Тонкие восприятия внешних вещей и сильное ощущение того, что происходит в нас: таково принятое мною разделение для классификации собранных мною наблюдений. — Примеры внешней и внутренней чувствительности. — Закономерности между определёнными состояниями тела и определёнными сновидениями ума. — Повторение некоторых сновидений есть явление, причина которого заслуживает исследования. — Физически больные, как и жертвы какого-нибудь душевного перевозбуждения не могут переживать ясные и связные сновидения. — Пример одного сновидения, где два противоположных начала действовали одновременно. — О сверчувственных сновидениях, и о тех, что развиваются под влиянием различных наркотиков.

Немного найдётся так единодушно утверждаемых мнений в области сновидений, как о влиянии бесчисленных внешних ощущений, воспринимаемых спящим, которые ум вводит в своё сновидение, толкуя их на свой лад. Каждый автор приводит много таких примеров, и мои дневники полны ими. То это какой-то внешний стук, который заставляет меня сновидеть, что кто-то стучится в мою дверь, что, тем самым, вводит в моё сновидение новый элемент. То стучат в реальности и с удвоенной силой в дверь моей комнаты, дабы меня разбудить; но мне сниться, что я смотрю на бондаря [делателя бочек], надевающего на бочку обручи и, благодаря этой иллюзии, мой сон не прерывается.

В другой раз это был человек, который объявил о своём приходе, как Па…, па…, па… Париж — хотел он сказать, несомненно, но он постоянно повторял этот первый слог, что меня ужасно раздражало и закончилось моим пробуждением. Тогда я отчётливо услышал стук передка камина, колеблемого ветром, который продолжал бормотать свой нескончаемый па…па…па…

Наконец, один из моих друзей рассказал мне, что одной ночью во сне он впал в неистовый гнев, потому что ему снилось, как он спрашивал кого-то, кто отвечал ему хо! хо! на все его вопросы. И, проснувшись, он выяснил, что эти хо! хо! были всего лишь эхом его собственного храпа.

Останавливаться на подобных примерах не серьёзно; но если факты этого порядка очень легко констатировать, то в тысячи других обстоятельствах крайне трудно оценить меру внешних или внутренних влияний на возникновение и развитие наших сновидений; и поиск этих более таинственных влияний заслуживает, я думаю, нашего внимания.

Тонкие восприятия чего-то вовне и сильное ощущение того, что происходит в нас — таково деление, которое само напрашивается, для классификации собранных мною примеров обострённой физической чувствительности.

Внешняя чувствительность.

«Одной ночью мне приснилось, что дымит моя ночная лампа; я проснулся, вдохнул полной грудью, но ничего не почувствовал и снова заснул, убеждённый, что это мне всего лишь приснилось. Однако, спустя час, я снова проснулся от едкости дыма, ставшего уже вполне ощутимым. Таким образом, во время сновидения моего первого сна я ощущал запах более тонко, чем в состоянии бодрствования».

«Другой ночью, мне снилось, что я наношу визит одному другу, и что я никого у него не нашёл, но, что я чувствовал по всей его квартире достаточно сильный и очень специфичный запах, который вызвал во мне тревогу. Я проснулся и моей первой мыслью, естественно, было предположить, что этот запах был на самом деле в моей собственной комнате. Я поднялся; открыл двери, окна. На этот раз, я не чувствовал совершенно ничего, ни ночью, ни даже завтра утром». Не может ли быть, чтобы этот запах (о котором я не имел, кстати, никакого воспоминания, что когда-либо его ощущал) был всё же очень тонким восприятием, обусловленным сном, а не смутным воспоминанием запаха?

Следующий пример относиться к чувству слуха: «Мне снилось, что я слушаю, как настраивают пианино, и я действительно узнал, что моя сестра настраивала его в ранний час, когда я ещё спал. Однако, у меня не было никакой причины для того, чтобы мне это приснилось; я совершенно не знал, что должен был прийти настройщик; да и пианино размещалось так, что я и не мог с моей кровати в состоянии бодрствования его услышать».

