения, и он смело пишет, на мой взгляд, не без благоразумия: «Иногда в сновидениях у нас возникают идеи, которых у нас никогда раньше не бывало. Например, нам сниться, что мы беседуем с кем-нибудь, кто сообщает нам нечто, чего мы не знали. Не следует удивляться, что во времена невежества, легковерные люди приписывали эти исключительные явления сверхъестественным причинам. Я знал одного очень мудрого и просвещённого человека — г-на Бенжамина Франклина, который полагал, что многократно был проинформирован в сновидениях об исходе дел, которые его интересовали на тот момент. Его крепкий ум и, в других отношениях, полностью свободный от предрассудков, не смог предохранить себя от всех суеверных идей, относительно этих внутренних предвестий. Обращая внимание только на то, что его глубокое благоразумие и его редкая мудрость управляла работой его мозга во время сна, как то можно часто наблюдать даже во время бреда у людей тренированной души. В самом деле, ум может продолжать свои исследования в сновидениях; он может прийти посредством некоторой последовательности умозаключений к идеям, которых у него не было».

Это, конечно же, одна из самых интересных сторон предмета, которым мы занимаемся, что такая могучая прозорливость, такой вид интуитивного предсказания, к которому ум может иногда подниматься в состоянии сновидения, благодаря совершенному сосредоточению всех сил внимания и, в то же время, благодаря крайнему обострению физической и душевной чувствительности, сосредоточенной так сказать на одну точку. Мюллер, наш современник, очевидно разделяет те же мысли, что и Кабанис, когда пишет в своём трактате по физиологии: «Иногда случается, что нам сняться странные ситуации, носящие в некотором роде предчувственный характер, т. е. что возможные состояния предлагаются нам, как зрительные идеалы, и событие может затем согласоваться с нашим сновидением, и ничего чудесного в этом не будет. Предположим, нас сильно интересует один человек, мы его достаточно хорошо знаем, но, не зная о нём всего, мы считаем его искреннем и честным и, однако, у нас есть повод подозревать, что на самом деле он не обладает этими качествами. В сновидении о нём, мы ставим его в ситуации, которые заставляют проявиться его недостатку искренности и честности; и затем наши подозрения на счёт его проверяются, сновидение кажется удивительным и, однако, оно не таково»[36].

Мы видим, что Филон Еврей констатировал факты этого же рода, когда он сам писал в первом веке нашей эре: «некоторые сновидения порождают движения души, гармонизируются скрытой симпатией с ходом вселенной, как происходящие из одного корня; откуда следует, что великое число будущих событий уже подготовлено в настоящем, душа сама по себе предугадывает будущее, когда у неё будет правильная интуиция настоящего». Конечно, я не вполне чувствую себя просвещённым этим объяснением Филона Еврея; но нужно признать, что факты, с которыми он имеет дело, не совсем достаточно просты, чтобы прусский доктор сказал о них лучше, чтобы со своей стороны не удивляться ничему. Если установлено, что состояние сновидения заставляет иногда нас собирать в самих себе восприятия, непостигаемой в другой момент тонкости, так чтобы я сказал тотчас же; если ум какого-то спящего человека приходит (следуя естественным склонностям ряд инстинктивных рассуждений, основанных на правильных предпосылках) к открытию истинного последствия, и это с большей проницательностью, чем в бодрственном состоянии, пропорционально даже этой великой тонкости ощущений и умозаключений, я всегда нахожу там замечательный факт. Быть может это та же возможность поразмыслить над мнением знаменитого Пьера Байля, утверждающего: «что сновидения содержат бесконечно меньше тайн, чем может себе представить обыватель, но немного больше, чем считают сильные умом люди».

Знаем ли мы в действительности до каких пределов может простираться эта способность заглядывать в самих себя, если бы свет, освещающий наш рассудок мог бы усилиться? Знаем ли мы все секреты сообщений, которые могут существовать в окружающем нас мире, как между нами самими, так и между нами и всем тем, что мы видим или не видим?

