Трудность проследить за цепью ассоциаций идей в подавляющем большинстве сновидений. — Первые различия, которые необходимо установить. — Переходы, которые осуществляются в сновидении, посредством ассоциаций идей, проистекающих из порядка, следуя которому воспоминания располагаются хронологически в памяти. — Как можно спровоцировать определённые сновидения и тем самым сновидеть то, что хочешь. — Первичные и вторичные идеи. — Объяснение сновидения, представленного на обложке. — О явлении, которое я называю ретроспекцией, и о его частом проявлении в сверхчувственных сновидениях. — Другие примеры сновидений, спровоцированных или управляемых различными способами, лёгкими на практике. Как ум может прийти к идее, посредством ощущения, которого он не воспринимал. — Переходы, которые осуществляются в сновидении посредством абстракций, совершаемых умом. — Качественные абстракции чувственного порядка. — Последовательные преобразования, на которые способно воображение. — 0 том, что для того чтобы ткань сновидения была логически связной, не нужно чтобы она была и в самом деле беспрерывной, и при каких обстоятельствах ум не испытывает никакого удивления от сновидений самых причудливых и самых чудовищных. — Абстракции умственного порядка. — Как ум иногда проходит от порядка умственного к порядку чувственному. — Указание на один вид абстрактного мышления, которое даст новые примеры в дополнительной главе, что последует.

«Впечатления и представления могут ассоциироваться, главным образом во время сна, такими разнообразными связями и часто такими далёкими от рациональности и от подлинной аналогии, — говорит Моро (де ла Сарт), — что не нужно удивляться, если в подавляющем большинстве сновидений эмоции и впечатления, которые берут в них начало, ускользают даже от самого проницательного исследования, и, тем самым, не обнаруживаются ни какой видимой связью со сновидениями»[112]^.

Этот взгляд не очень обнадёживающий для тех, кто хотел бы проанализировать все сновидения и обнажить все без исключения их узлы; но для того чтобы найти способ объяснения сновидений, совсем не обязательно объяснять их всех: аналогии часто позволяют переходить от известного к неизвестному. Если бы мне удалось показать, что, не считая иллюзий, вызванных случайными причинами, в остальном, ход наших сновидений управляется психологическими средствами, а не стихийными движениями в нервах мозга, то я признал бы, что эта скромная работа не окажется бесплодной.

Что теперь и нужно — так это умножить примеры, и что становиться всё труднее и труднее — так это установить порядок, в котором их следует расположить.

Первое и самое полезное различие для этого следующее:

Или сновидец, в состоянии полного здравия и в совершенно спокойной обстановке, будет сновидеть, не подвергаясь никаким ни внешним, ни внутренним ощущениям.

Или же, наоборот, внешние и внутренние физические впечатления будут изменять или прерывать естественный ход его представлений.

В первом случае, последовательность образов, разворачивающихся перед глазами его ума, должна объясняться одними только стихийными ассоциациями его представлений.

Но втором случае, будет иметь место простое видоизменение в стихийном ходе представлений и, как следствие, в сновидении (если внутренние или внешние влияния не достаточно сильны, для того чтобы изменить сразу же); или же, полное прерывание уже существующей ткани и мгновенное создание новой серии картин (если полученное ощущение достаточно сильное, чтобы привести к этому последнему результату).

Понятно, насколько было бы интересно уметь различать между работой ума, действующего по своей собственной инициативе и теми более-менее трудоёмкими разглагольствованиями, тканями, нити которых связаны с причинами часто находящимися вне нас. Но вне зависимости от того, что сон и, следовательно, сновидение, лишённое любого рода стеснений не может быть ничем иным, как мы показали, как чисто теоретическим построением, то было бы грубейшей ошибкой пытаться в качестве исходной точки взять ту, которую наиболее трудно определить.

Однако, эта линия рассуждений вывела нас на путь очень практичной классификации. Если мы просмотрим ряд наблюдений, относящихся к сновидениям, в которых ассоциации идей кажутся осуществляющимися естественно, если мы хорошо исследуем связь, которая могла бы существовать между идеями совершенно разного порядка, то мы увидим, я думаю, что связи этих ассоциаций можно будет разбить на две отличительные категории: одни происходят из закона, согласно которому некоторые воспоминания одновременно и последовательно накапливаются в нашей памяти (существует или нет между ними родство); другие принадлежат к бесчисленным семействам абстракций в самом широком смысле этого слова.

Не пытаясь объяснить, какими тайными законами устанавливаются эти сродства в хранилищах памяти, я просто покажу, как оно есть и это мне кажется таковым, и я приму эту предварительную классификацию для последующей разработки.

Переходы в сновидении, осуществляющиеся посредством ассоциаций идей, обязаны тому же закону, по которому и воспоминания располагаются хронологически в памяти.

«Мне снилось, что я сижу за столом со своей семьёй, но что у нас в гостях епископ нашей епархии и два мифологических божества, как мне кажется, Диана и Аполлон».

Это сновидение относиться к самым старым моим тетрадям, где я нахожу простое объяснение. А именно, несколькими днями ранее я был занят переводом одного отрывка из «Метаморфоз» Овидия, когда мне сказали сменить мой школьный пиджак, запачканный чернилами на более опрятную одежду, поскольку к нам на обед собирался прийти епископ нашей епархии.

II бодрствующей жизни, когда в поле моего внимания попадала одна турецкая трубка, висевшая на камине в доме у одного из моих родственников, она всегда ассоциировалась у меня с воспоминанием одного друга, убитого в Италии; и это исключительно потому, что я держал в руках эту трубку в тот день, когда неожиданно узнал из газеты, что этот человек был в числе убитых в Солферино.

Этих двух примеров уже было бы достаточно для того, чтобы определить порядок таких же простых фактов; но этот порядок фактов и есть тем, который должен предоставить нам способ вызывать и управлять нашими сновидениями, поэтому мне не кажется бесполезным уделить особое внимание его ясному изложению.

Заметим для начала, какое влияние имеют, в общем, на наши сновидения те тысячи событий, которые случаются в наших ежедневных занятиях, те предметы, на которых останавливаются наши глаза, те сцены, при которых мы присутствуем, та литература, которую мы читаем, одним словом, вся вереница воспоминаний, которые сопрягаются с привычными занятиями нашего ума. Если я размышляю, бодрствуя, об очаровательной картине Гюстава Буланже Тепидариум, если я часто рассматривал её фотографию в промежутки между ежедневными занятиями, которым была посвящена значительная часть моего времени, то я неизбежно достигал этого первого результата, а именно, что представления, присущие темам Тепидариум, с тех пор стали связанными с идеями, которые относились к темам моих занятий или моих исследований, ассоциативная связь, происходящая из хронологического порядка, следуя которому мои воспоминания были записаны в моей памяти. Таким образом, впоследствии может случиться, что если я возьму, предположим, в качестве предмета исследования некоторые изыскания о происхождении огнестрельного оружия, то один лишь вид аркебузы вызовет сразу же воспоминание одной из восхитительных купальщиц с картины Тепидариум, чего никогда не могло бы произойти по одним лишь законам аналогии. Что до второго результата, то он очевиден: если я думаю, в бодрственном состоянии, об одной из купальщиц с Тепидариум, это будет всего лишь простой мыслью, ещё более далёкой от реального видения картины, чем видение самой этой картины — от живой реальности; но, в сновидении, когда каждая мысль сопрягается с иллюзией более-менее живой реальности, купальщица, если я о ней подумаю, предстанет пред моим взором не менее реальной, на вид, чем эта старая аркебуза, лежащая на моём столе, и отныне её соседка в хранилище моих воспоминаний[113].

