О различных гипногогических видениях. — Новые примеры способа, каким сцепляются идеи, и каким образы сплавляются, преобразуются и замещают друг друга. — Переходы посредством подстановки персонажей очень часты в наших сновидениях. — Они иногда переносят на личность того, кто сновидит, действие, которое он сначала видел вне себя. — Странные и бессвязные на первый взгляд сновидения, которые, однако, объясняются очень легко ранее изложенными принципами. — Главная идея, проходящая сквозь многочисленные вторичные идеи. — Две идеи, идущие бок о бок. — Сюрприз, который может нам доставить, в сновидении, наша собственная память. — Двоедушие. — Логика сновидений. — Иллюзии, от которых трудно защищаться. — Рассказы многочисленных непрерывных сновидений, когда можно применить некоторые принципы, изложенные в этой книге, в том, что касается средств вызывания или уклонения от некоторых видений и наблюдения за собой в сновидении. — Последние извлечения из моих тетрадей, содержащие некоторые отдельные наблюдения.

По мере моего продвижения в этой работе, я извлекал из дневников своих сновидений наблюдения, которые казались мне наиболее подходящими для освещения тех или иных вопросов, которые один за другим я пытался прояснить. Так что у меня была возможность привести достаточно большое их число, хотя и малое по сравнению с тем количеством, что я собрал. Так что я ещё почерпну из своих тетрадей некоторые рассказы и некоторые замечания, одни — в поддержку уже высказанных замечаний, другие — в отношении тех психических явлений, характер и проявление которых я установил, но объяснение которым ещё предстоит найти.

Фотография показывает нам сегодня нечто, на что стоит обратить внимание, остаётся ли она недооценённой даже теми, кто ею занимается? Под покровительством Этнографического Общества опубликована галерея фотографий всех типов человеческой расы, с помощью которых физиологи и антропологи, врачи и художники могут сами прийти к этому открытию, благодаря мельчайшей точности воспроизведения. То, что не улавливает глаз одного художника, рисующего с натуры, то, что упускает карандаш другого, то, о чём даже не подозревает изобретатель, придумавший фотокамеру, может показать лучик света для самого зоркого наблюдателя.

Что касается некоторых исключительных сновидений, которые я приведу в точности, но без объяснения, то считайте так: я предоставляю эти рассказы, как фотографии для будущих исследователей.

О видениях первой стадии сна, которые называют гипногогигескими галлюцинациями.

Я считаю установленным фактом то, что первые иллюзии сновидения почти всегда являются зрительными галлюцинациями. Как только некоторые люди закрывают глаза перед сном, как сразу же начинают видеть причудливые образы, являющиеся передовым отрядом следующих, более сформированных образов, и также предвещающих приближение сна. То эти галлюцинации представляют вполне конкретные объекты, но немного фантастичные и искажённые, чем они есть на самом деле; то это просто маленькие быстро вращающиеся световые колёса, солнышки, маленькие разноцветные пузырьки, которые поднимаются и опускаются, или же тонкие золотистые, серебряные, пурпурные, зелёно-изумрудные нити, которые симметрично пересекаются или завиваются тысячью способами с постоянным дрожанием, образуя несчётное множество кружочков, ромбов и других правильных геометрических фигур, весьма похожих на те арабески [узоры], которые украшают византийские картины.

Те из этих видений, которые показывают нам хорошо оформленные объекты, возвращаются на глаза моего ума уже в обычных сновидениях. Что до тех, которые скорее напоминают огни фейерверка, чем воспоминания реальных объектов, то если есть желание изучить законы их образования, необходимо сначала собрать огромное число точно нарисованных фигур, в подтверждение тщательно проведённых наблюдений за тем способом, каким они зарождаются и изменяются. Я взял из своих тетрадей и поместил на форзаце этой книги некоторые зарисовки этого вида. Гамма цветов, которую можно заметить, соответствует ли она серии обособленных колебаний, как музыкальная гамма? Форма регулярных игл (изображённых под № 2), не напоминает ли она некоторые природные кристаллические узоры? — Странные вопросы, которыми я и ограничусь.

Приведём некоторые галлюцинации того же рода, но уже более определённые.

«Белый дымок, пролетающий как густое облако, гонимое ветром. Языки пламени, вырывающие время от времени, такие яркие, что болезненно воздействуют на мою сетчатку глаза. Вскоре они поглощают это облако; их яркость снижается; они завихряются, образуют большие банты, чёрные внутри, красные и оранжевые по своим краям. Через какое-то мгновенье, они постепенно разверзаются центром и образуют уже тонкое золотое кольцо, некую рамку, в середине которой я вижу портрет одного из своих друзей».

«Зелёного цвета холм вырисовывается посередине поля моего внутреннего зрения. Мало-помалу я различаю, что это — куча листьев. Она бурлит как извергающийся вулкан; она быстро растёт за счёт наслаивающихся пластов, которые она извергает. Затем из кратера выходят красные цветы, образуя огромный букет. Движение останавливается. Одно мгновенье всё выглядит очень чётким; затем всё исчезает».

