Об ассоциации и связанности идей; о наложении образов; о чистых абстракциях и происходящих от них чудовищных видениях. — Как переходят от бодрствования ко сну. — Как образуются первые сновидения. — Объяснение нескольких бессвязных и диковинных сновидений. — Двойной принцип, с которым все события сновидения должны необходимо соотноситься. — Полезность знать взгляды древних и современных авторов на многие спорные вопросы, прежде чем самому пытаться их выяснить.

Те, кто занимаются философскими и психологическими науками условились понимать под ассоциацией идей то родство, благодаря которому идеи вызывают одна другую, неважно, существует ли между ними легко видимые узы родства, или же той тайной объединяющей связью становятся определённые особенности, определённые источники или общие абстракции. Итак, я оставляю за этим выражением его привычное значение, и напоминаю здесь те принципы, которые я установил выше, а именно: 1) что образы сновидения, представляющиеся перед глазами ума, являются исключительно теми объектами, которыми занято мышление; 2) что как только какая-то идея всплывает, тотчас же представляется сопряжённый с нею образ; я скажу: движущаяся панорама наших видений будет в точности соответствовать ходу чувственных идей; будет существовать прямая зависимость между движением, определённым ассоциацией идей и мгновенным вызыванием образов, которые будут последовательно вырисовываться перед глазами нашего ума.

Таким образом, видение является всего лишь следствием; главным же является сама идея. Образ сновидения, таким образом, относится к вызывающей его идее, как образ волшебного фонаря [проекционного аппарата] — к производящему его освещённому стеклу. Признав эту сопряжённость и установив это различие между причиной и следствием, нам остаётся проанализировать только тот ход, ассоциацию и, если мне позволят использовать это слово, близость случайных идей в сновидении, чтобы понять структуру сновидений, и также чтобы объяснить массу странных запутанностей, массу фантастичных концепций, массу кажущихся неоднородностей, которые окажутся совсем простыми и совершенно логичными явлениями, как только удастся понять вполне рациональный порядок их развёртывания с самого их начала.

С помощью своих личных наблюдений я позже попытаюсь показать несколько затерянных тропинок из этого лабиринта; сейчас же, я хочу напомнить то, в чём каждый может удостовериться сам.

Но время бодрствования, находясь во власти житейских забот, мы направляем наши идеи на путь, какой нам будет угоден, не позволяя им отклоняться от заданного направления. Однако у нас имеются минуты душевной пассивности, во время которых мы предаёмся тому, что принято называть мечтанием. Это состояние является промежуточным между бодрствованием и сновидением. Каждый, и не раз, замечал себя за этим занятием, находясь в дороге, когда гудок на станции или какое другое случайное обстоятельство резко приводило нас к чувству реальности, внезапно захватывая нас в разгар операций нашего собственного ума. Итак, главный закон, который управляет в сновидении стихийным ходом идей, проявляется и в этой ситуации.

Последняя мысль, которая меня занимала, до того как я отдался этому мечтанию, была, я думаю, о друге, от которого я недавно получил известия, и кто путешествовал по Италии в своё удовольствие. Его письмо напомнило мне моё пребывание в Риме, и сразу же оживило воспоминания о Колизее. Мне случилось повстречать в Колизее одного моего знакомого живописца, прекрасного человека с огромным талантом, которого, вскоре после этого, забрала смерть. Я подумал о том дне, когда продавали его картины и его незаконченные холсты. Сразу же в моей памяти ожил один эскиз; на нём были изображены два молоденьких бретонских крестьянина, полных грации и жизни, из всех сил пытающихся освоить, как и их старшие братья, лопату и молотильный цеп. Затем я перенёсся во времена, когда и я любил овладевать инструментами и лейками нашего садовника, слишком тяжёлых для моих десятилетних рук. И вот я полностью потонул в запутанном потоке воспоминаний детства, которые увлекали меня всё дальше и дальше.

Добавьте сюда образы, и это мечтание превратится в настоящее сновидение. Образы? Но разве они уже не начали смутно проявляться, когда стук останавливающегося поезда внезапно выдернул меня из моей дремоты или же моего сна?

Один женевский философ, Жорж Лесаж, — рассказывают, — чуть не сошёл с ума, когда отчаянно и безуспешно пытался словить свой собственный ум в момент перехода от бодрствования ко сну, или, выражаясь точнее, к сновидению. Должно быть ему случалось переживать, в карете или дилижансе, то что, как я только что рассказал, случается в поезде с каждым из нас. Его ошибка, таким образом, просто была в том, что он не понял, что это мечтание и есть само сновидение в своём начале; и что, мучая свой ум непрестанным занятием, он как раз останавливал этот естественный и стихийный поток идей, без которого переход от бодрствования ко сну не может свершиться.