И медицине различают два вида воздействий на живой организм. Один, хотя и не действует прямо и мгновенно ни на какой конкретный орган, однако, со временем захватывает весь наш организм; его называют гигиеной или режимом. Другой же может привести к немедленным изменениями посредством действенных и прямых агентов; именно этот и называется собственно медикаментозным.

Итак, если мне позволят сравнить заботу о теле с заботой, которую можно оказывать уму, то я скажу так: кто хочет придать некоторое очарование своему сну и наполнить его приятными сновидениями, должен следовать гигиене или режиму, состоящему в постоянном внимании к наполнению своей памяти радостными впечатлениями, вплетёнными (и как следствие ассоциированными) в различные житейские занятия; как если бы это были великолепные статуэтки, рассеянные то тут, то там на полках библиотеки, где, например, невозможно было бы найти серьёзного Гиппократа, без того, чтобы одновременно в поле зрения не попал бы милый силуэт Гебы или Пандоры.

Что же касается активных «медикаментов» — средств немедленного вызывания в наших сновидениях приятных нам образов — то следующий текст покажет, как можно применить вышеизложенные психологические законы для достижения этой цели.

Размышляя о той тесной связи, которая устанавливается в нашей памяти между определёнными ощущениями и определёнными понятиями от них зависящими, как то: боль от укуса и представление о насекомом, крик петуха и представление об этой птице, запах дыма и представление огня и т. п., я часто размышлял, что это явление — такое постоянное и такое простое — основывается исключительно на законе ассоциаций, которые устанавливаются между одновременно получаемыми представлениями. Скулящая собака и конь, пускающийся вскачь от одного щелчка кнутом — события этого же закона. Эти размышления навели меня на мысль:

1) Если удастся искусственно создать такую же непосредственную и такую же постоянную связь между какими-нибудь ощущениями и какими-нибудь идеями (даже душевного порядка), то всякий раз, когда будет возникать одно из этих ощущений, автоматически будет вспоминаться и идея, ставшая сопряжённой с этим ощущением[114].

2) Поскольку предметы, о которых мы только думаем в сновидении, автоматически становятся предметами наших сновидений, то вызывание определённых ощущений у спящего человека, воздействуя на его органы, должно вызвать в его сновидении те предметы, понятия которых стали у него сопряжёнными с этими ощущениями.

Итак, исходя из этой гипотезы, я провёл следующий опыт, как раз перед тем как отправится в Виварэ, чтобы провести недели две в деревне с семьёй одного из моих друзей. Прежде чем отправится, я купил в парфюмерной лавке один пузырёк духов, который возможно был и не самым приятным, но, по крайней мере, с самым специфичным запахом. Я позаботился, чтобы не откупоривать этот флакон до того как доберусь в то место, где мне предстояло провести несколько недель; но всё время моего там пребывания, я постоянно пользовался его содержимым, которым был постоянно пропитан мой платок, и это несмотря на требования и жалобы, которые этот опыт не замедлил вызвать вокруг меня. Только в день отъезда этот флакон был герметично закрыт; много месяцев после этого он оставался на дне выдвижного ящика и, наконец, я его вручил моему слуге, который имел привычку рано вставать, и попросил его капнуть несколько капель этой ароматной жидкости на мою подушку каким-нибудь утром, когда он найдёт меня крепко спящим. Впрочем, я предоставил ему полную свободу выбора времени, дабы само ожидание этого эксперимента не повлияло бы на мои сновидения, занимая мой ум. Прошло восемь или десять дней; мои сновидения, записываемые каждое утро, не выдавали ни каких напоминаний о Виварэ. (К моему флакону ещё не прикасались.) Наконец, настала ночь, когда мне приснилось, что я нахожусь в крае, в котором я проживал в прошлом году. Предо мною нарисовались горы, усеянные огромными каштанами; одна базальтовая скала показалась мне так чётко вырезанной, что я смог бы нарисовать её в мельчайших деталях. Я встретил почтальона, который принёс мне письмо от моего отца. Это письмо повернуло мой ум в другую сторону, вызвав другие воспоминания и другие образы, и я уже был далеко от окрестностей Обены, когда я вернулся в реальный мир. То, что мои мысли задержались там не столь долго, не так уж и важно; важным моментом является то, что они меня туда привели. Итак, проснувшись, я убедился, что всё ещё вдыхаемый мною запах духов, которыми была увлажнена моя подушка этим утром во время моего сна, вызывал переживание, с которым он был сопряжён.

Итак, восприняв ощущение, отныне связанное в моей памяти с воспоминанием определённых других впечатлений, одновременно с ним полученных вначале, моё обоняние уже не могло распознать его, без того чтобы в то же время не вызвать сопряжённые с ним представления. Эти сопряжённые представления и составили сновидение, которое я, таким образом, намеренно вызвал, и этот самый эксперимент я повторял многократно с интервалом в многие месяцы, и неизбежно приходил к такому же результату.

Этот первый успех распалил во мне желание пойти дальше по той же дороге. Сначала я использовал различные другие духи, которые, в свою очередь, стали не менее эффективным инструментом воспоминания различных других представлений. Один из моих друзей, который со своей стороны последовал моим экспериментам, пришёл к таким же результатам. За редкими исключениями, успех был постоянен. И мне удалось выяснить, что восприимчивость притупляется лишь слишком частым употреблением — обстоятельство, впрочем, не являющееся чем-то особенным. Два вида использованных мною духов (один — девять раз, другой — десять на протяжении двух месяцев) перестали постоянно оказывать своё первичное действие. Также я заметил, что доведя число духов до семи или восьми, я стал в них путаться, что выразилось одним достаточно неожиданным явлением. Три из моих агентов [т. е. духов] в некотором роде объединили свои функции, т. е. эти три аромата стали вызывать лишь одну из трёх групп представлений, с которыми они первоначально и раздельно были сопряжены. Было ли это ошибкой памяти, или, скорее, ошибкой самих духов, в состав которых входил один и тот же общий ингредиент, действие которого на утомлённые органы обоняния стало главенствующим? Если это так, то всё сводиться к чистой физиологии, и я мог бы привести в подтверждение этой гипотезе один факт, аналогию которого легко понять. При сильном насморке, для курильщика все виды табака имеют один запах и, так сказать, вкус. Тонкая часть аромата, отличительное начало различных сортов табака, бессильна заставить себя почувствовать. Имеет место какое-то разложение запаха, и высвобожденная из массы элементов, совокупность которых образует для каждого табака его особый аромат, только сила никотина может оказать впечатление на притуплённые рецепторы носа и нёба. Итак, можно ли усмотреть здесь какую-то аналогию? Я задаю вопрос; я не утверждаю.

