Наши видения в сновидении можно определить, как представление глазам нашего ума объектов, которыми заняты наши мысли. — Nihil est in visionibus somniorum quad non prius fuerit in visu. — Снимки-воспоминания. — Различие между сновидением и мышлением. — Почему наши видения бывают то такими чёткими, то таким смутными. — Первая проверка некоторых материалистических взглядов. — Сновидение о цветочнице и о нищем. — О памятнике архитектуре и о произведениях искусства, которые представляются нам в сновидениях. — Одно весьма замечательное сновидение и выводимые из него следствия.

Наши видения в сновидении можно определить, я полагаю, как: представление взору нашего ума объектов, которыми заняты наши мысли.

Наша память, если воспользоваться сравнением, взятым у открытий современной науки, подобна покрытому коллодием стеклу, которое мгновенно запечатлевает изображения, спроецированные на него через объектив чёрной камеры [фотоаппарата]. Если этот прибор в исправности и если изображение спроецировано чётко, то фотопластинка будет давать ясные и точные изображения каждый раз, когда от неё это потребуется. И наоборот, если изображение воспринято смутно, при неблагоприятном освещении, расстоянии, чувствительности [фотопластинки]; или же если экспозиция коротка для того чтобы изображение могло оставить заметный след, то на фотопластинке получатся лишь расплывчатые силуэты, неопределённые тени и смазанные черты.

Впрочем, память имеет над фотографическим аппаратом то чудесное превосходство, которое имеют все силы природы — самостоятельно возобновлять свои средства действия. Её «фотопластинка» всегда готова удержать (с большей или меньшей чёткостью, в зависимости от времени и обстоятельств) всё, что в ней отражается. У каждого из нас в памяти имеются огромные ‘ящики’, где скапливаются воспоминания, точно так же, как и для фотографий имеются большие шкафы, куда складывают фотопластинки. Среди этих снимков найдутся и такие, которые, если вы их покажете самому фото-оператору, не будут им ни узнаны, ни вспомнены, если с момента их фотографирования прошли многие годы, за которые перед его глазами прошли тысячи других фотографий. Насколько же и нам бывает трудно узнать всё то, что могут хранить в себе неисследимые глубины нашей памяти, в которой снимки-воспоминания нагромождаются без счёта в каждое мгновенье нашей жизни и большей частью без нашего ведома. Одно дело обладать, другое — знать, чем обладаешь. Одно дело запоминать, другое — знать, что запомнил.

Итак, указав, как, согласно моим представлениям, осуществляется создание того, что я назвал снимками-воспоминаниями, теперь я сделаю три предложения, которые являются обобщением того, что было сказано выше:

1) Большая или меньшая чёткость видимых нами в сновидении образов зависит, чаще всего, от большей или меньшей степени совершенства, с которым были первоначально образованы снимки-воспоминания[7].

2) Когда нам кажется, что мы воспринимаем в сновидении персонажи или предметы, о которых наши глаза ещё не имели никакого понятия, это происходит исключительно от того, что мы потеряли прямое воспоминание обстоятельств, которые были при образовании снимков-воспоминаний, которым эти видения обязаны, или что мы не можем вспомнить первообраз под формой, изменённой работой воображения.

Об этом, изменяя знаменитую аксиому, можно сказать:

Nihil est in visionibus somniorum quod non prius fuerit in visu[8].

3) Природа снимков-воспоминаний, которыми запасается наша память, будет оказывать на наши сновидения огромное влияние. Привычные взаимоотношения, среда обитания, всевозможные зрелища, на которых присутствуют, созерцаемые картины, альбомы и чтения предоставляют памяти массу возможностей бесконечно наращивать количество своих снимков-воспоминаний. То, что в действительности является всего лишь произведением художника, в сновидении зачастую обретает тело и вид реальности; таким образом, что тогда, собственно говоря, мы сновидим воображаемых персонажей; но разве это не в точности то, что осуществляется в реальной жизни, когда мы отпускаем воображение на поиски некоторых сравнительно новых понятий? Что для человека означает творить? Что такое изобретать, в рисовании, в литературе, в поэзии? Разве это не сочетать и соединять в новое целое различные средства обольщения, элементы которых нам предоставляет наша память, т. е. наши снимки-воспоминания?

Между мышлением и сновидением, тем не менее, существует такая огромная разница, что свет дня и окружающего мира никогда не позволит (в реальной жизни) нашим простым мыслям облачиться в чёткую и определённую форму[9], тогда как в сновидении, когда ‘ставни’ закрывают внешний свет, нет такой мысли, относительно какого бы то ни было реального объекта, которая не сопровождалась бы соответствующим образом, т. е. всё, что мы воображаем, тотчас же показывается с большей или меньшей ясностью, которую допускают снимки-воспоминания.