Это самые зародышевые видения. Однако, здесь можно увидеть тот характерный переход от абстракций к чувственным формам, которые являются характерными и для многих настоящих сновидений; это позволяет нам предположить, что мы имеем дело с последовательными фазами одного и того же явления, а совсем не с особым классом явлений.

Продолжим приводить наши примеры, и эта истина покажется в ещё большем свете.

«Я вижу ярко освещённую живую изгородь, из-за которой выглядывает девушка, одетая в белое. Постепенно ветки кустарников распрямляются, соблюдая симметрию. Листва исчезает; девушка забыта. Теперь я вижу длинную корзину с бельём».

«Сначала появляется изъеденное оспой лицо; его вид отчётливо напоминает мне пятнистую древесину, из которой изготовляют набалдашники для тростей. Черты лица сглаживаются и обездвиживаются, цвет кожи темнеет; волосы замещаются золотой дощечкой; шея неограниченно вытягивается. Превращение закончено. Теперь передо мною — трость».

Абстракции, благодаря которым осуществляются эти видимые изменения, разве не легко их увидеть?

Третье наблюдение, которое я сейчас приведу, явно принадлежит тому сорту явлений, которые я называю наложением образов. Два предыдущих примера предоставили некоторые новые доказательства силы воображения видоизменять отпечатки в памяти[123]; они же и дадут материал для размышления относительно физиологического механизма наших видений.

«Я находился в переходном периоде от сонливости к полному сну. Я видел замок в стиле Луи XV, освещённый ярким солнцем. Вдруг снизошёл образ другого совершенно отличного замка, не заслоняя первый. Этот второй образ казался нарисованным на прозрачном занавесе, который заставили плясать между замком Луи XV и моим взором. Он поднимался и опускался так много раз подряд, предлагая глазам моего ума одновременное видение двух наложенных друг на друга образов: одного неподвижного и плотного на вид, другого подвижного и полупрозрачного. Это продолжалось несколько секунд, а затем всё исчезло».

Новые примеры того способа, каким разворачиваются идеи, и каким создаются, преобразовываются или замещаются образы в соответствии с ранее изложенными принципами.

«Я играл с очень упругим мячиком, покрытым кожаной оболочкой из разноцветных кусков. Один из этих кусков был фиолетового оттенка, который мне напомнил цвет палочки сургуча (для накладывания печатей), которой я пользовался. Тотчас же образ этого нового объекта заместил собою мяч; но так как первичная идея — игры в мяч — продолжала существовать, то теперь уже сургучная палочка резво падала и отскакивала от коврика, не разбиваясь. Идея сургучной палочки, однако, не могла не вызвать идею хрупкого предмета. Я боялся, что она может разбиться, если упадёт на твёрдую поверхность. Опасаться чего-то — это иметь об этом мысль; иметь о чём-то мысль в сновидении — это тотчас же иметь соответствующее видение. Итак, мне приснилось, что этот странный мяч, ударившись о мраморную плитку камина, разбился на мелкие кусочки. Я начал искать эти кусочки, чтобы их соединить. В углу камина я заметил достаточно большую палочку серого цвета. Мой сургуч был фиолетовым, — сказал я себе, — нагибаясь за нею. Кто-то третий мне ответил (известно, что именно в такой форме наиболее часто проявляются в сновидении наши собственные размышления). Он заметил, что я поднял полено, а не кусок сургуча. В этот момент сознание сделало меня игрушкой причудливого сновидения. Я тогда подумал, что я мог перейти от идеи сургучной палки к идее полена, то ли через абстракцию (формы или слов), то ли через ассоциацию вполне естественных воспоминаний между углом камина и дровами».

«Мне снилось, как я прогуливаюсь с одним из своих друзей, которого я назову Морис. Посыльный, подошедший сзади и одетый в костюм, полностью из синего бархата, изображает знак приветствия, протягивая ему письмо. Я говорю Морису:

— Обернись же; там посыльный, принёсший тебе письмо.

Мой друг оборачивается, но в сторону.

— Я никого не вижу, — отвечает он мне.

— Да вот же он, позади тебя, а ты смотришь в сторону.

На этот раз Морис поворачивается в другую сторону, не видя человека, о котором я ему сказал. Тем временем, я любуюсь выражением лица посыльного, и говорю себе мысленно: этот человек был бы хорошим карабинером. И вот, в соответствии с движением моей мысли, нет больше посыльного, но карабинер, следующий за нами. Однако, Морис, поворачивающийся направо и налево, не додумавшись оглянуться назад, всё твердит: «Я никого не вижу». Эта тупость начинает меня раздражать, так что я немного резко хватаю его за руку, чтобы повернуть его лицом к тому, кто к нему подошёл. Наконец, в это же короткое время, образ карабинера подвигнул мета подумать об одном нашем общем друге, который был капитаном карабинеров; и когда Морис взял наконец адресованное ему письмо, то подала его уже рука не посыльного, и не солдата, но этого капитана, нашего общего друга».

Устойчивая главная идея; абстрактные переходы; всё это вполне ясно.