На некоторое время я оставил эксперименты со своими духами, а затем меня посетила мысль: а не приведёт ли смесь каких-либо обоих духов к смеси соответствующих воспоминаний. Итак, несколько капель того аромата, который напоминал мне о Виварэ, после моего распоряжения, было нанесено на мою подушку во время моего сна. В то же время было пролито несколько капель другой эссенции, которой я часто пропитывал свой платок во время моей работы в художественной мастерской г-на Д… Этот опыт, проведённый три раза, привёл к следующим результатам: первый раз мне приснилось, что я был в какой-то гористой местности, следя глазами за работой одного художника, который набрасывал на холст пейзаж. Очевидно, произошло соединение воспоминаний о Виварэ, с одной стороны, а с другой стороны, идеи рисования и художественных композиций соотносились к мастерской. Второй опыт закончился почти ничем. Один из моих старых друзей из той мастерской оказался вовлечённым в многочисленные эпизоды одного спутанного сновидения; но мне не удалось, признаюсь, достаточно ясно разобраться в операциях моего ума, чтобы извлечь из этого точные данные. Что до третьего опыта, то судите по рассказу моего сновидения, которое не оставило во мне ни малейшего сомнения в эффективности используемых мною средств напоминания.

Мне снилось, что я нахожусь в обеденном зале моего жилища в Виварэ, обедая с семьёй моего хозяина, объединённой с моей семьёй. Вдруг открылась дверь, и объявили г-на Д… — живописца, который был моим учителем. Он прибыл в сопровождении одной девушки, совершенно голой, в которой я узнал одну из самых красивых натурщиц, которая тогда работала в его мастерской. Г-н Д… рассказал, что карета, в которой они ехали с концерта, перевернулась, что они пришли просить приютить их, и т. п.; и сновидение осложнялось различными событиями, бесполезными приводить здесь, где нам требуется констатировать только одновременное воспоминание этих двух групп впечатлений — из Виварэ и из моей старой художественной мастерской — бывшими сопряжёнными с двумя моими обонятельными ощущениями.

Что касается тех второстепенных событий, которыми усложняются наши сновидения, я задержусь на этом на момент, чтобы обратить внимание на работу ума, связывающую то, что я назову первоидеями, посредством того, что я буду называть второидеями, или вспомогательными. В сочинении подобном этому, которое я пишу без иного намерения, кроме как пролить то тут, то там немного света, отступление от главной темы никогда не помешает, при условии, что оно уместно.

Признав, что стихийная работа воображения и памяти, или некоторые случайные обстоятельства могут одновременно вызывать много идей, ассоциированных различными связями, о которых мы только что говорили, и о которых нам ещё предстоит говорить, нужно ещё, чтобы ум взял на себя заботу по спайке их посредством звеньев — идей второго порядка, которые, к тому же, сами вызываются по закону сродства. В приведённом выше сновидении, одно воспоминание, вызванное внезапно ощущением моего обоняния, резко ввело образ г-на Д… и молодой натурщицы (сопряжённые друг с другом представления) в гущу сновидения, с которым эти два персонажа не имели никакой логической связи, поэтому инстинктивное чувство необходимости причины тотчас же заставило меня вообразить события, способные объяснить их вторжение.

Итак, первоидеями я называю здесь: 1) идеи обеденного зала с его обитателями (мои друзья из Виварэ); 2) идеи о г-не Д… и его спутницы (прямые воспоминания о мастерской). Второидеями здесь будут: введение новоприбывших слугой, история с перевернувшейся каретой и т. д. и т. п.

Причиною тех необычных чувств, которые человек испытывает в некоторых сновидениях, часто является сближение, осуществляемое вспомогательными идеями, первоидей, которые совершенно ничем не связаны между собою. Заметим, например, что появление этой обнажённой девушки в обеденном зале ничуть меня не удивило, и, как мне показалось, не больше шокировало и серьёзных членов семьи моего друга. Невероятные аномалии, объяснение которых вытекает сразу и из того, что было сказано, и из другой психологической особенности сна, не менее интересной, чтобы не упомянуть о ней, а именно, что образы, приходящие нам на ум в сновидении, редко когда производят другие впечатления, чем те, что мы испытывали тогда, когда они записывались в нашу память впервые. Эта девушка была составной частью воспоминания о художественной мастерской — места, где нагота натурщицы не вызывала удивления, я увидел её таковой, какой я видел её тогда, не удивляясь. Что до сближений, проистекающих из ситуации, я тоже им не удивляюсь. Человек в сновидении не сравнивает, не размышляет о природе своих впечатлений, кроме как когда он имеет чувство [=осознание] состояния, в котором он пребывает; или же, когда им достаточно сильно овладела какая-либо мысль, чтобы остановить на мгновенье эти образы. В противном случае, ум позволяет этим образам развиваться со скоростью мыслей, которыми они определяются, да и сами мысли следуют друг за другом тогда слишком быстро, чтобы хватило времени задуматься над ними. Вот почему давно умершие люди снятся нам и вовлекаются в наши самые недавние занятия, не вызывая у нас ни малейшего смущения, даже когда мы смутно чувствуем, что они больше не существуют.

Ещё реже ум задумывается над вторичными идеями, которые являются уже продуктом какого-то инстинктивного размышления. Также, разве не имеют они иногда характер тех банальностей, которые ускользают от нас в состоянии бодрствования во время праздного разговора.

Вторичные идеи, вместо того чтобы предлагать себя, как в предыдущем примере, простым и непосредственным способом, могут также создавать фантастические композиции, такие, с какими мы встречаемся в следующем сновидении:

«Мне снилось, что я нахожусь в своём рабочем кабинете, занятый расстановкой книг; одна из этих книг подвигла меня задуматься о книготорговце, который мне её продал; этот торговец напомнил мне о кардинальской шляпе, выставленной в магазине шляп, расположенном на углу от этой книжной лавки; эта шляпа напомнила мне, в свою очередь, переплёт одной прекрасной рукописи в руках кардинала Мазарини, которой я недавно восхищался. И вот мне сниться, что ко мне зашёл книготорговец с кардинальской шляпой на голове, и что он принёс мне ту самую рукопись, предлагая её купить за такую-то цену».

Здесь легко прослеживается ассоциативная связь между четырьмя первоидеями: 1) взятая мною книга; 2) продавшей мне её книготорговец; 3) кардинальская шляпа; 4) книга, на переплёте которой была изображена кардинальская шляпа. Образы книги, книготорговца, шляпы и рукописи имели, таким образом, все непосредственные основания, чтобы появится у меня в уме. Но мне также снилось, как стучат в мою дверь; как эта дверь открывается; я вижу кардинальскую шляпу на голове книготорговца; как этот торговец предлагает мне рукопись, и просит за неё, насколько я помню, две тысячи франков. — Вот идеи, которые я называю вторичными. Они относятся к идеям первичным, в некоторых сновидениях, почти как фактура рифмованного отрывка относится к рифмам, наложенным заранее.

Эта броская разница существует также и между теми первичными и вторичными идеями, когда первые могут быть вызваны стихийными или искусственными физическими причинами, такими как звук, прикосновение, запах, и также действием воли, тогда как другие всегда являются продуктом инстинктивной деятельности нашего ума.

Раз уж я сделал такое большое отступление по поводу некоторых составных элементов сновидений, которое очень полезно знать, если мы хотим попытаться проследить за рациональной цепью идей, я не могу его закончить, чтобы не упомянуть ещё об одной причудливой иллюзии ума, которая создаётся при обстоятельствах, точно аналогичных тем, примеры которых нам предоставляют последние упомянутые мною сновидения; т. е. когда имеется внезапное введение в гущу какого-то сновидения нового элемента, предоставленного какой-то случайной причиной, как то духи, пролитые на мою подушку во время моего сна.