Но как в сновидении устанавливается поток идей? Какие причины заставляют мышление заниматься тем или иным объектом? Мы исследуем это в своё время, после того, как исчерпаем обязательные предварительные темы.

Но сперва посмотрим, опираясь на три выше высказанных предложения, какие примеры может предоставить мой дневник в их поддержку.

Моё первое замечание относиться к одному явлению, которое каждый мог констатировать неоднократно, а именно: наряду с совершенно ясными видениями, есть другие, и в большем числе, которые кажутся спутанными, неопределёнными и как бы окутанными туманом. Когда же всё сновидение целиком выглядит или туманным, или чётко прорисованным, то причиной тому зачастую является большая или меньшая глубина сна, что совершенно понятно; но когда рядом с ясными картинами, появляются другие, неясные и тёмные, то какая тому причина?

Теоретики, которые пытаются найти всему объяснение в нервной системе, не испытают никакого затруднения ответить вам на этот вопрос. Они вам скажут, что это происходит от того, что корешок мозгового нерва, который передаёт вам неясный образ, не был достаточно возбуждён, по сравнению с корешком другого нерва, который вызвал чёткую картинку; и тем хуже для вас, если такое прекрасное объяснение вас не вполне удовлетворяет. Что до меня, то я кротко отвечу: я не знаю, что происходит с корешками моих мозговых нервов, но вот что происходит в области, открытой моему скромному взору:

Напротив окон моего дома находилось ателье цветочниц. Одна из них доставляла мне много отвлечений, во время записывания моих сновидений; мои глаза часто отвлекались от Тацита, чтобы взглянуть в её сторону; к тому же, в этом созерцательном любовании ещё и воображение играло большую роль, ибо наш дом был отделён от дома, где она проживала, двором и садом, но каковыми бы пристальными ни были мои взгляды, мне удавалось охватить лишь общие черты её грациозного внешнего вида, черты же её лица всегда оставались немного нечёткими. Эта притягательная озабоченность не могла не проявиться, поймите меня правильно, тем или иным образом в моих сновидениях. Я нашёл восемь сновидений, имевших место в течение третьего года моих ежедневных записей, в которых упомянуто о вторжении в них моей соседки среди самых разнообразных событий. Два раза я видел её только из окон моего дома, как то случалось каждый день наяву; в другой раз я оказался перенесённым в ателье, где она работала; я её встретил в дверях; я видел её в сопровождении моих родителей; я поболтал с ней, наконец-то, я увидел её очень близко. Везде, где в моём журнале поднимался о ней вопрос, неизменно высказывалось сожаление, что я не мог чётко разглядеть её лица, как будто бы её всегда наполовину окутывала назойливая дымка или слабая тень.

К тому же, в этом самом дневнике моих сновидений, имеется рисунок одного старого нищего очень странного вида, который просил у нас однажды вечером милостыню крайне странными словами, о котором сказано что он появлялся в сновидениях три раза, хотя и не оказывал на меня достаточно живого впечатления. Сновидения, в которых он появлялся, были очень ясными и детальными. Однако фигура этого старого цыгана никогда не выходила из полутени. Данный снимок-воспоминание, будучи смутным с самого своего возникновения, не мог предоставить взору моего ума более чёткий образ, чем он содержал, и будучи вызван ассоциацией идей, которая заставила его появиться среди множества других чётких образов, этот образ сущностно неопределённый лишь лучше подчёркивал такой обычный в сновидениях контраст, когда рядом с крайне выразительными картинами находятся смутные наброски.

Этих двух примеров вполне достаточно, чтобы охарактеризовать это первое замечание, подкрепляемое, впрочем, другими многочисленными наблюдениями в моих заметках.

Перехожу ко второму предложению, хорошее обоснование которого не менее важно, а именно, к тому, где я выдвигаю мнение, что все образы наших сновидений берутся из снимков, сделанных в реальной жизни. Поскольку это предложение тесно связано с третьим, относящимся к способу, которым наша память заполняется, я приведу несколько примеров, которые смогут подойти сразу к двум.