Вот, впрочем, по случаю пианино, другое наблюдение, тем более убедительное, что идея это увидеть не могла даже прийти на ум:

«Я собирался принять ванную, уставший после ночи, проведённой на балу; я спокойно уснул в своей ванной; удалённые звуки пианино держали моё внимание настороже, и, засыпая, я пытался уловить связь между самыми громкими музыкальными фразами, которые одни, по причине удалённости, доходили до меня чётко. Вскоре, сон полностью одолел меня, и мне снилось, что я сижу возле пианино; я смотрел и слушал игру одной молодой особы, жившей по соседству, которую я часто видел проходящей по улице с нотной тетрадью в руке. Больше ни одна нота не ускользала от меня; никакой оттенок исполнения не был потерян. Вдруг, какой-то лёгкий шум выдернул меня из этой дремоты. Я продолжал слышать музыку, доносившуюся издали, которая только что направляла моё сновидение; но я слышал её лишь с пробелами и крайне несовершенно, как то имело место также до моего засыпания. Таким образом, я находился в условиях восприятии очевидно менее благоприятных, чем те, что мне предоставились на мгновенье сном. Я воспринимал только достаточно сильные звуковые волны, которые могли воздействовать на мой слуховой аппарат в обычном состоянии».

Умножать подобные рассказы утомило бы читателя. Скажу только, что у меня они в изобилии, и что рассказы подобного рода во множестве можно найти в книге г-на Бриера-де-Буамона[106]. Хотя они и имеют дело с сомнамбулизмом, который я не обсуждаю, тем не менее, их не следует отбрасывать как недопустимые, исключительно потому, что они остаются необъяснимыми.

Внутренняя чувствительность.

Та особенность сна, которая заключается в сильном сосредоточении и чрезвычайном обострении физической чувствительности в некоторой части нашего организма, является фактом, который, я думаю, уже достаточно установлен. Поэтому, не приводя здесь многие наблюдения из моих дневников сновидений, которые всего лишь констатируют такое явление, я пропускаю сновидения, связанные с восприятием ощущений от таких слабых раздражителей, которые совсем не попадают в поле восприятия бодрствующего человека[107]. И сразу перехожу к указанию на такой же феномен под более трудным для распознания, более таинственным видом и быть может даже чаще встречаемого, чем то думают. Я собираюсь рассказать о строгой закономерности, которая иногда устанавливается между некоторыми состояниями тела и некоторыми галлюцинациями ума [т. е. сновидениями], каковая взаимосвязь от нас ускользает. Я отметил, в своём дневнике, что в одно время, когда у меня ни с того ни с сего периодически болела голова, возвращению головной боли часто и с небольшими промежутками предшествовали сновидения, в которых мне снилось восхождение на горы и преодоление пропастей с поразительной лёгкостью. Имеются известные наркотики, вызывающие почти всегда одинаковые видения. Морфий, например, обычно заставляет тех, кто его принял, видеть себя окружёнными всякими животными.

И наконец, я приведу одно крайне любопытное сообщение, которое мне было сообщено совсем недавно одним из наших знаменитых востоковедов, учёным профессором и филологом первого ранга. Продукты питания, приготовленные на жире, — считает он, — не имеют своего вкуса. Он считает их вредными, и у себя дома категорически запрещает использовать масло для приготовления пищи. Однако, его кухарка не разделяла его взглядов. Она не такая категоричная и думает, что время от времени небольшая добавка запрещённой субстанции с пользой может добавляться в какое-нибудь подходящее блюдо так, чтобы её хозяин этого не почувствовал. Это было её большой ошибкой. Хозяин и вправду этого не чувствовал в момент употребления оного блюда; но ему безошибочно давалось таинственное предупреждение во сне, ночью, следующей за совершённым обманом. Следующим утром кухарка была вызвана; тщетно она пыталась сначала отрицать упрёки её хозяина. Её хозяин заткнул ей уста и вынудил её сознаться такими словами: «Розали, этой ночью мне приснилось, что я ходил по воде».