В момент, когда быстрое и неожиданное вмешательство этих духов заставило меня внезапно увидеть себя во сне в горной стране в сопровождении художников и друзей, мой ум был занят каким-то совершенно другим сновидением, ход которого неизбежно подвергся более-менее полному изменению; и всякий раз, когда подобное событие будет иметь место, определённо, произойдёт то же самое. Итак, хорошо поразмыслив, мы заключаем: если внезапно вызванные идеи могли бы слиться с текущим сновидением, то ум не замедлил бы осуществить это слияние (хорошо или плохо); если же это слияние оказывается слишком трудным и, прежде всего, если это новое ощущение внедряется в бессюжетное сновидение, то будет иметь место внезапное изменение картины, стирание всего предшествующего, и освобождение места новому кругу идей. Наконец, если, благодаря своей живости или своему характеру, это внезапно воспринятое ощущение требует для поддержки первичной идеи, которую оно порождает, целую вереницу вторичных идей, то мы увидим как в уме осуществляется какой-то вид ретроспективных иллюзий, в результате которых нам снится последовательность определённых образов и событий в логическом порядке их возникновения, тогда как наше воображение, наоборот, будет вызывать их в обратном порядке их естественного хода, восходя от конца к началу, подобно тому, когда бегло просматривают какую-то книгу, начиная с последней главы и заканчивая введением[115].

Поясним это примером: меня укусил комар, и мне приснилось, что я сражаюсь на дуэли и мне пронзили шпагой руку. Но мне не приснилось, что я получил этот удар шпагой ни с того ни с сего, т. е. без определённого рода приготовлений. Итак, всё началось со ссоры; мне нанесли какое-то оскорбление, или же это я сам кого-то спровоцировал. Вмешались друзья; была предложена и принята дуэль; были оговорены условия и исполнены все приготовления. Наконец, скрестились шпаги, и только после всех этих предварительных событий, я почувствовал, как острое лезвие пронзает мне руку. Однако, очевидно, что прямая и непосредственная причина этого сновидения — укус комара — сообщила мне идею получения удара шпагой тотчас же, через аналогию ощущений и без какого-либо перехода. Та ссора, сбежавшиеся друзья, подготовка к схватке, которые, как мне казалось, приснились сначала, являются, таким образом, ничем иным, как вторичными идеями, следствиями идеи первичной, которые не могли существовать до того, как первоидея, за которой они последовали, сама возникла от непредвиденного случая.

Так что же всё-таки произошло в моём уме?

Как только внезапно была вызвана первичная идея удара шпагой, я немедленно, посредством цепи вторичных идей, представил себе различные обстоятельства, которые могли бы привести меня к получению такового. Сначала я увидел в руке шпагу; затем я подумал о секундантах, которые должны были у меня быть, затем о происшествии, которое могло бы привести к этой схватке, и т. д. и т. п. И всё это, что я себе так представлял, восходя ходом идей к их источнику, последовательно рисовалось перед глазами моего ума со скоростью мысли (т. е. почти мгновенно), я оказался игрушкой иллюзии, которая не могла быть не без какой-то аналогии с теми оптическими постановками, когда глаз, обманутый сочетаниями, находящимися за пределами обычных законов зрения, видит на переднем плане объекты, в действительности находящиеся в глубине картины; я представил себе, что увидел во сне все эти вещи в логическом порядке их следования, тогда как самая удалённая от развязки идея была, в отличие от той, что приснилась мне последней, той, что возникла в момент самого пробуждения, когда эта развязка внезапно меня разбудила.

Сновидения, в которых снится прохождение через какие-то мучительные испытания почти всегда сопровождаются подлинным чувством страдания, как также и те, которые носят чувственный характер, не возникают без того, чтобы мы не испытывали ощущений, связанных с их бурными образами. Это согласие между причиной и следствием имеет место в совершенно различных условиях. То это мысль, которая предшествует ощущению. То это ощущение, предшествующее мысли. То это образы представляются уму сновидца, вызванные естественным ходом его идей и оживлённых иллюзией сновидения, и заставляют его сновидеть, что он действительно испытывает ощущения, находящиеся в связи с теми, которые он представляет. То ощущение, порождающее идею причины, которая могла бы к нему привести; в этом случае и возникает то явление ретроспективной иллюзии, которое я только что описал.

Конечно, не всегда легко установить, к какому из этих двух источников следует отнести мучительное или страстное сновидение. Род сновидений, которые Гораций не боялся воспевать в своём путешествии в Брундизий, являются очень характерными примерами той двойной инициативы, попеременно осуществляемой ощущением над идеей или идеей над ощущением.

Условия относительной изоляции, тепло мягкой постели, влияние плотного ужина, прикосновения или раздражающие запахи, одним словом, материальные причины возбуждают в нашем организме (когда мы сновидим) ощущения, связанные с эмоциями того класса, о котором идёт речь. К этому приводит автоматическая работа порождающих функций; она разрабатывается тихо, ни изменяя, ни прерывая сначала ход существующего сновидения. Настаёт момент, однако, когда сила нервного позыва становится такой, что ум больше не может оставаться чуждым тому, что происходит в теле человека. Именно тогда он начинает сразу же представлять себе видения, которые находятся в связи с так сильно переживаемыми ощущениями; именно тогда возникает явление ретроспекции. В таких случаях попытайтесь схватить цепь ваших идей, восходя от последней иллюзии, которая у вас была, до тех, которые, кажется, её подготовили, и вы очень скоро найдёте решение непрерывности, критерия этих видов сновидений.

Например, мне снится, что я играю в бильярд в деревне с одним из своих соседей. Я сосредотачиваю всё своё внимание на трудном карамболе, но через мгновенье, скрытые и стихийные движения моего организма спровоцировали появление какого-то образа, связанного с их позывами, и внезапно передо мною появляется одна молодая и очаровательная женщина, которая сводит сновидение с бильярдом на нет и вызывает скорое пробуждение. Едва проснувшись, я обращаюсь к моим воспоминаниям. Я ещё вижу эту молодую женщину в её наряде, в спальне помпезного стиля. Кажется, я вспоминаю, что перед тем как попасть в эту комнату, я прошёл через несколько безлюдных комнат в таком же стиле и в таком же богатом убранстве; до этого я обманул бдительность одного старого швейцара-негра, дремавшего возле какой-то урны античной формы; ещё до этого я был на небольшой безлюдной улице; но здесь моя память полностью изменила мне: я не мог объяснить себе, как я попал на эту улицу, что было раньше. Раньше был только бильярдный зал и жаркая партия с моим соседом. Именно здесь имеется разрыв. Начинание последнего сновидения всецело принадлежит тому стихийному ощущению, тогда как его кажущийся ход — области ретроспекции.

Мри других обстоятельствах, наоборот, никаких предрасположенностей к сновидениям этого сорта не встречается. Одно только воображение должно будет в свою очередь вызвать игру органов шестого чувства [воображения], если бы они вышли из своего покоя.

Возьмём один из пятнадцати примеров:

Я проснулся под впечатлением сновидения, полностью аналогичного предыдущему своей развязкой. Я так же пытаюсь пройтись по цепочке идей, которые последовательно занимали мой ум. Сначала я вспоминаю, что до того как я приблизился к возникшей миловидной женской фигуре, я, кажется, увидел её среди скопления нарядных людей, в саду, где танцевали. Я восхожу дальше: я вспоминаю, как ехал по железной дороге с одним из своих друзей на бал, проходящий под открытым небом; как один незнакомец, сидящий возле меня, противоречил нам всю дорогу, убеждая нас, что мы ошиблись днём недели; как перед этим у меня был спор, из-за какого пустяка я не знаю, с одним железнодорожником; и множество мелких обстоятельств, предшествовавших нашему вхождению в вагон, также всплыли у меня в памяти. Я мог бы зайти ещё и дальше (у меня имеется пятнадцать наблюдений сновидений такого же рода, когда нить ассоциаций идей тянется так же долго); но идти дальше нет никакой необходимости; достаточно констатировать, что ассоциации идей вполне естественно и без перерыва ведут мой сновидящий ум к тому чувственному эпизоду, чтобы имелось очень веское предположение, что, с этих пор, приоритет принадлежит идее ощущения[116].