Следующий пример из той же области:

«Я спорю с одним пьемонтским таможенником. Фигура этого таможенника (вытянутая я не знаю из какого затерянного ящика моей памяти) напоминает мне фигуру одного сотрудника книжной лавки, с которым я иногда разговаривал. И вот, не прекращая спор, таможенник превратился в этого сотрудника. Но и личность этого сотрудника заместила личность пограничника. Так что я перенёсся из таможни в книжную лавку, где мирно продолжилось моё сновидение».

«Мне сниться, что я нахожусь в какой-то гостинице какого-то иностранного города, и что я спрашиваю, в котором часу накрывают на стол, чтобы распорядится насчёт лошади и поехать верхом на прогулку сразу же после обеда. Час обеда, который мне объявляют, оказывается часом, в котором наша семья обычно обедает в деревне. Обед в гостинице вызывает у меня мысль об обеде в нашем летнем доме. Затем в памяти всплывает кухня этого дома; она появляется; я там. В результате, выходя из этой самой кухни, я также пересекаю и коридор, который ведёт к ней, и затем я вижу крыльцо, на которое выходит этот коридор, и вот я бегу по аллее парка вместо того, чтобы оказаться на улицах иностранного города. Однако, первичная идея совсем не исчезла; желанная лошадь ждёт меня у ворот в парк, и моё сновидение продолжается на соседней дороге с событиями, к которым привело это новое направление».

«Мне сниться, что я купаюсь в море и прогуливаюсь по пляжу с полотенцем в руке. Я бросаю это полотенце себе на плечи в качестве накидки. Мгновенье спустя на мне уже нет полотенца, но я оказываюсь покрытым большой накидкой».

Такой вид подмены по подобию очень част. Воля, как мы видели, не стоит в стороне, и всегда имеется мысль, которая предшествует и вызывает видение. Вот новый пример, заключительный:

«Мне сниться, что я в лесу, с палкой в руках защищаю ребёнка, которому угрожает какой-то цыган. Этот человек вооружён длинным ножом. Я сожалею, что у меня нет под рукой моего ятагана. Я сильно подумал об этом ятагане; я его вижу, я его держу. Тотчас же идея ятагана перенесла меня в мой рабочий кабинет, где я привык его видеть. Здесь, перемена декораций полностью оборвала главную нить сновидения. Нет больше ни цыгана, ни ребёнка. Идея моего кабинета породила совершенно другую картину».

«Я подаю руку, в сновидении, очень милой мадмуазель В…, венецианские черты великолепной причёски которой напоминают чем-то златовласку. Это прозвище всплывает у меня в памяти; тотчас же я вижу эту девушку с настоящими золотыми волосами. Другие аналогичные сравнения возникают затем сами собой в моём уме. Я говорю себе, что черты мадмуазель В… напоминают античные скульптуры, что её шея белее слоновой кости, что её губы оттенка красного коралла, и что её глаза напоминают сапфиры. От этого движения идей, и от принципа непосредственного видения всего что вообразил ум, происходит в точности противоположное тому, о чём повествует миф о Пигмалионе[124]. Т е. я перестал видеть живого человека, а рассматривал уже прекрасную статую, изготовленную из драгоценных материалов, как Минерва из Парфенона».

«Мне снилось, что я стою перед зеркалом, примеряя по очереди многочисленные рубашки, все воротники которых лишены пуговиц. В моём уме возникает сравнение между этими воротниками, которые невозможно застегнуть и плохо намазанными клеем конвертами, которые невозможно заклеить. Сургуч является средством от этого последнее огорчения. И вот я зажигаю свечу [для того чтобы растопить сургуч]; а затем первая идея сопрягается со второй и вот я уже думаю, как о чём-то вполне естественном, о приложении сургуча к моей рубашке в тех местах, где должны находиться пуговицы».

«Я в кафе, где я завтракаю. Я ложу на стол ложечку, которую я держал в руке. Но эта ложечка немного напоминает один посеребрённый ключ от моей квартиры: и вот она превращается в ключ. Я беру его и кладу себе в карман. Это наводит меня на мысль вернуться домой. Между этой идеей и идеей обнаружить себя перед дверями моей квартиры всего одно мгновенье. Вот уже мой ключ поворачивается в своём замке, и вот я мгновенно перенёсся из кафе к себе домой».

Этот способ перехода часто противоречит на практике мнению, высказанному Лемуаном, что когда какое-то сновидение резко прерывается, то это всегда связано с каким-нибудь внезапным физическим ощущением.

Я только что приведённых сновидениях, одно только подобие одного чувственного знака с другим так резко прерывало видимую цепь идей, что если бы не понимать той маленькой точки соприкосновения, то невозможно было бы себе и представить между ними какую-либо связь.

Одного наблюдения такого рода достаточно, чтобы показать, насколько опрометчиво утверждать, что можно перейти от одного сновидения к другому без связи, исключительно на том основании, что не удалось обнаружить между ними ничего общего.