Малейшее количество жира неизбежно вызывало у учёного академика сновидение, в котором ему снилось, что он был вынужден пересекать пешком затопленные земли, болота или рисовые поля. Он выяснил, что ему никогда не снилось это сновидение без того, чтобы его кухарка, в конце концов, не признала его правоту.

Итак, какая существует связь между крутыми скалами и головной болью, между морфием и видениями диких зверей, между попаданием в желудок капли жира и представлением ходьбы по воде? Простое ли совпадение, имевшее место в первый раз, установило связь между некоторыми болезненными ощущениями, которые он испытывал ночью, и сновидением этой же ночью, так что повторение того же сновидения является следствием возвращения того же ощущения?[108] Или же существуют какие-то аналогии между внутренними ощущениями, благодаря которым определённые возбуждения нервов или определённые движения наших внутренних органов соответствуют таким различным на вид впечатлениям?

В первом случае, взаимосвязь, которая установилась между определённым сновидением и определённым физическим расстройством будет совершенно случайной, и совершенно особой для каждого человека.

По второй же гипотезе, наоборот, опыт может открыть те закономерности и то таинственное сродство, познание которого станет настоящей наукой.

Есть некоторые сновидения общие всем людям, и причину которых физиологи единодушно указывают в ощущениях, вызванных более-менее естественной работой сердца или желудка, и происходит это благодаря искажённому восприятию, которое делает ум из этих ощущений. Таковы сновидения, в которых сновидец взлетает или парит в пространстве, подпрыгивает с чудесной лёгкостью, спускается по лестницам в несколько прыжков, или же, наоборот, чувствует себя удерживаемым какой-то невидимой силой, не может довести до конца какое-то простейшее дело и т. п.

Итак, я полагаю, что не только опыт должен привести к установлению психофизиологической связи для каждого из этих различных сновидений, но и серьёзная интерпретация большого числа других сновидений; одним словом, поиск ключа к сновидениям не будет невыполнимым делом, если удастся собрать и проверить один за другим достаточное число наблюдений.

Иногда в реальной жизни мы испытываем раздражение, когда видим, как пытаются исполнить какое-нибудь минутное дело, которое не могут довести до конца, или же, когда видим людей, неумело делающих какую-нибудь тонкую работу. Итак, если у человека имеются сновидения, в которых он сам делает или видит нечто подобное, то разве причина этого не заключается в каком-то болезненном раздражении нервной системы? Я привожу этот симптом как образец из множества других, согласованность которых будет целесообразно установить[109].

Заметим ещё, что сновидение может быть указанием на какое-то патологическое состояние, не только благодаря самой природе образов, которые оно вызывает, но также, и часто, манерой, какой события начинаются и развиваются, или ассоциацией конкретных идей, которые имеют разное значения у каждого из нас.

II одном путешествии вверх по Нилу, один мой знакомый пылкий исследователь, чьё свидетельство не подлежит сомнению, много страдал от воспаления глаз, которое прекратилось только с его возвращением домой; и вот уже десять лет эта болезнь не возвращалась. Его память наполняли многочисленные события и многочисленные другие путешествия самыми недавними впечатлениями, как вдруг он заметил, не без удивления, что почти забытые лица, праздники, эпизоды того периода его жизни начали мало-помалу возвращаться в его сновидениях с необыкновенною частотой. Примерно в течение шести недель этот феномен оставался необъяснимым; затем он почувствовал первые признаки головной боли и, в конце концов, он снова стал жертвой болезни, которую считал излеченной навсегда. Мне кажется очевидным, что повторение этих сновидений было обусловлено внутренними крайне тонкими ощущениями, симптомами, указывающими на работу болезни ещё в скрытом состоянии.