Я сказал очень веское предположение, а не уверенность, потому что абсолютная уверенность всегда является чем-то уж очень деликатным в такого рода материях, а также и потому, что может так случиться, что некоторые физические предрасположенности, не будучи достаточно сильными для того, чтобы непосредственно определить какой-либо страстный кризис в организме, тем не менее, возымеют достаточно власти над всей машиной человека в целом, чтобы повлиять на ассоциации наших идей и, следовательно, на те картины наших сновидений, которые поражают воображение.

Но каковы бы ни были эти суждения, достаточно второстепенного практического интереса, два частных класса сверхчувственных сновидений остаются в наличии: 1) сновидения, когда ум внезапно подвергается иллюзии, вызванной стихийной работой какого-либо органа; 2) сновидения, когда ум сам пускается в какой-то порядок идей, которые затем вызывают органические движения. С чисто физиологической точки зрения, это различие кажется мне уже любопытным, чтобы указать на него. С точки же зрения патологической, оно, как мне представляется, имеет весьма реальную важность. Вообще-то, ввиду слишком частого повторения некоторых сновидений, если удаётся установить, что их причина целиком в организме, медицина будет обвинённой, что ей главным образом надлежит это лечить. Если же, наоборот, доказано, что это воображение постоянно берёт инициативу, обретает привычку знать в сновидении, что сновидим, определённо станет надёжнейшим средством для избегания таких неприятных событий сна.

Тот, кто видит сны с сознанием своего состояния всегда может направлять, обуздывать или изменять ход слишком распутных идей. Даже в случае чувственной неожиданности, он, быстрым усилием воли, сумеет овладеть собой и сразу же подавить непроизвольное движение, о котором предупредит какое-нибудь мгновенное откровение.

Удивительным остаётся то, что Моро (де ла Сарт) и ему подобные писатели, которые указали на прямое и немедленное действие, оказываемое на наши сновидения различными случайными физическими причинами, примеров которых они приводят во множестве, даже не заметили, до какой степени цитируемые ими факты опровергают с самого начала все законы логики и требуют быть объяснёнными.

Я возвращаюсь к своим экспериментам над различными средствами воздействия на сновидения. Я уже сказал о том чего добился с помощью различных духов, вызывая определённые ассоциации идей. Эффективность этих духов — моих первых агентов — кажется стала ухудшаться по мере их повторного использования, так что я подумал поискать средств в чувстве слуха, как я их уже нашёл в чувстве обоняния.

И то время я много крутился в светском обществе. Был сезон балов, и их было предостаточно. Виденное мною общество было достаточно однородным; в него входило несколько молодых женщин, с которыми я танцевал почти каждый вечер. С другой стороны, я был в хороших отношениях с одним дирижёром одного популярного оркестра, которого, кажется, ни одна устроительница бала не могла пропустить. Я решил воспользоваться этими обстоятельствами, и вот какой новый эксперимент я задумал. Выбрав заранее двух дам, видеть во сне которых доставило бы мне особое удовольствие, и два вальса, музыка которых носила яркий оригинальный характер, я договорился с дирижёром оркестра (который, впрочем, совершенно не подозревал о моих намерениях), чтобы тот неизменно играл один или другой из этих двух вальсов, и каждый раз я должен был танцевать с одной или другой из этих двух дам, с каждой из которых я с этих пор специально соотносил одну из этих двух музыкальных композиций. Затем я направился в переулок Кольбер, где, как я знал, находится магазин музыкальных шкатулок, и попросил одну, которая могла играть оба этих вальса. Таким образом, моя память получала те впечатления, которые я ей приготовил. Вальсы одной популярной танцовщицы объявлялись немного заранее, и я всегда давал свои указания оркестру в удобную минуту, и я получал двойной результат: постоянно танцевать один и тот же вальс с одной и той же дамой и никогда не танцевать этот же вальс с другой женщиной. Я так настаиваю на этом моменте, потому что это было необходимо для успеха моего предприятия. Неизменные совпадения, которые я создавал, не могли остаться не замеченными теми, кто невольно участвовали в моих экспериментах; но я был настроен решительно продолжать, и ничто не могло меня остановить.

Сезон балов подошёл к концу, моя память была достаточно подготовленной и в моём распоряжении была музыкальная шкатулка, ещё я купил один будильник, традиционный звонок которого я убрал, а его механизм приспособил так, чтобы он запускал эту музыкальную шкатулку во время, выставленное на его циферблате. В тот же вечер я выбрал одну из двух мелодий, установил стрелку этого прибора на утренний час, подходящий к задуманному эксперименту; затем, я положил так настроенный прибор в соседнем с моей спальней кабинете, и лёг спать в обычный для меня час. Чтобы быть искренним, должен признаться, что в эту первую ночь я не добился никакого успеха. Но не трудно было догадаться, что это было связано с моею оказавшейся пагубной предосторожностью, а именно: что я запер дверь, соединявшую мой кабинет и мою спальню[117](боясь пробудиться от слишком сильного звука), так как, начиная с завтрашнего дня, когда я возобновил эксперимент и до совсем недавнего времени, когда я его снова повторил, эта музыка всегда вызывала в моих сновидениях соответствующее воспоминание, и как следствие, соответствующий мыслеобраз, безотказной формулой вызывания которого она стала.

Следует заметить, что именно воспоминание человека, а не общей картины, было сопряжено в моей памяти с восприятием музыкального мотива. Совсем не обязательно на балу, ни даже в бальном костюме, я видел эту даму, вызванную этой мелодией; всякий раз новые второстепенные идеи заставляли её войти в мир моих сновидений, в гущу самых разнообразных событий.

Вторая мелодия моей музыкальной шкатулки производила не меньший эффект, чем первая. Я использовала её подряд аж до восьми раз. После чего, я впадал в путаницу, подобную той, к которой привело увеличение числа ароматов. И точно так же я был вынужден остановиться, ещё раз признав, что всё, что связано с человеческим организмом, ограничено по сути. Но если обоняние и слух являются двумя чувствами, которые наилучшим образом могут исполнять функции наблюдателей в такого рода экспериментах, то посредством других чувств можно получить не меньшие результаты. Когда процедура уяснена, каждый сможет видоизменить её, исходя из своих склонностей и своей фантазии. Приведу ещё два заключительных факта, из шестидесяти трёх мною записанных. Один относится к чувству осязания; другой касается чувства вкуса.

«Я легко поранил себя в большой палец правой руки, что мне сильно мешало писать; давление пера приводило к настоящей боли. Два или три раза, во время сна я клал свою руку таким образом, что мой палец чувствовал боль и я просыпался. Каждый раз я признавал, что мне снилось, как я сижу за своим столом с пером в руке».