«Мне стало холодно в моей постели. Мне снится, что я вышел на улицу без пальто в снежную погоду, и я хочу, по крайней мере, застегнуть свой сюртук. Это движение направляет глаза моего ума к цепочке часов, которая должна встретиться между моими пальцами при застёгиваний сюртука. Цепочка часов вызывает идею медальона, который к ней крепиться. Этот медальон вызывает у меня воспоминание, сопряжённое с ним. Это воспоминание влечёт за собой идеи совершенно отличные от холода, снега и хождения по дорогам. Я перешёл от первого ко второму порядку фактов без резкого перехода, но не без логического перехода, как о том можно судить».

«Сначала я видел Луи-Филиппа[125] (это сновидение восходит к 1846 году). Ассоциация идей действовала между главой династии Июльской Монархии и её гербом [петухом]; и вот Луи-Филипп превратился в петуха. Приблизился какой-то привратник, чтобы вручить королю-гражданину письмо в тот самый момент, когда осуществилась эта метаморфоза. Эта идея совсем не исчезла, но видоизменилась. Письмо и поднос, на котором его принесли, превратились в корзину, наполненную зерном, которую со всей серьёзностью преподнёс привратник этой галльской птице».

«Мне снилось, как я обедал и я пробормотал по поводу блюда, что мне подали: Это твёрдое как подмётка сапога. Тотчас же в моей тарелке подошва сапога заняла место, находившегося там кушанья».

«В одном из моих сновидений, не знаю как, появилась курительная трубка в виде человеческой головы. Её лицо мне напомнило лицо одной моей знакомой. Трубка исчезла, и тогда я увидел этот персонаж с чем-то вроде топки[126] в мозгу. Белый дым поднимался из верхушки её черепа, и так как всё начиналось с идеи трубки, когда всё это вполне естественно, то меня это ничуть не удивило».

Сновидение будет менее странным, если замещения менее разнородны; но это всегда одно и то же действие ума.

«Мне снилось, что я нахожусь в карете с одной актрисой из театра, в фойе которого я ходил достаточно часто. Эта актриса напомнила мне другую. Эта вторая — третью, и так мой ум просматривал всех особ женского пола из этой труппы, и я последовательно видел сидящими возле меня этих разных особ по мере того, как их лица возникали у меня в мысли, и это при том, что главная идея (прогулки в карете) не изменялась, также как и то, что я воспринимал эту непрестанную замену».

Немного выше я уже говорил о переходах через замещение личностей, и о том стихийном движении ума, которое приводит нас к тому, что мы сами в сновидении оказываемся на месте тех людей, положение которых нас интересует. Мои дневники содержат семнадцать примеров этого гипнологического явления: девять — когда я отождествлялся с более или менее мучительным ситуациями, восемь — когда я занимал место актёра театра, оратора в присутствии возбуждённой толпы, восточного правителя в своём гареме и т. д.

Наконец, я нахожу в этом самом дневнике два сновидения, указывающих, что нужно отнести к такому же явлению один вид сновидений, самых странных из всех, которые многие авторы упоминали, как таковые что имели место у некоторых людей, заявляя при этом, что им действительно кажется очень трудным объяснить. Я говорю о случае, когда мужчине сниться, что он стал женщиной и наоборот, когда женщина принимает мужской пол. Вот два наблюдения, что я записал:

«Мне снится одна молодая подмастерья с растрёпанными волосами, с которой ужасно ведёт себя её мастер — верёвочник. (Я читал в газете на днях о судебном процессе, касающемся таких фактов, которые вызвали во мне сильное негодование.) Девочка имела в руке колотушку. Меня возмущало то, что она позволяет себя бить, не защищаясь; я не мог прийти ей на помощь, почему не знаю, и я тщетно кричал, призывая её отбиваться. Вдруг, на месте ученицы оказался я сам; я с яростью нанёс удар колотушкой по лбу мерзавца, который меня мучил. Я увидел его валяющимся на полу и окровавленным. Затем я испугался, что меня арестуют; я подобрал свои волосы и завязал их на затылке, побежал и постарался повесить своё платье на деревянных вилках, на которых развешивали битую коноплю». Это сновидение приснилось мне в возрасте четырнадцати лет.

Но втором случае, менее давнем, ситуация, с которой я отождествился, была также очень болезненной:

«Я был у дикарей — индейцев или индусов — я не знаю. Над костром была подвешена молодая полуобнажённая женщина, чья красота также вызвала глубокое чувство жалости, охватившее меня. Языки пламени уже лизали её тонкие ноги. Это зрелище разрывало мне сердце. Я представил себе всю ту агонию и все те беспорядочные мысли, которые эта несчастная должна была иметь. Повторился тот же феномен, что и раньше; тот же перенос, бессознательный в своём исполнении, но характерный в своём результате. Я искренне вообразил себя этой женщиной, подверженной мукам на огне. Я лично пережил все эмоции, которые я приписывал ей. Затем, благодаря одному из тех поворотов идей, которые так часты в сновидении, и которые доказывают, насколько сосредоточенным может там быть внимание, так как оно привело к параличу рассудка, я полностью забыл своё ужасное положение и с восхищением наблюдал свои собственные формы до тех пор, пока не засияло чувство реальности [=осознание] и осознание такой безумной иллюзии разбудило меня».

Следующее сновидение даёт нам пример, как главная идея доминирует над многими вторичными идеями, сквозь которые она проходит.