Само настойчивое повторение некоторых сновидений или некоторого характера сновидений уже является указанием на какое-то болезненное состояние, которое важно найти. Если гладко проходящие сновидения являются лучшим указанием на совершенство внутреннего равновесия, то обратное явление не менее значимо. Покалеченные, равно как и люди находящиеся в каком-нибудь сильном душевном волнении, не могут иметь ни ясных, ни разнообразных, ни последовательных сновидений[110]. У одних, физическая боль вызывает время от времени воспоминания в связи с испытываемыми ощущениями; у других, их главная озабоченность удерживает их ум в одном и том же круге идей, и не позволяет проявляется свободной цепочке идей. Однотипные зрительные образы, которые мучают своими непрестанными появлениями, конечно же, могут принимать различные формы, но они всегда несут в своей природе, в своём ходе, в причиняемых ими эмоциях, один и тот же характер, который выдаёт причину болезни или навязчивую идею, постоянным проявлением которой они являются.

Сновидение предлагает в этом случае те же самые поочерёдности то отвлечений, то напоминания о главной заботе, которые имеют место у нас в реальной жизни. Т е. то стихийное движение помыслов приводит нас к самым разнообразным занятиям, то чувство боли или, по крайней мере, физическое ощущение вызывает в нас мысли, соответствующие этому ощущению. Вдобавок к этому, состояние сновидения предлагает ещё, в качестве замечательной особенности, потрясающее многообразие интерпретаций, которые ум умеет сделать из одного и того же конкретного ощущения, всякий раз, когда оно становиться объектом его внимания. Ум тогда приспосабливает это ощущение к образам своего сновидения, и то о чём он думает, тотчас же представляется зрительно. В журнале моих сновидений я нахожу один особенный пример этого последнего явления. Из него можно узнать о двойственном влиянии одного постоянного болезненного ощущения и одного хорошо известного наркотика.

Дело было так. Мне на плечо упало бревно, и я воспользовался одним лекарством, в состав которого входит белладонна, чтобы заглушить боль от сильного ушиба. Сначала у меня было много прерывистых сновидений, в которых я расхаживал с тяжёлым ружьём на плече, держал на плече угол какой-то большой картины, которую пытались повесить, и т. п. Наконец, ближе к утру, мне приснилось следующее:

«Я путешествовал и прибыл не знаю куда. Я искал ночлег, держа у себя на плече чемодан, и не находил никого, кто бы у меня его взял или указал бы на постоялый двор. Однако, я заметил одну вывеску с белой лошадью на одном достаточно приятной наружности доме; но дверь была такой низкой, что я был вынужден, чтобы войти, болезненно согнуться и пройти через достаточно длинный коридор; в этой неудобной позе моё плечо несколько раз ударялось о стену. Внутри постоялого двора меня приняла одна молодая служанка, которая объявила мне, что наплыв проезжающих велик и что мне придётся поселиться наверху. Я сразу же согласился занять любую предложенную мне комнату и, снова взвалив свой чемодан себе на плечо, я последовал за девушкой нескончаемыми коридорами и лестницами. Так мы прибыли в просторный как церковь зал, стены которого были покрыты железными прутьями, расположенными горизонтально друг над другом таким образом, чтобы служить поручнями и ступенями. «Быть может, вы мне не доверяете и не желаете следовать за мной?» — спросила меня моя проводница, начиная взбираться по этой лестнице. «Я последую за вами хоть на край света» — ответил я ей. Я больше не помнил о своём чемодане, ни о постоялом дворе, ни о комнате, которую я собирался снять. Я чувствовал себя охваченным сам не знаю каким растущим восхищением. Это уже не была служанка, что показывала мне дорогу; это была героиня романа. Я взбирался быстро и легко. Когда мы добрались до карниза, моя спутница резко положила свою руку мне на плечо, прошла через небольшое окно, подбадривая меня следовать за нею, и показывая мне вдали с края плоской крыши, которую мы только что пересекли, второе ещё более опасное восхождение, которое нам предстояло преодолеть. На этот раз это была гора с заостренной вершиной, которая, казалось, рассекала облака. В скале были сделаны крепления, так же как и в стене, которую мы уже преодолели. Только они были прикрыты кустарниками, кореньями, и неровностями. Девушка, что меня вела, дала мен поцеловать свою руку, прежде чем указать мне этот новый путь. Я ощутил себя наэлектризованным и устремился вслед за нею, не страшась головокружительной высоты, которой мы достигли, не позволяя себе смотреть в бездонную пропасть, которая разверзалась под нами. Я ничего не видел и никуда не смотрел, кроме как на ножки моей проводницы, которые совершали самые грациозные движения, время от времени касаясь моего лица; мы всё время поднимались, и мне показалось, что мой ум, моя бодрость и мой душевный подъём всё возрастали и возрастали. Перед самой вершиной этой огромной скалы, как последнее препятствие, нависал выступ; моя проводница сделала мне знак держаться крепче и поставила свою ногу мне на плечо, дабы вскарабкаться на этот последний выступ и затем подать мне руку. Я согнулся, чтобы ей было удобней опереться; я дрожал со страху, боясь, что она упадёт в пропасть, куда я не замедлил бы за нею последовать. Я переживал ужасные мучения. Наконец, я ощутил, как её нога поднимается в движении, которое я сделал, чтобы ей помочь; я выпрямился, и я увидел свою спутницу сияющей невыразимой красотой. Выступ скалы сгладился; перед нами лежал великолепный сад, совершенно безлюдный и залитый светом. Моя рука обняла талию этой феи, которая меня сюда привела. Мои губы встретились с её. Меня пронзил такой трепет радости, что мне показалось, что мой разум не устоит перед этим искушением. Впрочем не жалея об этом, я действительно потерял голову. Я сказал себе мысленно: «безумие — это счастье». Затем, неистовство наслаждения меня разбудило».