Другой вспоминаемый пример, которым я обязан своему чувству вкуса, оказался одним из тех, которые также доказали мне, что воображение умеет в наших сновидениях преобразовывать в кажущуюся [трёхмерную] реальность воспоминания какой-либо картины, статуи, или даже простого рисунка. Я думал, что какой-нибудь красочный отрывок, выбранный среди трудов некоторых великих поэтов и богатый на соблазнительные образы, будет тем, который подойдёт наилучше для решающего эксперимента. Все эти условия, которых я искал, показались мне объединёнными вот в этом замечательном отрывке из Метаморфоз Овидия:

Я читал и перечитывал этот очаровательный отрывок, и вместе с одним художником из среды моих друзей, который, так же как и я, ценил все его нюансы, я попытался набросать на холсте композицию, которая отвечала бы тому, на что он нас вдохновлял. Во всё время этой работы я позаботился о том, чтобы держать у себя во рту небольшой кусок корня ириса, который я до сих пор никогда не пробовал на вкус. Дальше можно догадаться; поскольку я использовал в точности те же процедуры, о которых уже рассказывал; т. е. во время сна и без предупреждения заранее о ночи, когда этот эксперимент произойдёт, частью выше указанной специи было проведено между моими губами.

Итак, вот дословная выдержка из моего журнала — пересказ имевшего место сновидения:

«…Мне снилось, что я был в фойе Французского Театра в вечер генеральной репетиции. Там я встретил мадмуазель Августину Броан, которая объяснила мне, что они репетируют новую пьесу, автором которой был г-н Жюль L… (имя моего друга-художника), и что пьеса эта называлась Астарбе[118]. Роль Астарбе должна была играть мадмуазель X…, тогда как на D… была возложена роль Телемаха, а В… должен был играть роль туринского капитана. Как только она мне это сказала, я увидел, как в фойе входит мадмуазель X… в костюме, который настолько трудно было бы принять комитетом театра, насколько он был соблазнительным. Этот костюм состоял из розового муслинового шарфа, усеянного маленькими золотыми цветками с янтарным и жемчужным ожерельем, на котором висели цветные камешки. Браслеты античной формы окольцовывали её руки, а её бёдра украшала тонкая повязка. На её пальцах сверкали сапфиры. Её красота была поистине совершенной и в её белокурых волосах, как мне показалось, я увидел отблеск солнца. «Как поживаете?» — спросила она, приближаясь ко мне..».

Продолжение этого сновидение здесь не представляет интереса; но этот отрывок заслуживает того, чтобы его проанализировать. Разве не очевидно, что вкус ириса внезапно вызвал в моём уме идеи, которые я сделал с ним сопряжёнными, и образ статуи Пигмалиона, такой какой мы её представили себе и зарисовали, мгновенно родился и ожил пред очами моего ума? Г олова этой статуи, как мы её нарисовали, имела некоторое сходство с мадмуазель X… Отсюда эта ассоциация идей, которая подвигла меня увидеть во сне эту самую мадмуазель X…, и которая совершенно естественно привела меня в фойе Французского Театра. Но возможно ли видеть во сне Французский Театр без того, чтобы не возникла мысль об Августине Броан? Поэтому я подумал об этой выдающейся артистке; и тотчас же я её увидел, и она стала видимым переводом моих собственных идей. Итак, эти идеи, по какому пути они пошли? Идея Пигмалиона, уже возникшая, повлекла за собой воспоминания того знаменитого романа Фенелона, который предоставлял мне материал более чем одной латинской темы в моём детстве. Затем в моей памяти всплыли Астарбе, Телемах, Адраст и благодаря вторичным идеям, механизм которых я изложил выше, я сделал из них персонажей трагедии, роли которой я сразу же распределил между актёрами театра, в который я был перенесён. О статуи Пигмалиона вопросов больше нет, так как эпизод романа-поэмы, в который я себя перенёс, совсем не упомянут; но речь идёт об этой Астарбе, хозяйке Пигмалиона, исключительно красивой. Итак, мадмуазель X… стала Астарбе, полностью оставаясь тождественной с мыслеобразом, вызванным кусочком ириса, который в одночасье является и источником и основанием сновидения, который, так сказать, оторвался от холста, на котором мы его нарисовали, и который наконец появился весь украшен дарами, которыми она обязана римскому поэту:

Нет сомнений, что солнечный луч был там как след своего небесного источника; и что до того осложнения, что мой товарищ из художественной мастерской оказался автором пьесы, в которой должна была фигурировать эта ослепительная актриса — это дополнительное обстоятельство, которое легко объясняется ассоциацией идей.

Тот, кто соизволил следовать с некоторым вниманием за только что проделанным анализом, сможет увидеть в этом сновидении ещё и явление ретроспекции, объяснённое выше. Идея статуи Пигмалиона необходимо возникла первой. Её отождествление с мадмуазель X… произошло только во втором порядке; и если мне затем приснилась Августина Броан, то только потому, что идея о мадмуазель X… привела меня уже в фойе Французской Комедии. Однако, я представил себе эти идеи в их логическом порядке, т. е. в обратной последовательности к той, в которой я их на самом деле воспринял.

Из того что было сказано, и из того, что каждый волен провести сам подходящий эксперимент, можно заключить, я думаю, что искусственно связывая определённые идеи с определёнными ощущениями можно воспользоваться этим искусственным сопряжением, чтобы ввести в сновидения элементы, которые будут подготовлены нами самими. Только не надо упускать из виду то, что есть два существенных условия, необходимые для того, чтобы эти средства воспоминания были эффективными: первое — выбирать новое для себя ощущение; второе — никогда не вызывать его вне желаемых обстоятельств, что может нейтрализовать его силу.

Наконец, из этих наблюдений можно извлечь одно замечание, которое, хотя уже и было приведено, тем не менее, будет не бесполезно напомнить. В последнем приведённом сновидении, в ему предшествующем и во многих других ум оказывается вдруг приведённым к какой-то идее через посредство какого-то ощущения и это при том, что это ощущение, кажется, не оказывает на неё прямого воздействия, поскольку о нём не остаётся никакого воспоминания. Поясняю: рана на моём большом пальце случайно была задета во время моего сна. Это привело к сновидению, в котором мне снилось, что я был погружён в занятие, связанное с этим страданием; но сама боль в моём сновидении не была представлена никаким прямым восприятием. Вкус пряного корня вызвал сказочный образ; но лишь проснувшись, моё нёбо прямо засвидетельствовало мне присутствие маленького кусочка ириса в моём рту. Какое-либо физическое ощущение, которое слишком слабо, чтобы заявить о себе прямо, может, однако, оказывать воздействие на ход наших идей и, таким образом, проявляться.

К каким последствиям, повторим мы, должен этот факт привести в практической физиологии, в медицине и, в особенности, в вопросах предчувствия!

О переходах, осуществляющихся в сновидении посредством абстракций, построенных умом.

Лот ещё одна тема, которая могла бы занять место в главе о воображении и памяти, если не заслужила бы, по причине своей относительной важности, быть исследованной отдельно.

С первого же параграфа этого труда я говорил об абстрагированиях, и влиянии этих операций ума на ход и ткань сновидений. Прежде чем погрузиться в аналитические подробности, которые предполагает этот вопрос, я считаю не бесполезным изложить кое-какие новые соображения, которые смогут прояснить те наблюдения, которые я успешно провёл.

Для начала, остановимся на смысле, который мы вкладываем в этот термин — абстрагирование.