«Мне объявили о приходе одной оперной певицы, которая просится поговорить со мною. В этот момент в моём кабинете кто-то находится; я прошу её подождать минуту в другой комнате, и тотчас же вспоминаю, что я слышал как поёт эта артистка в опере, сцена которой представляла собой великолепный дворец. Это привело к тому, что открывая дверь своего кабинета, чтобы выйти навстречу своей посетительнице, я встретил её под крыльцом ассирийского дворца. Я переговорил с нею. Я узнал, что она ждёт от меня статьи. Тут же мне сниться, что я в газетном издательстве, где я печатаюсь. И вот мы уже беседуем в этом издательстве, и я прошу её саму просмотреть пробный оттиск фельетона, который может её заинтересовать».

Дадим ещё несколько новых наилучших примеров бессвязности сновидений. Хотя сами по себе они и детские, их ценность в самой их нелепости, поскольку они нам показывают, что это не такая уж глупая путаница, которая не имеет своего смысла в рациональной ассоциации наших идей, и которая, как следствие, не может объясниться, не прибегая к теории стихийных колебаний в нашем мозге.

Если даже из ста случаев только один раз нам удастся размотать запутанные нити беспорядочной ткани сновидения, то и этот факт будет не менее сильным аргументом, который позволит нам перейти от известного к неизвестному или, если хотите, от постигнутого к непостигнутому.

Я начну со сновидений, извлеченных из моих первых дневников; так что не удивляйтесь, если они окажутся весьма детскими.

«Я услышал, как говорили, что щёки одной соседской девочки похожи на нежные персики. Это сравнение не было новым, но это было впервые, когда это сравнение запало мне в память. Той же ночью мне приснилось, что я срываю с дерева огромный персик, который является точной копией лица моей маленькой соседки. Он кажется мне великолепным и я совершенно уверен, что это настоящий фрукт; однако, я не решаюсь ни разломать его, ни надкусить: я боюсь совершить преступление, и борясь со своими колебаниями, мне не удаётся их победить, ибо два борющихся чувства не могут слиться так, как слились два образа, которые их вызвали. Так что я пассивно подчиняюсь этому чудовищному замешательству, не понимая этой странности и, однако, не удивляясь».

Две несовместимые идеи, идущие фронтом, довольно частое явление в наших сновидениях, и это является главными источниками бессвязности. Они примиряются насколько могут и ум, как правило, принимает с большим удовольствием эти аномалии, к которым это приводит. Примеры:

«Две кобылы одной масти появились у меня в сновидении, образуя прекрасно подобранную пару. Я сравниваю их с двумя сёстрами-близняшками. И вот уже я вижу двух девушек, то тянущих карету, то сидящих в ней. Затем их проводят на конюшню, где они ложатся в белоснежные постели».

Одна очаровательная артистка сказала мне однажды: «Мне нужно рассказать вам одно исключительное сновидение, что мне приснилось. Этой ночью мне приснилось, как в мою комнату вошёл огромный белый лев. Сначала я его ужасно испугалась. Он прыгал с одной мебели на другую, и я не знала, где мне укрыться; но так как он приближался ко мне с любезным видом, то я перестала его бояться, начала его ласкать и даже играла с ним, пока не проснулась» Я знал, что у этой артистки был большой белый кот, и из её уст я знал, что за два дня до этого сновидения она ходила в цирк, чтобы посмотреть на укротителя львов.

«Я видел одну даму в зимней одежде и с меховой муфтой. Я подумал о голове животного, которому принадлежал этот мех. Тотчас же голова куницы заменила голову этой дамы, и эта фигура Грандвиля мирно прошла передо мною с муфтой в руке».

В этих двух последних сновидениях, имеет место полное соединение, слияние двух групп идей, вызванных одновременно.

Вот ещё одно сновидение, нелепости в котором хоть отбавляй, но о котором я думаю, однако, что оно шаг за шагом следовало своему развитию:

«Я чувствовал, как сползаю в огромной глубины пропасть, на дне которой смутно просматривалось пламя, так как оно, казалось, было окутано густым чёрным дымом. Я задыхался и был очень напуган. Я попал на дно пропасти. Я погрузился в это пламя и в этот дым, не испытав никакой боли, и я оказался в просторном подземелье, где два повара в белых колпаках что-то жарили — нет, не кофе на углях, а угли на горящем кофе. Я чувствовал себя очень уставшим. Там оказалась моя постель, как? — я не знаю. Я захотел лечь, и один из поваров согрел мою постель своим приспособлением для обжарки — нет, не кофе, но угля. Я находил всё это вполне естественным и не удивился тому, когда увидел как он открывает своё приспособление и выбрасывает его содержимое на землю и подбирает один из кусков угля, который разбился при падении, чтобы узнать который час. Каждая круглая трещина на этом куске угля представляет собой циферблат часов, весь чёрный, правда, но очень хорошо нарисованный и правильно показывающий время. Итак, я вижу, что он показывает ровно полночь. В тот же миг стены подземелья разверзаются и предо мною открывается огромная безлюдная местность с мрачным собором на горизонте, выделяющимся на фоне бледного неба. У меня возникает чувство, что сейчас произойдёт что-то ужасное, и эта эмоция меня пробуждает».