Примеры, свидетельствующие о явлениях, на вид сверхъестественных, как то: предупреждения или внезапные предчувствия, получаемые в снах и затем подтверждающиеся изобилуют у писателей, как древних, так и современных, у психологов, врачей и даже историков. Просто их перечислить было бы пустым занятием. Отрицать их потому, что ещё не знаем объяснить — кажется мне скорее свидетельством гордыни, чем рассудительности. Я не думаю, что столькие свидетельства могли бы накопиться, не будь в них доли истины; я предполагаю, что настанет день, когда этим будут удивляться не больше, чем сегодня той электрической искрой, проскакивающей со скоростью мысли между заряженными полусферами.

Кто хочет причудливых примеров тех нелепостей, которые может породить мания, такая обычная для современников, объяснять всё некоторыми материалистичными теориями, то почитаем Бёрхава. Вот что он написал насчёт сна:

«Сон заключается в том состоянии головного мозга, во время которого ум не воздействует на нервы мозга ни в достаточном количестве, ни с такой силой, которая требуется для того, чтобы органы чувств и произвольных движений могли бы отправлять свои функции свободно и легко.

История со сновидениями пока ещё мало известна; однако, она важна не только для физики, но и для метафизики по причине опровержения идеалистов…

Когда человек начинает засыпать, он чувствует, что мысли начинают спутываться и прерываться. Это как настоящий бред. Когда эта цепь мыслей, окончательно разорвана, остаются только беспорядочные и непоследовательные мысли — человек спит; теперь он существует только механически; не остаётся даже внутреннего чувства его бытия, ни его сна; что доказывает, что сознание зависит от памяти, которая упразднена».

Из того, что наши мысли больше не упорядочены, следует, что мы существуем только механически;

Из того, что наши сновидения непоследовательны, следует, что мы не имеем больше даже внутреннего чувства нашего бытия;

И всё это, наконец, доказывает, что моё сознания зависит исключительно от памяти!!!

Поистине, идеалисты окажутся упрямцами, если это объяснение, головным мозгом, покажется им не полным, и если такие рассуждения их совсем не удовлетворяют.

Дарвин и Формей не желают, чтобы волеизъявление, иначе говоря, волевое действие, продолжало осуществляться во время сна, в сновидениях, которые ему сопутствуют.

Дарвин не боится выразиться категорически на этот счёт. Способность волеизъявления, — говорит он, — всецело упразднена.

«Когда мы бодрствуем, мы выражаем нашу волю, сравнивая текущие представления с ранее наблюдаемыми, и тем самым мы корректируем ошибки органов чувств благодаря общему познанию природы, которое мы приобрели посредством интуитивной аналогии, тогда как в наших сновидениях, способность волеизъявления, будучи упразднённой, не позволяет нам ни вспоминать, ни сравнивать наши текущие представления с нашими приобретёнными познаниями, что делает нас неспособными выявлять в них нелепости. Именно по этому критерию мы различаем сон и бодрствование, и это позволяет нам произвольно вспоминать представления, которые у нас были во время сна, когда мы бодрствуем; но когда мы спим, мы не можем произвольно вспоминать то, что мы можем, бодрствуя»[37].

Неё это основано на том предположении, которое кажется автору несомненным, а именно: «что мы всегда принимаем на веру видения нашего воображения во время сна».

Не такое мнение у Дугалда Стюарта; не такое же, я думаю, и у многих читателей, которые определённо помнят, как говорили себе иногда в сновидении: «Но этого же не может быть в действительности; но в этом же нет никакого смысла».

Не меньше я опровергаю, опираясь на свои практические наблюдения, такое мнение Формея: «душа не имеет никакой власти над призраками сновидений, которые являются и исчезают, воздействуя на неё то благоприятно, то болезненно, и она никак не может на это повлиять»[38].