По мере того, как тело засыпает, по мере того, как реальность отдаляется, ум всё отчётливее замечает чувственные образы объектов, которыми он занят. Если думать о каком-нибудь человеке или о каком-нибудь месте, то человек, одежды, деревья или дома, составляющие часть этих образов постепенно перестают быть просто неясными силуэтами, а начинают вырисовываться и раскрашиваться всё более и более чётко. Я даже спрошу, мимоходом, всех тех, кто знаком с бессонницей, и кто иногда ждёт сна с нетерпением, не замечали ли они часто, что этот столь желанный сон, наконец, приближается, как только они начинают различать более чёткие видения, при их кратковременных засыпаниях. Дело в том, что эти кратковременные засыпания с яркими видениями и являются мгновеньями настоящего сна. Переход осуществляется от простого мечтания к яркому сновидению без какого-либо разрыва в потоке идей.

По, — могут меня спросить, — как вы объясните те бессвязные, чудовищные, странные, бесформенные сновидения, ни один тип которых не может встретиться в реальной жизни и, как следствие, не может быть взятым из памяти? Этот совершенно естественный поток идей, который мы констатируем при мечтании, и о котором вы нам говорите, как о самом сновидении, кажется, не содержит ни единого его элемента.

Па это я отвечу сперва, что каковым бы простым ни было это мечтание засыпающего человека, оно содержит первые зародыши бессвязности, которая происходит от смешения времён и мест. Воспоминание одного события, одного человека или одной вещи, оказавшее на нас впечатление в какой-нибудь период нашей жизни, влечёт за собой, в качестве фона картины, образ дома, сада, улицы, одним словом — места, в котором данное впечатление первоначально было получено. Пока человек только думает, эта картина будет оставаться в тени, но она нарисуется, как только мечтание углубиться, и сразу же проявиться, когда начнётся сон. Итак, часто будет случаться, что эта картина не сотрётся так же быстро, как сопутствующая ей мысль, и, подобно декорациям в театре, которые не достаточно быстро сменяются для игры сцены, её будут продолжать видеть, но теперь она не будет иметь никакого отношения ни к месту, ни ко времени тех эпизодов, которые будут разворачиваться. Так, если бы мне приснилось, что я в Швейцарии, где я вижу загородные домики, которые мне напоминают домик Жюля Жанина у входа в Булонский лес [в Париже], и если бы воспоминания о Жюле Жанине погрузили бы меня в воспоминания об одной знаменитой оперной певице, которую я встречал у него, то я, быть может, вообразил бы, как слушаю пение этой актрисы среди водопадов или льдов [виденных в горах Швейцарии].

То, что справедливо для фона картины, будет происходить также и в отношении большого числа второстепенных деталей, или даже в отношении некоторых ярко выраженных образов, которые будут продолжать занимать ум, после того как первая идея исчезнет, уступив место другой. Так, например, я представляю себя сперва присутствующим на бое быков, где один из тореадоров смертельно ранен разъярённым животным; затем, в силу ассоциаций идей, я оказываюсь перенесённым к своим друзьям в Нормандию (где я также видел одного разъярённого быка). Я увижу, быть может, ещё, среди этой мирной сцены, тот окровавленный труп, вид которого меня невероятно взволновал, который тут же исчезнет из моего ума, как и арена с её зрителями.

И только что приведённом примере, представлена только чистая и простая бессвязность, сближение образов без видимой зависимости между ними; но под влиянием тех же законов, может проявиться и другой замечательный феномен, поразительные последствия которого я констатировал многократно, после того, как одно счастливое наблюдение дало мне к нему ключ. Новое сравнение, позаимствованное у волшебного фонаря [проекционного аппарата], будет, я думаю, вполне подходящим для его определения.

Если вы вздумаете поставить второе стекло в волшебный фонарь до того, как вытяните первое, произойдёт одно из двух: либо фигуры, нарисованные на двух стёклах, расположатся друг возле друга, образуя разнородное целое, в котором Сигая Борода окажется лицом к лицу с Мальчиком-с-пальчиком; либо они окажутся наложенными друг на друга, и в этом случае у Синей Бороды будет две разные головы, четыре ноги, или рука, торчащая из его уха.

Первая гипотеза покажет нам труп распластанного тореадора, на которого никто не обращает внимания, среди спокойной семьи, беседующей об охоте или садоводстве, или за чаем. Вторая — породит самые разнообразные аномалии, несколько примеров которых я представлю ниже, но многочисленные примеры которых каждый может найти в своём собственном опыте. Что касается сочетаний этого рода, они бесконечны.