Исходной точкой здесь была, я думаю, какая-то патологическая причина. Я тогда действительно испытывал удушье, которое напомнило мне сперва, в силу аналогии ощущений, то, что я пережил несколько месяцев до этого, посещая шахты, в которые спускались достаточно быстрым и не безопасным способом. Во время моего посещения этих шахт, меня особенно поразили две вещи: темнота, царствующая в некоторых галереях и опасность, исходящая от огня. Я убеждён, что сопряжение этих идей и произвело эту смесь пламени и тьмы, через которую я прошёл.

Чёрный дым, из гущи которого вырываются языки пламени — такое видение я часто наблюдал из своих окон, когда мой сосед-бакалейщик жарил кофе. Добавьте сюда воспоминание одной ссоры, свидетелем которой я однажды был, между этим бакалейщиком и поваром, который упрекал его за то, что тот продал ему уголь вместо кофе, настолько этот кофе был подгорелым. Вот уже и вторая картина сновидения объяснена. Быть может, вы спросите меня, почему два повара? На это я вам отвечу, что этого я не знаю, но эта деталь не столь важна. Что же до идеи подземелья, то очевидно, что она сопряжена с первым впечатлением сновидения: спуском в глубокое место.

Перейдём ко второй части сновидения, заметно отличающейся от первой тем, что здесь уже никакой пугающий образ не пленил моего внимания. Выше я уже сказал, что я считаю это сновидение немного болезненным. Так что вполне естественно предположить, что чувство реальной усталости вызвало у меня идею лечь в тёплую постель. Приспособление для жарки кофе, сыгравшее роль подогревателя, свидетельствует о замене по аналогии образов, которые уже фигурировали. Высыпать уголь после использования — это в порядке вещей. Увидеть циферблат часов в трещинах каждого куска угля — вот что самое странное; но раз уж я выбрал это сновидение в качестве предмета анализа, то, как вы можете догадаться, я и это могу объяснить. За несколько дней до этого, у одного торговца диковинками, я увидел какую-то игрушку, вырезанную из чёрного дерева, напоминающую кусок угля, две половины которого раскрывались и позволяли увидеть, на одной стороне — компас, а на другой — астрологический циферблат с кабалистическими знаками. Я нисколько не сомневаюсь, что это воспоминание всплыло в конце моего сновидения, благодаря ассоциации идей, родство которых с этого момента легко увидеть.

Когда стихийные ассоциации идей и, в особенности, мыслеобразов работают посредством определённых абстракций, которые ум воспринимает так сказать без своего ведома, то это вызывает у спящего чувство удивления, аналогичное тому, которое у нас в реальной жизни вызывает полная неожиданность.

Мне сниться, что в мою дверь звонят. Я открываю и вижу незнакомую фигуру, или скорее, кого-то, о ком я совсем не вспоминал уже очень давно. Очевидно, какое-то мелкое обстоятельство — вид двери, или её цвет, или способ, каким я её открыл, или какое-нибудь лёгкое внутреннее ощущение — явилось незаметной причиной этого непредвиденного появления; но благодаря чистой стихийности этой мысленной операции, удивление оказывается для меня реальным.

Я уже говорил, в главах посвящённых воображению и памяти, о каком-то двоедушии, которое имеет место в сновидении, тогда когда нам кажется, что мы беседуем или спорим с каким-нибудь воображаемым персонажем, не сомневаясь, что мы сами придумываем все фразы разговора или спора.

Вот два новых примера, один из которых просто в поддержку тех, что уже были приведены, тогда как другой показывает нам иллюзию особого характера.

«Мне снилось, что я читал одному моему другу-писателю рукописную статью, на которую я старался обратить всё его внимание. Он же перебивал меня всякий раз, когда замечал что-то требующее исправления — мнение, фразу или неуместное слово. Со своей стороны, я либо принимал, либо начинал оспаривать предложенные изменения. Иногда критика казалась мне вполне справедливой, иногда я обвинял своего судью в излишней придирчивости».

Я не смог вспомнить по пробуждении весь контекст этого обсуждаемого сочинения, но я хорошо запомнил многочисленные пассажи, когда я действительно понимал и то, что я мог бы написать по тому или иному предмету, и то, что друг, с которым я консультировался, говорил.

«Я был в карете с одной дамой. Эта дама — я её видел впервые — однако, нечто странное, я, не удивляясь этому, чувствовал, что она есть я сам или из меня самого. Мы вместе направлялись к какому-то нашему знакомому, кому мы были обязаны нудным, но вынужденным визитом. По дороге моя спутница предложила отложить исполнение этого долга на другой день. У неё, сказала она, болит голова и она нуждается в прогулке на свежем воздухе. Я ответил, что эта головная боль всего лишь предлог, что я сильно чувствую, что эта боль совсем незначительная, и что нужно ехать нанести визит».