Наделённый пятью различными орудиями для восприятия предметов, которые попадают в сферу действия его чувств, человек может естественно составлять из каждой вещи более-менее сложную идею, в зависимости от одной, или многих, или даже всех средств восприятия, участвующих в её образовании. Когда человек воспринимает звезду, то чувственное понятие, которое он получает о ней, очевидно, является простым понятием, так как здесь участвует одно только зрение. Когда он держит в своих руках апельсин, который он сжимает, подносит к своему носу, затем к губам, то он с этого момента получает об этом предмете идею намного сложнее, чем он мог бы получить, поскольку при этом были задействованы все его орудия восприятия. Означает ли это, что все свойства тела мы будем знать в совершенстве только тогда, когда это тело будет подвергнуто исследованию нашими пятью чувствами? Конечно же нет. Предметы, которые мы знаем в пяти отношениях, по числу наших чувств, должно быть, вероятно, воспринимаемо бесчисленным множеством способов, совокупность которых составило бы это абсолютное знание вещей, которое принадлежит одному только творцу. Так, на какой-нибудь планете могут существовать существа, наделённые сенсорными аппаратами настолько отличными от наших, что способ, каким одна и та же вещь будет восприниматься ими или нами, не будет иметь ничего общего. Но если мы совсем не можем представить себе понятия, которые происходят от работы органа чувств, совершенно отличными от всего того, чем мы обладаем, то нам легко по крайней мере рассматривать отдельно простые идеи, которые происходят для нас от частного действия каждого из наших чувств, в общей идее, которую мы извлекаем из каждого предмета. Если взять, например, тот апельсин, о котором я только что говорил, то я могу рассмотреть отдельно идею его формы или его цвета, идею его консистенции или его запаха, и, будучи так рассмотрены, эти идеи становятся тем самым абстракциями.

Зрение и осязание дадут место, впрочем, многим различным абстракциям в огромном числе случаев, так же как и определённые абстракции будут участвовать как-то в этих двух объединённых чувствах, свидетельствуя сферическую форму апельсина.

То, что имеет место на физическом плане в отношении чувственных представлений, создаётся на плане душевном, если не по тождественным процедурам, то по крайней мере аналогичным способом, в том что касается добрых или плохих качеств, которые мы сохраняем отдельно.

Наконец, абстракция сможет соотносить с какой-то деталью, которую ум отделит от всего комплекса, к которому она принадлежит, кольцо ключа, например, ручка двери, фонарь кареты, штемпель буквы и т. п.

Абстракции образуют самые обычные связи наших представлений, как в состоянии бодрствования, так и в состоянии сновидения; эта огромная разница существует всегда между их воздействием на представления бодрствующего человека или на представления спящего, что у первого осуществляется простая последовательность представлений — ум переходит от одной темы к другой, ничего не смешивая ни спутывая — тогда как под воздействием сна и благодаря непосредственному появлению образов, сопряжённых с каждой мыслью, часто осуществляется настоящее сплавление или смешение между двумя представлениями, которые сближает данная абстракция; откуда происходят эти бессвязные и эти чудовищные и такие разнообразные сновидения, несколько примеров которых мы сейчас рассмотрим и попытаемся проанализировать.

Абстракции качеств чувственного порядка.

Зрение — главное из наших чувств. Подавляющее большинство наших запоминаний вошли в нашу память через глаза; так что будет вполне естественно, что абстрагирование видимых объектов ум будет делать наиболее часто.

Не будем забывать о той способности, которую мы должны признать за воображением, а именно, способности видоизменять определённым образом отпечатки в памяти; тогда мы сможем понять следующие сновидения:

«Мне снилось, что меня хочет укусить маленькая бешеная собачка, которая затаилась передо мною в форме калачика. Я наступил ногой ей на голову, а затем я её катал под своими ногами; абстракция её формы заставила меня увидеть во сне настоящий калачик; это абстрактное представление калачика привело меня к тому, что я увидел, что катаемый мною предмет не что иное, как большая флейта, и тогда, вместо визга собаки, я услышал под своими ногами звуки музыки, что меня заставило увидеть тотчас же, что я присутствую на деревенском празднике, живая картина которого не замедлила появиться».

Ничего более бессвязного, на первый взгляд в этой серии образов; ничего более логического, как только поняты связи между этими представлениями.

Следующие переходы кажутся мне не менее лёгкими в объяснении:

«Мне снилось, что я выхожу из квартиры одного друга, который проживает очень высоко, и мрачная и витая лестница поистине напоминает колодец. Все сравнения основаны на абстракции одного общего качества. Сравнение, осуществляемое у меня в уме, этой лестницы с колодцем заставило меня сразу же увидеть во сне, что я спускаюсь в колодец. Достигнув дна и увидев прозрачную воду, я забыл о маршруте, которым я сюда попал. Над моей головой сияло небо. Мне снилась школа плавания».

Одно сновидение[119], которое я уже приводил в связи с другим кругом идей, найдёт совершенно естественно здесь своё место, так что я не буду его повторять; это о той молодой даме, которой снилось, как подают на стол в качестве жаркого одного жирного её знакомого, и которая не испытала ни удивления ни отвращения, когда ей предложили кусок. Для меня нет сомнений, что сначала ей должно было бы присниться, как ей подают индюка или какую-нибудь другую жирную птицу. Тогда, обозревая эту тучность, она сделала абстракцию этого качества, затем она соотнесла её с тем самым жирным человеком, образ которого тут же заместил образ птицы.

Чувство схожести проистекает из абстракции внешних форм. Одному моему другу приснилось, как он с любовью прижимает к своей груди одну девушку. Вскоре он с ужасом стряхнул сон, как только понял, что обнимает мальчика. Проснувшись, он начал рыться в своей памяти и вспомнил, что уже замечал в реальной жизни большую схожесть между двумя людьми, воспоминание о которых возникло у него в сновидении, и замена которых сразу же осуществилась.

Статуя, которая нам снится, может стать живым человеком благодаря той же игре памяти; или же человек, с которым мы беседуем, превращается в статую, если его поза или его вид напомнит нам какое-то изваяние, образ которого пребывает в нашей памяти.

Очень яркая луна легко приводит, как переход по подобию, к идее дня и солнца.

Говоря о постепенных преобразованиях, которые может осуществлять воображение, я привёл один художественный вымысел Грандвилля, который нарисовал серию абрисов, начиная с абриса одной танцовщицы и заканчивая абрисом катушки [для ниток]. Кажется, это было вспоминанием какого-то сновидения. Одно такое я нахожу в своих тетрадях, где встречается такая же цепочка мыслеобразов:

«Я пытался что-то вспомнить, что-то, о чем я только что думал, и об ускользании чего из моей памяти я сожалел. Это что-то, кажется, было квадратной формы, по крайней мере эта простая абстракция пребывала у меня в уме. Тогда я увидел, как передо мною пробегает с чрезвычайной скоростью весь ряд небольших предметов более-менее квадратной формы, как то: пресс-папье, фаянсовая плитка, игральные карты, пачка конвертов, коробка спичек и т. д. вплоть до появления предмета, которым, наконец, оказался маленький портрет, который я был должен вставить в раму. Проснувшись, я спрашиваю себя, не даёт ли нам это практическое наблюдение ключ к тому способу, каким обычно действует память, когда мы её напрягаем, чтобы извлечь из неё определённые воспоминания, которые оставили в ней лишь слабый след своего пребывания в нашем уме».