В действительности же, я считаю, что совершенный сон — тот, который предоставляет максимум восстанавливающего отдыха — является тем, во время которого ‘кони’ предоставлены сами себе, но из того, что кони выпущены в поле, из того что их наездник больше ими не управляет таким же образом как в часы, когда он правит своими вожжами, следует ли заключить, что этот наездник потерял над ними всякую власть и что он не может больше при необходимости их повести в заданном направлении? Вот одно из положений, в которых я полностью расхожусь со всеми психологами этой школы.

Формей ещё предлагает нам отрывок вдвойне примечательный, как своей жёсткостью к эпохе, в которою он был написан (1754), так и точностью, с которой он положил во главу один ключевой факт из самых спорных, но по моему бесспорный: «В принятом смысле, мы сновидим только тогда, когда идеи проникают в наше сознание и оставляют впечатление в нашей памяти, таким образом что по пробуждении мы можем сказать, что у нас было такое-то сновидение или, по крайней мере, что нам что-то снилось; но, собственно говоря, мы сновидим всегда, т. е. как только сон овладевает машиной, душа, без прерывания, имеет последовательность представлений и восприятий; но они подчас такие спутанные и такие слабые, что от них не остаётся и малейшего следа; и именно это называется глубоким сном, который по ошибке считают полным лишением всякого восприятия, совершенным бездействием души… Хотя и есть кажущиеся пустоты, и какие-то пробелы в последовательности наших идей, но нет никакого реального прерывания»[39].

Для меня не имеет значение даже имя Формея, так как я черпаю в своём собственном опыте элементы абсолютной убеждённости на этот счёт, как я то изложил в начале этой книги. Гораздо позже Жуффрой предоставил мне по этому же предмету аргументы большой силы. Один из них, впрочем, который всегда будет оставаться без реплики, чтобы доказать что отсутствие каких бы то ни было воспоминаний сновидения совсем не предполагает реального прерывания в деятельности ума во время сна, о чём свидетельствуют сомнамбулы, сомневаться в разумной деятельности которых во время их занятий мы не можем, которые не сохраняют почти никаких воспоминаний по их пробуждении.

Дугалд Стюарт, имя которого я уже имел возможность упомянуть, совсем не рассматривает вопрос о непрерывности или прерывистости сновидений, но тщательно исследует вопрос о продолжении или прекращении действия воли во время сна; он первым вводит различие тем более замечательное, что оно может удалить двусмысленности, суживая поле дискуссии. Кто знает, сколько авторов, которые кажется находятся в противоречии, окажутся в согласии, если они только лучше определят то, что они утверждают или отрицают?

«Разве во сне упразднена волевая способность? — вопрошает шотландский философ. И отвечает: — усилия, которые мы совершаем во сне и которые мы осознаём, показывают достаточно, что волевая способность не упразднена. Так, в сновидении, нам сниться, что мы в опасности, и мы хотим позвать на помощь. Это желание, конечно же, обычно не возымевает результата и издаваемые нами крики слабы и неразборчивы; но это только подтверждает тот взгляд, что во время сна разорвана связь между волей и произвольными движениями. Воля же продолжает действовать, но её действие остаётся недостаточным.

Ещё также, в ходе страшного сновидения мы чувствуем, как совершаем усилие, чтобы избавиться бегством от грозящей нам опасности; но вопреки нашим усилиям мы остаёмся лежать в нашей постели. Чаще всего в этом случае нам сниться, что нам мешает какое-то препятствие. Всё дело в том, что тело тогда не находиться под действием воли. Таким образом, можно сделать следующее заключение: во время обычного, естественного сна волевая способность продолжает существовать, но она потеряла всю свою власть над органами тела.