То, что я сказал относительно некоторых вещих снов, которые являются чудесными только на вид, полностью найдёт своё приложение к случаю тех диалоговых монологов, которыми, как замечали, начинаются многие наши сновидения. Поднимая противоречивые вопросы, которые мы задаём сами себе, мы проходимся полем вероятностей, мы приводим в действие гипотезы, которые мы сформулировали, и если бы наш ум рассчитывал всё правильно, то мы точно увидели бы во сне будущее.

В моих записях имеется семь весьма замечательных примеров такого рода предвидений; но очевидно, что им не следует придавать больше значения, чем доверия своим собственным суждениям. К тому же случается, что нам сниться по очереди за и против, в зависимости от того, отдаёт ли ход идей предпочтение тому или этому направлению.

Что касается сновидений, вызванных физическими причинами, то их прогнозы могут иметь большую ценность, поскольку они имеют действительную причину. Не возвращаясь к мучительным сновидениям и к вызывающим их внутренним ощущениям, я приведу ещё два небольших факта, свидетельствующих о крайней тонкости некоторых чувственных восприятий у спящего человека.

Дело было осенью одного года, когда тёплая погода сохранялась длительное время. Ничто не предвещало никакой перемены в погоде. «Мне снится, что я только что встал и смотрю на газоны перед окнами моей спальни, полностью покрытые белым инеем. Я пробуждаюсь и констатирую, что моё сновидение оказалось явью»[127].

«В другой раз, когда я крепко спал до самого утра, мне снилось, что я иду занять место за семейным столом, и что среди накрытых на стол блюд были две лисы на вертеле. Ничего подобного, конечно же, не реализовалось в час настоящего завтрака; но я узнал, что тем самым утром поймали и принесли на кухню целый выводок живых лисят». Моя комната достаточно далеко от кухни, но можно ли предположить, чтобы схожесть такого странного сновидения и такого же исключительного происшествия явилась результатом простого совпадения? Может быть наоборот, более разумно предположить, что запах молодых лис в сочетании с запахом из кухонной печи мог дойти до меня, каким бы слабым он ни был, и нужно видеть в этом уникальном сновидении сложный продукт тончайшего восприятия запаха?

Логика сновидений.

«На полевой дороге, вдоль берега большой реки, я вижу, как подходит и проходит передо мною полк с музыкальным оркестром во главе. Однако, как раз когда музыканты проходят мимо меня, хотя я и вижу каждого музыканта в позе человека, который играет на своём инструменте, но я не слышу ни малейшего звука. Моя память, я предполагаю, не смогла найти в этих обстоятельствах ничего, кроме зрительных воспоминаний; никакой военный марш не пришёл мне на ум. Но чтобы видеть шагающих музыкантов и не слышать их, нужно чтобы они были вдали. Разве не этой инстинктивной логике я должен приписать то резкое изменение, которое произошло тогда в моём сновидении? И вот уже не рядом со мною марширует полк, а на другом берегу реки».

«Мне сниться, что я причёсываю свои волосы перед зеркалом, как раз перед тем как выйти и пойти по приглашению на бал. (Сцена происходит в моём настоящем доме, где я живу уже шесть лет.) Безобразие с моими волосами такое, что я нахожу необходимым послать за парикмахером — моим соседом. Ожидая его, не зная наверняка, сможет ли он прийти, не прекращаю пытаться сам работать расчёской и щёткой; в частности я проделал на одной стороне своей головы очень заметный пробор в волосах. Но вот уж десять лет как я не ношу такую причёску. Её вид переносит меня во времена, когда я жил в другом доме; итак, картина меняется со скоростью мысли. Теперь моё сновидение продолжается в моей старой квартире, и когда приходит парикмахер, которого я распорядился позвать, он оказывается не соседом, о котором я думал раньше, а другим парикмахером, который приходил ко мне когда-то и он уже давно как умер. Впрочем, эти изменения совсем не помешали мне следовать главной идее: я должен идти на бал».

Рядом с такими фактами и многими другими аналогичными, я иногда замечаю частое повторение совершенно противоположного явления. Это — крайняя трудность узнать, даже в тех сновидениях, в которых я совершенно осознаю своё сонное состояние, что какой-то сновидный персонаж не разделяет моих иллюзий, что он всего лишь тень, часть моего видения. Например, мне снится, что я взобрался на церковную колокольню с одним из своих друзей, и перед нашими очарованными взорами открывается великолепная панорама. Я прекрасно знаю, что это всего лишь сновидение и, однако же, я говорю сопровождающему мета другу: прошу тебя, хорошенько запомни это сновидение, чтобы мы обсудили его завтра, когда мы проснёмся.