Забвение реальной болезни, когда ум поглощён иллюзиями, которые его соблазняют, полное забвение, какого нельзя добиться в состоянии бодрствования простыми отвлечениями. И, наоборот, острейшее восприятие малейших ощущений, когда на них обращается внимание. — Таков тот двойственный феномен, который имеет в нас место, когда мы сновидим.

И это, как в отношении к физическому, так и к душевному, как к страданиям и наслаждениям телесным, так и к скорбям и радостям человеческого сердца.

Показывая нам степень интенсивности, до какой может подняться чувствительность под влиянием сна, сверхчувственные сновидения также предоставляют нам часто возможность констатировать одну странную психологическую работу ретроспективности (если мне позволят употребить это слово), которую мы вскоре исследуем, когда будем говорить о ходе и ткани сновидений[111].

Что до тех странностей, связанных с тем, что самые яркие и самые сладострастные ощущения сопряжены в сновидении с образами наименее подходящими для их вызывания, то я думаю, что они обусловлены, в общем, феноменами абстракции, которые также будут проанализированы в следующей главе.

Что касается сновидений, вызванных гашишем, опиумом, белладонной и другими наркотиками, способными обострять душевную и физическую чувствительность настолько, насколько это только позволяет человеческий организм, то здесь мне препятствуют те же рассуждения, которые помешали мне проникнуть в область сомнамбулизма и безумия. Искусственный или стихийный, неважно, но если феномен аномального порядка, то этого достаточно, чтобы я воздержался от его исследования в работе, посвящённой исключительно анализу естественных сновидений.

Я удовлетворюсь и тем, что приведу в приложении к этой работе рассказ одного сновидения, которое было у меня после употребления гашиша. Приобретённая мною привычка к сознательному наблюдению во время сна позволила мне проследить за его ходом почти как за обычным сновидением. Специалисты, которые захотят лучше его проанализировать, быть может, найдут там кое-какие полезные данные, и будут тем более предрасположены, я думаю, разделить со мною мнение Монтеня, что «различные состояния сна, каковы бы они ни были, в итоге являются ничем иным, как разновидностями одного и того же явления, различными видами одного и того же рода».