Идём дальше: когда мы пытаемся уснуть, то чаще всего с нами происходит, что наш ум естественно принимает соседнее состояние к тому, в котором он был, когда сон установиться в полной мере. Итак, очевидно, что продиктованные природой средства для вызывания сна не состоят в упразднении волевой способности, но скорее в задействовании способностей, которые зависят от воли. Если было бы, что прежде чем заснуть, волевая способность упразднялась бы, то нам было бы невозможно никаким видом усилий ускорить приближение момента засыпания. Само предположение такого усилия было бы нелепо; ибо это означало бы, что воля участвовала бы в упразднении самих действий воли.

Откуда можно заключить:

Что воздействие сна на умственные операции в совершенстве напоминает его же воздействие на тело. Способность волеизъявления продолжает существовать, но она не имеет никакой власти над способностями ума. Вот почему, несмотря на то что эта способность продолжает существовать, оказывается невозможным управлять ассоциациями идей, которые, будучи предоставленными самим себе, часто приводят к самым причудливым результатам.

Это заставляет нас установить два следующих положения:

1) Когда мы погружены в сон, последовательность наших мыслей, поскольку она зависит от одних только законов ассоциации, может иметь место под действием тех же неизвестных причин, которые её определяют во время бодрствования.

2) Тем не менее, порядок наших мыслей в бодрствовании и во сне должен быть сильно различным, потому что во сне, это состояние зависит от одних только законов ассоциации, а в бодрствовании он зависит от этих законов вместе с действиями наших произвольных способностей».

Развивая это последнее предположение, Дугалд Стюарт добавляет под конец:

«Так как воля не существует во время сна, или скорее влияние этой воли сводиться к нулю, то больше не возможно осуществлять никакого действия на ассоциации идей. Откуда следует, что предметы, которые тогда занимают наши мысли, предлагаются сами собой стихийно нашему уму, тогда как произвольные умственные операции, такие как произвольное воспоминание, рассуждение и т. д. пребывают бездейственными вместе с влиянием воли».

Я не хотел прервать изложение этих взглядов никакими критическими наблюдениями.

Теперь же я попытаюсь с ними поспорить, и этим завершить обзор писателей минувших столетий.

Во-первых, что касается этого главного различия между упразднением самой волевой способности и упразднением воздействия этой способности на мышцы человеческого тела, я признаю как справедливость, так и важность этого, и могу сказать вместе с профессором из Эдинбурга: Да, одной из главных характеристик обычного, естественного сна является то, что волевая способность, которая продолжает существовать в уме, тем не менее, теряет свою власть над органами тела. Я даже добавил бы, что сохранение действия воли на органы тела, на мой взгляд, является самым серьёзным признаком, отличающим обычный, естественный сон от более-менее болезненного сна или сомнамбулизма и магнетизма [гипнотизма]; но приняв этот первый факт, из него отнюдь не следует, что я должен принять вторую часть этого двойного предложения, в котором говорится, что воздействие сна на умственные операции в совершенстве напоминает его же воздействие на тело.

«Волевая способность продолжает существовать, — говорит нам Дугалд Стюарт, — но она не имеет никакой власти над способностями ума». Ясно, что если принять этот исходный пункт, то логически придём к признанию невозможности осуществлять какую-либо власть над ассоциациями наших идей, не больше чем над последовательностью картин, которые разворачиваются сами собой и всегда стихийно. Но это предположение в самом себе, разве оно обосновано? Подвергнуто ли оно анализу? Опирается ли оно на доказанные факты?