Впрочем, совсем не обязательно преследовать какое-то воспоминание, чтобы этот сорт видений произошёл в сновидении; достаточно чтобы ум был в один из таких моментов заторможенности достаточно обычным во время сна, когда, не заботясь о каком бы то ни было углублении в вещи, он довольствовался бы поверхностным обозрением. Вот почему плотная толпа, чьи головы обращены на какое-то зрелище, преобразуются, например, в ромашковое поле, затем в большую мозаику, равномерно усеянную медальонами.

К чувству зрения или же к чувству слуха мы относим абстракции, основанные на подобии слов. Из этого предложения может возникнуть серьёзный философский вопрос, если я попытаюсь это исследовать с точки зрения влияния, какое оказывают буквы письма и звуки речи на движение идей; но у меня нет намерения заходить так далеко. Схожесть ли графических знаков, или схожесть созвучий оказывает воздействие на ум и благоприятствует установлению ассоциаций — я здесь рассматриваю только феномен такого сорта, какой я анализирую, и я согласен с Мори в том, что касается констатации, что очень часто наши сновидения обязаны ей частью своих быстрых видоизменений.

«Мне снилась комета; выражение хвост кометы всплыл из моей памяти, и я увидел звезду с самым настоящим хвостом»[120].

«Мри мне позвали горничную, по имени Розали. Мой ум придумал отвратительный и безвкусный каламбур: Я увидел, в сновидении, постель [lit, произносится как ли] с навесом, шторы и одеяло которой были усеяны розами».

«Я восхищался одной рукописью, написанной великолепным почерком. Я сказал себе, что это прекрасная рука [на фр. эта идиома означает хороший почерк], и как бы это ни было нелепо, но мне приснилось, что текст был начертан на отрезанной и вновь пришитой прекрасной руке».

«Мне снилось, что я в Тулери. Я заметил одну соблазнительную девушку, к которой я почувствовал такое сильное влечение, свойственное сновидениям, и в которой я встретил согласие вполне естественных чувств, поскольку говорить её и действовать заставляло одно моё воображение. Я спросил её, как её зовут. Сильвия, — ответила она мне. Я не знаю по какой ассоциации всплыло это имя, но едва только оно прозвучало, как я оказался в густом лесу, и что сама девушка превратилась в небесную голубую птичку, сидящую на моём плече, не далеко от моего уха и также около моих губ»[121].

Причиной всей этой метаморфозы явилось слово Сильвия, но простых этих наблюдений ещё не достаточно. Ещё нужно заметить в этих примерах, как и в последующих, следующие два уже упоминаемых факта, но которые не помешает напоминать всякий раз, когда о них напоминает новый пример. А именно:

1) Для того чтобы ткань сновидения была действительно непрерывной совсем не обязательно, чтобы она была логически последовательной; другими словами, можно резко переходить от одной картины к другой, совершенно отличной, благодаря прямой связи идей, какими бы нелогичными они ни казались; и, как следствие, видимая прерывистость в видениях, составляющих сновидение совсем не доказывает, что имеется настоящее прерывание в их развёртывании.

2) Что ум никогда не удивляется, когда осуществляются переходы в силу ассоциаций этого рода, хотя бы, сквозь эти быстрые изменения, проходила главная идея, которая им владеет и которую он приспосабливает к самым нелогичным обстоятельствам.

В последнем из рассказанных сновидений, главная идея — идея девушки — произвела на меня сильное впечатление, так что воодушевление, которое она породила во мне не могло стереться так же быстро как и простые видения. Поэтому я продолжал с нею разговаривать, что я делал с крайней осторожностью, боясь, что она испугается и улетит. Я даже её поблагодарил за такое изменение вида, что позволило нам пребывать дольше вместе без возбуждения неуместного влечения. И когда клюв этой птички проскользнул между моими губами, я убедился в той огромной роли, которую играет воображение в наших радостях, ибо я так ощутил этот страстный поцелуй, как в реальности.

Вкусовые воспоминания, равно как осязательные и обонятельные могут иногда сочетаться со зрительными и приводить, тем самым, к сложным представлениям, которыми управляет абстракция. Так, мне снится, что я держу фрукт; я подношу его к губам; но у него нет вкуса, и я чувствую, что его плоть жилистая и сухая; я мысленно сравниваю его с комком морских водорослей. Происходит переход — я верчу в своих руках комок морских водорослей.

Такие примеры можно умножать без конца.

Абстракции чисто абстрактного порядка.

Независимо от чисто душевных идей, таких как благородство, жалость, смелость, страх и т. п., и чисто умственных, таких как идеи величины, малости, неравенства и т. п., ум образованного человека имеет дело ещё с огромным числом идей более-менее сложных, проистекающих из условий социального положения, как то: верования, традиции, символы и т. п. Все эти идеи могут дать место таким абстракциям, которые в противоположность абстракциям качеств чувственного порядка, я буду называть абстракциями чисто абстрактного порядка.

Если мне снится портрет святого Петра, например, и если мой ум берётся абстрактно рассматривать религиозность сюжета, это может привести к тому, что я перенесу эту идею на какого-то набожного человека из среды моих знакомых, о ком лишь одна эта абстракция заставит меня подумать.

Я произвольно помещу в этот класс абстрагирования одну очень частую в сновидении операцию ума, благодаря которой мы переносимся в ситуацию, которую мы сначала видели вне себя. Так, мне сниться ссора между двумя людьми. Я занимаю сторону одного из них; я думаю, что сказать, если бы я был на его месте; и почти в тот же миг я говорю от себя, ибо я заместил личность того, чью сторону я принял, и из зрителя — я стал актёром.

Я присутствую, в сновидении, при каком-то несчастном случае; положение раненого вызывает у меня глубокую жалость. Я представляю себе, какие страдания он, должно быть, переживает, и теперь уже Я являюсь раненным.

Мне сниться какой-то криминальный процесс. Я вспоминаю преступление, не думая об убийце, которого я, впрочем, никогда не видел, и о котором у меня нет ни единого представления. Я представляю себе, насколько, должно быть, ужасно иметь на своей совести такой поступок. С этого момента я отождествлён с мучениями того, кто мог это совершить. Если бы это был я! Это уже я. Я убегаю, я боюсь быть узнанным. Я с ужасом вспоминаю все обстоятельства убийства, и чувствую угрызения.

Иногда ум переходит от абстрактных идей к чувственным и наоборот. Вот два тому примера:

«И вижу в сновидении бюст Наполеона; его неутолимая жажда кровавых сражений абстрактно предстаёт перед моим умом. Затем я вижу поляну, покрытую трупами — картина, которая, в свою очередь, напоминает мне об описании Собора Парижской Богоматери, и вот я перенесён в оссуарий Монфокон»[122].

«Мне снилось, я был на постоялом дворе, где породистые лошади и ломовые кони толклись вокруг водопоя. У меня в уме возникла идея неравенства заботы, уделяемой этим лошадям и налагаемых на них трудов; я тотчас же перенёс эту абстрактную идею неравенства на поведение возле источника воды. Я только что видел устройство для водопоя с четырьмя свинцовыми трубами одинаковых размеров, а теперь эти трубы показались мне все четыре неравной длины».

Абстрагирование настолько частая операция ума, что трудно, я думаю, при тщательном анализе более-менее продолжительного сновидения не найти много тому примеров. Впрочем, большинство наших сновидений подобны очень сложным химическим смесям. Но цель не в том, чтобы найти все их компоненты, а в том, чтобы отыскать те, которые представляют какой-либо интерес.