Две идеи, вместе со своими образами, иногда могут также появиться, так сказать, фронтально, вызванные одновременно потоком воспоминаний. Это тогда, когда ставят два стекла сразу перед объективом проекционного аппарата. Например, мне сниться, сфинкс, привезённый из Севастополя, который украшал решётку печей для обжига черепицы. Ассоциация идей непосредственно и одновременно вызывает образ одного из моих друзей, убитого во время Крымской Войны, и появляется картина развалин Мемфиса с другим сфинксом. Сразу же показывается этот друг, умерший много лет назад, и вот я вижу его в Египте, как он посещает со мною эти останки античного великолепия.

Другая причина чудовищности и дикости наших сновидений, которая не менее любопытна, и не менее часта, и которая приводит, в связи с бессвязностью, к самым непостижимым на первый взгляд результатам, — это состояние нашего ума во время сна, занимающегося абстрагированием., в том что касается способа рассмотрения различных сюжетов, воспоминания о которых вызваны.

Он переносит тогда с одного сюжета на другой некоторые качества, или манеры поведения, которые он предпочитает. Если его особенно поразила худощавость чахлого коня в упряжке одной бедной телеги, которую он видит в сновидении, и если эта телега заставила его увидеть во сне какого-нибудь крестьянина, с подобной упряжью, то он, быть может, перенесёт абстрактную идею худощавости и чахлости на крестьянина, который, в свой черёд, возникнет в сновидении, и он увидит этого крестьянина почти готовым отдать душу. Или же, наоборот, если его занимала главным образом идея запрягания, он увидит запряжённым самого крестьянина, ничуть тому не удивляясь.

Иногда последовательные смутные воспоминания вызываются единственно благодаря сходству чувственных форм, что также является одним из видов абстрагирования, способного порождать самые странные композиции. Безотносительно к сновидениям, Гранвилль имел чувство этих капризных перемен, когда его карандаш показал нам серию рисунков, начинающихся с одной танцовщицы и заканчивающихся катушкой с яростными движениями.

Это последнее явление имеет место, главным образом, в минуты огромной душевной страсти, тогда как собранная душа отвлечённо рассматривает серию более-менее чётких образов, которые перед ней проходят.

Видно, что согласно манере, какой они возникают и сочетаются, достаточно одного вызывания воспоминания, находящегося в тайниках памяти, чтобы сделать сновидение самым поразительным на вид. Ещё, разве я перед этим не говорил, что сновидение, в котором идеи следуют друг за другом и разворачиваются сами собой без единой внутренней или внешней физической причины не усложняют, не прерывают и не изменяют его ход, впрочем, это случается редко; и наоборот, всякого рода маленькие случайности, одни — вне нас (звуки, тепло, прикосновения, и т. д.), другие — в нашем собственном организме (давление, нервные движения и т. п), тотчас же вызывают идеи, связанные с теми впечатлениями, с которыми они органически связанны, и сразу же бросают в гущу текущего сновидения весь контингент образов, согласующихся с этими новыми идеями, предлагая уму самому выпутываться, как он сможет, из этой разнородной каши. Так что никакие сложности, никакие наложения, никакие аномалии не должны отныне вызывать удивления!

То, что у спящего человека часто можно установить прямую зависимость между впечатлениями, которым подвергается тело, и идеями, которые образуют сновидение, настолько общепризнанно, что я не считаю необходимым на этом останавливаться. То, что остаётся изучить, так это разнообразное действие этих различных впечатлений на ход наших сновидений, и я полагаю, что в случае естественного сновидения, не найдётся ни такой странности, ни такой запутанности, которые бы не происходили от одного или другого из следующих двух явлений, или же сразу от обоих:

1) Естественное и самопроизвольное разворачивание последовательности воспоминаний;

2) Внезапное вторжение какой-либо идеи, чуждой тем, которые образуют эту последовательность, благодаря какой-нибудь случайной физической причине.

Итак, теперь следует провести более глубокий анализ операций ума в сновидении, провести многократные наблюдения и решающие опыты, и показать и доказать всё то, что здесь было кратко изложено; и ещё мы увидим, что в образовании сновидений может участвовать ещё и третий элемент, который происходит из действия воли, сохранённой во время сна. Но прежде, чем перейти к этим новым подробностям, я думаю, будет неплохо бросить беглый взгляд на историю самой онейрокритической науки, и изучить мнения, выдвигаемые в разные эпохи главами школ и самыми знаменитыми писателями. Тем самым читатель сможет лучше подготовится для того, чтобы судить о вопросах, которые будут ему предложены далее, и чтобы взвешивать относительное значение самых важных пунктов.