Среди читателей, которые окажут мне честь просмотром этой книги, вряд ли найдутся такие, которые не спрашивали себя иногда: как, не будучи ни архитекторами, ни скульпторами, ни художниками, они могут видеть в своих сновидениях сооружения великолепного стиля, картины и статуи редкого совершенства, созданные, по-видимому, одной лишь силою их воображения. Этот факт, когда человек, не умеющий в состоянии бодрствования нарисовать ни фигуру человека, ни простой домик, вдруг обретает способность, благодаря лишь сновидению, изобретать великолепные дворцы и писать картины, шедевры, достойные руки мастера, является чрезвычайным, на который хочется особо обратить внимание. Сам я был крайне удивлён тем, что не увидел исследования этого вопроса ни у одного из авторов, чьи писания о снах и сновидениях попадались мне под руку. Тем не менее, этот первостепенной важности факт, который, как я считаю, не может быть оспорен, что время от времени в сновидениях воспринимают памятники и произведения искусства качества сильно превосходящего обыденные изобретательные способности сновидца, и о которых, как ему кажется, он не имел до того момента ни малейшего представления, — логика приводит нас к такой неизбежной дилемме: или приписать воображению спящего человека действительно сверхъестественную силу, или признать, что он имеет, сам того не зная, в тайниках своей памяти, все снимки-воспоминания, способные создавать эти замечательные видения.

Правильно сформулированный вопрос — решённый вопрос. Сверхъестественное не может играть никакой роли в сборнике практических наблюдений, подобном этому. Посмотрим же, что нам скажет опыт в поддержку ответа, который напрашивается сам собой.

Многочисленные цветные рисунки из моего журнала сновидений позволяли мне много раз находить, после достаточно значительного промежутка времени, первичный вид некоторых видений, обязанных воспоминаниям некоторых гравюр, некоторых мест, или некоторых прохожих. Так, во время одного посещения деревни, у одного родственника, которого мы время от времени навещали, я однажды узнал одну старую карикатуру, висевшую на стене в коридоре, которая, казалось, копировала черты лица и одеяния одного призрака, который явился в моём сновидении двумя годами ранее. Прошло более года между тем событием, когда я должен был бы впервые увидеть эту карикатуру, и событием, когда впечатление об этой картине, которое я, очевидно, сохранил, ожило в моём сне. Однако к тому моменту это воспоминание оказалось настолько затёртым, что я смог нарисовать и разукрасить этого призрака из своего сновидения, не сомневаясь в том, что мне никогда ничего подобного не попадалось на глаза.

Несколькими днями позже меня поразил один чрезвычайный факт, который можно даже назвать приключением. Тогда я вступил в период, когда мне перестали сниться сны, в которых я не был бы в полном сознании[10].Я сделал одно сновидение очень ярким, очень связным, очень чётким, во время которого мне снилось, что я в Брюсселе (где я никогда не был). Я неторопливо прогуливался, проходя по оживлённой улице, по сторонам которой располагались многочисленные магазины, пёстрые вывески которых простирались на своих длинных кронштейнах над прохожими. «Вот уж действительно исключительное зрелище, — говорил я себе, — воистину невозможно, чтобы моё воображение изобрело такие подробности. Идея того, что дух, как считают на Востоке, может путешествовать совершенно один, тогда как тело спит, не казалась мне гипотезой, достойной внимания. Но всё-таки, я никогда не был в Брюсселе, и, тем не менее, вот знаменитая церковь Сен-Гудул в объёме, которую я знаю по её гравюрам. Эта улица, у меня нет ни малейшего сомнения, что я никогда не ходил по ней ни в каком городе. Если моя память может хранить, без ведома моего ума, такие подробнейшие впечатления, этот факт заслуживает быть установленным; вне всякого сомнения это станет предметом занимательной проверки. Главное — оперировать с вполне достоверными данными, и, как следствие, с хорошо наблюдаемыми». Сразу же я занялся исследованием одного из магазинов с крайним вниманием, с мыслью о том, что если мне когда-то случиться его узнать, чтобы у меня не было в том ни малейшего сомнения. Это был трикотажный магазин, и он стал центром внимания глаз моего ума, смотрящих на этот воображаемый мир. Сперва я заметил, что в качестве его вывески были два пересекающихся чулка — один красный и другой белый — нависающих над улицей, и увенчанных огромным полосатым чепчиком. Несколько раз я прочёл имя торговца, чтобы хорошо его запомнить; я обратил внимание на номер дома, а также на стрельчатую форму маленькой двери, сверху украшенной узорной цифрой. Затем я стряхнул сон сильным усилием воли, что могут всегда сделать, когда имеют чувство [=осознание] быть во сне, и, не позволяя времени стереть эти такие живые впечатления, я поспешил их записать и тщательно зарисовать все подробности. Несколькими месяцами позже, мне предстояло посетить Брюссель, и я не пожалел бы ничего, чтобы выяснить факт, который вызвал во мне самые фантастические предположения. Итак, я с непередаваемым нетерпением стал ждать того времени, когда моя семья отправится в Бельгию. Оно настало. Я помчался к церкви Сен-Гуду л, которая казалась мне старой знакомой; но, когда я стал искать улицу с разнообразными вывесками и тот приснившийся мне магазин, я не нашёл ничего, совершенно ничего, что бы его напоминало. Напрасно я методично обходил все торговые кварталы этого кокетливого города; в итоге мне пришлось признать бесполезность моих поисков и отказаться от них. По правде сказать, я страшно боялся возможного успеха, который обязательно вверг бы меня в область фантазии и чудесного. Отныне я знал, что я имел дело всего лишь с психологическим явлением, вероятно объяснимым; и ничуть не предвидя, будет ли мне дано дать этому точное объяснение, я с ещё большим спокойствием вернулся к добросовестному анализу явлений, доступных человеческому исследованию.