Если мы понимаем прекращение активной силы ума на материю, временное упразднение его таинственных законов, которые позволяют душе действовать на тело, то понимаем ли с такой же лёгкостью, что ум прекращает действовать на самого себя, что он, например, желает думать о чём-то, не совершая ipso facto воли, что он думает? Если он тогда думает и если ему представляются образы предметов, над которыми работает эта произвольная мысль, разве не останавливает он на самом деле своё внимание на них? Разве не осуществляет он ни одного суждения относительно того, что он видит? В принципе, такой взгляд мне кажется недопустимым. На практике же, я собрал многочисленные доказательства его ошибочности[40].Впрочем, странно констатировать, как физиологи, затрудняющиеся уточнить роль различных способностей ума во время сновидения, не находят ничего лучшего, как избавиться от труда, и безосновательно утверждать о её полном упразднении. Не покушаясь пока на современные писания, которые мы исследуем в своё время и не говоря о других авторах, кроме тех которыми мы уже занимались, скажем, что Дарвин совсем не желает, чтобы умели сравнивать в сновидении текущие идеи с приобретёнными понятиями; Формей думает, что люди принимают без рассуждения все возникающие идеи; Бёрхав отрицает у сновидца память, и даже сознание своего собственного существования, что является слишком сильным утверждением. Боссю сказал: «Во сне совсем нет внимания; ибо бодрствование как раз и состоит во внимании ума, который делается хозяином своих мыслей»[41]. Дугалд Стюарт, наконец, доходит до отрицания у ума спящего человека действия всех способностей, которыми он пользуется во время бодрствования. Однако, истина в том, что все способности продолжают действовать во время сна, как я надеюсь то доказать, и что этот аргумент Дугалда Стюарта, извлечённый из наблюдения за средствами, используемыми природой для приведения человека в сон, сам покоится лишь на двусмысленности, в том что автор смешивает бездействие произвольного внимания, направляемого на предметы внешнего мира, с бездействием произвольного внимания, направляемого на образы сновидения.

Что и нужно для привлечения сна, так это забвение окружающего реального мира, прекращение всякой связи с внешней жизнью, уход ума в самого себя, animi in sese recessus, вот как говорили учителя древности; одним словом, это сосредоточение всех наших мыслей на предметах, которые представляются только в нашем воображении или нашей памяти, но которые оживают и, кажется, принимают чувственную форму как только наши органы чувств оказываются закрытыми для внешнего мира; в точности так же как приобретают чёткие очертания и цвета образы проекционного аппарата, как только перекрыт всякий доступ внешнему свету.

Поэтому, для того чтобы вызвать сон категорически необходимо, чтобы душа отказалась оказывать на мышцы и подчинённые нервы какое бы то ни было произвольное воздействие, свойственное внешней жизни, в то же время она должна прекратить направлять своё внимание на внешние вещи; но при условии, что ум временно предастся этому смутному мечтанию, которое мало-помалу перейдёт в сновидение, не только сон придёт без лишения его какой бы то ни было деятельной силы, но как только сновидение оформится, ум продолжит выполнять, как и в бодрственном состоянии, все те умственные действия, которые принято называть его способностями. Он исследует с вниманием, он сравнивает, он совершает разумные рассуждения над тем, что видит, слышит, вкушает, обоняет или осязает, и если часто он имеет запутанные идеи, если он иногда совершает странные рассуждения, то это из-за несовершенства образов, из-за бессвязности понятий, которыми он оперирует, но не из-за его воли лучше видеть и лучше рассуждать.

Откуда я заключаю, в свою очередь, что насколько первая предпосылка Дугалда Стюарта, а именно «во время обычного, естественного сна волевая способность продолжает существовать, но она потеряла всю свою власть над органами тела», является в определённой мере неоспоримой, настолько является неточным совершенное подобие, какое он предполагает между воздействием сна на тело и воздействием, которое он производит на умственные операции; насколько выводы, которые он из этого извлекает, противоречат истине, когда он продолжает говорить, что во время сна, порядок наших мыслей зависит исключительно от одних только законов ассоциаций, а воля не может больше иметь над ними никакой власти.

Если я и задержался так долго на этом различии, которое Дугалд Стюарт хотел установить в отношении к продлению или непродлению воли во время сна, — это потому, что, независимо от остроты его ума, оно затрагивает один из самых существенных и самых важных моментов предмета, который мы исследуем. Продление воли во время сна есть психологический факт, которому я обязан тысячами наблюдений, которые я смог сделать. Всё то, что направлено на лучшее определение его характера, его влияния и его частных эффектов в наших сновидениях будет, таким образом, исследовано мною самым тщательным образом.