Прошло много лет. Я почти забыл этот эпизод из моих юношеских лет к тому времени, когда я был приглашён посетить различные места в Германии, где я уже бывал в свои совсем молодые годы. Так, я оказался во Франкфурте, неторопливо куря сигару после завтрака, шагая вперёд без какого бы то ни было намеченного маршрута. Я вышел на улицу Юденгассе, как вдруг, какая-то совокупность неопределённых воспоминаний начала смутно проникать в мой ум. Я напрягся, чтобы выяснить причину этого странного впечатления; и вдруг я вспомнил цель своих бесполезных похождений по Брюсселю. Сен-Гудул, конечно же, не виднелась в перспективе; но это определённо была та улица, что нарисована в моём журнале сновидений; здесь были точно те же причудливые вывески, такие же прохожие, такое же движение, которое меня так сильно впечатлило в моём сне. Как я сказал, один дом в том сновидении стал главной целью моего дотошного обследования. Его вид и его номер сильно врезались в мою память. Итак, я решил его отыскать не без трепета в сердце. Настигнет ли меня новое разочарование, или же, наоборот, я найду окончательную отгадку этой загадки, одной из самых интересных, какие я себе ставил? Можете себе представить моё удивление, и, в то же время, мою радость, когда я стоял лицом к одному дому, в точности похожему на тот дом из моего сновидения; что, казалось, вернуло меня на шесть лет назад, и я ещё не проснулся. Если бы это было в Париже, у меня были все шансы не найти больше ни эту характерную дверь, ни старую надпись над нею, ни традиционную вывеску с неизменным именем торговца. Но во Франкфурте, до которого, к большому счастью, лихорадка еврейских погромов не докатилась, я смог увидеть подтверждение своим взглядам, к которым я уже пришёл давным-давно, и об образовании снимков-воспоминаний, без ведома того, кто их собирает, и о чёткости образов, которые эти снимки могут вызывать в сновидении перед глазами нашего ума.

Очевидно, я уже проходил по этой самой улице, когда был во Франкфурте впервые, т е. за три или четыре года до моего сновидения; я ничуть в этом не сомневаюсь, но я не могу объяснить, почему так случилось, что все попавшие в поле моего зрения объекты мгновенно были сфотографированы моею памятью с поразительной точностью. Однако моё внимание, согласно значению, какое обычно придают этому слову, должно было оставаться чуждым этой таинственной работе, совершившейся стихийно, поскольку я не сохранил ни малейшего ощутимого воспоминания об этом. В этом есть материал к серьёзным размышлениям для каждого, кто захочет исследовать скрытые силы человеческого мышления.

Всё же остаётся ещё один вопрос. Почему картина сновидения была усложнена этой церковью Сен-Гудулы? Почему этот памятник, который вы никогда не видели до вашего сновидения, вдруг оказался в ваших воспоминаниях о Франкфурте? Опираясь, в этом отношении, на многочисленные аналогичные наблюдения, я без колебания отвечу:

Первым делом надо исследовать возможную связь, которая может образоваться через ассоциацию идей, между знаменитой церковью в Брюсселе, вид которой я знал из гравюр, и той улицей во Франкфурте, одним из моих реальных воспоминаний. Быть может, признак такой связи обнаружится в какой-нибудь гравюре, в том виде двух больших вывесок, которые украшали фасады соседних к той церкви домов, и которые предоставляют много аналогии с теми, которые находятся вдоль той улицы во Франкфурте. Но это лишь одна не столь важная деталь, над которой должны главенствовать принципы, которые я должен установить первым делом. Приняв эти принципы, одновременное видение церкви в Брюсселе и улицы во Франкфурте становиться тогда одним из самых простых явлений. Как только первая идея вызвала вторую, тут же появляются соответствующие образы, сплетая в одну картину два воспоминания.

Посмотрим же, сперва в общих чертах, как в сновидении разворачиваются идеи, как они ассоциируются и сочетаются, каковы, наконец, первые основы, на которые мы сможем опереть наши рассуждения.