Пересказы многих связных сновидений, где находят применение некоторые принципы, изложенные в этой книге, касающиеся средств вызывания или избавления от некоторых образов и наблюдения самого себя в состоянии сновидения

«Сначала я спускаюсь какой-то потайной лестницей, я пересекаю очень старую церковь, затем оказываюсь у входа в сельский клуб бретонских крестьян. Оттуда, следуя вдоль аллеи с густыми деревьями, я попадаю в другой ещё больший сад, или скорее, в деревню с садами, т. е. в место, где разбросано множество домиков, вокруг каждого свой сад, окружённый стенами и зелёными изгородями, со ступенчатыми улочками. Один из этих домов, который является пансионом молодых девушек, я нахожу очень великолепным; они гуляют в своём саду, калитка в который осталась открытой. После короткого наблюдения за ними, я возвращаюсь пешком по той же улице; я снова пересекаю сельский клуб и старую церковь, и оказываюсь у подножия потайной лестницы, которой я спустился. Однако, я с трудом различаю первые ступени, и уже хорошо чувствую, что я на пороге пробуждения, объекты теряют свою чёткость и определённое чувство от реальных внешних ощущений (каковое чувство предупреждало меня, что я просыпался) мало помалу усиливается. У меня возникает мысль попытаться удержать сон посредством остановки взгляда и выключения воображения, как я то уже проделывал не один раз. Итак, я усаживаюсь у основания лестницы, стараюсь оставаться неподвижным, останавливаю взгляд на своей правой руке, и жду, чтобы узнать, что же возьмёт верх: сон или пробуждение. Я чувствую, как во мне проходит (главным образом вдоль позвоночника) как бы магнетическая волна, своего рода дрожь [озноб], пробегающая сверху вниз, которая постепенно меня сковывает и которая, кажется, отяжелевает мою голову; нечто похожее на то, что происходит в начале опьянения. Вскоре, моя рука, на которой я остановил свой взгляд, ни цвет, ни форму которой я вначале не мог чётко различать, начинает выглядеть всё более и более живо и чётко. Казалось, что её освещает солнце, также освещая передо мною какие-то камни стены, мельчайшие детали которой стали видны. Я рискнул повернуть голову. Подземный коридор был освещён не менее ярко. Я встаю, я хочу попытаться повторить ту же прогулку той же дорогой, чтобы проверить до какой степени я смогу увидеть те же самые вещи, и, как следствие, сновидеть их во второй раз. Я прохожу через церковь, как и раньше, затем тот же клуб, где я нахожу тех же бретонских крестьян; и я оказываюсь на той же аллее с густыми деревьями. По дороге, совершенно осознавая что я вижу сон, я задумываюсь об идеях Альфреда Мори; я спрашиваю себя, какова по его мнению часть моего мозга сохраняется бодрствующей. Ему придётся, — говорю я себе, — признать бодрствующим весь мой мозг, так как в этот момент я поистине обладаю полнотой всех своих мыслительных способностей, я могу рассуждать и вспоминать. То, что я читал о материалистических теориях, и то, что я намереваюсь проделать в этом сновидении, я очень ясно осознаю своим умом. Я рассуждаю, что находящиеся передо мною образы этого сновидения находятся ко мне в таком же отношении, как и образы, которые в действительности предоставляются моим глазам, когда я бодрствую; что я также сохраняю свою свободу выбора в том, чтобы повернуть направо или налево, обратить свой взгляд в одно направление или в другое и т. д., и, наконец, вызвать определённые сцены или определённые видения, в соответствии с тем, что я желаю или не желаю сделать мысленно. Например: если я пожелаю сломать ветку с вот этих деревьев, которые я вижу, то я увижу её сломанной. Если же я не пожелаю этого, то она сохранит перед глазами моего ума свой нетронутый вид. Так чем же это сновидение отличается от реальности? Я вспоминаю, рассуждаю, желаю, не желаю; я не являюсь просто игрушкой этих иллюзий. А то что за действиями моей воли не следуют реальные [физические] усилия, то это исключительно потому, что мои органы, вместо того чтобы действительно подчиниться моей мысли, всего лишь ей подражают, но психологически, явление одно и то же. Как ткацкий станок, который заставляют работать в холостую. Я понимаю также что, в этом состоянии осознанного [lucide] сновидения, находящимся в котором я себя чувствую, именно мысль вызывала символ, образ, и исполняла соответствующее движение фибр [нервов], если таковое действительно необходимо; а не символ или образ — движение фибр, которое вызывало сопряжённую с ним идею, как предполагает Мори. Фантазия здесь, как и в реальности, имеет свою свободу выбора, и инициатива находится у моей воли. — Рассуждал я так, идя вдоль аллеи, которая должна была меня привести к цели моей воображаемой прогулки. Я прибыл в деревню с маленькими садами; но мне оказалось невозможным найти там свою первую дорогу. Блуждая по лабиринту новых тропинок, я с двойным любопытством пытался отыскать тот пансионат, который уже посещал, несмотря на ложный путь. Но я почувствовал, что начинается расторможение вместе с обесцвечиванием и размыванием образов. Тщетно я попытался удержать сон во второй раз; мне удалось его продлить лишь на несколько секунд. Первое реальное ощущение возникло в моей правой руке; оно быстро распространилось на всё моё тело. Я открыл глаза, взял перо и немедленно все это записал»[128].

«Мне сниться деревня. Я вернулся с конной прогулки. Я подошёл к воротам нашего двора и вижу работников, занятых выкорчёвыванием старых лип, которые его украшали. Моему удивлению и моему негодованию нет предела. Я хочу слезть с коня, чтобы подойти к ним ближе и сказать; но пытаясь перекинуть ногу через седло, я совершаю реальное мускульное движение, результатом которого оказывается изменение глубины моего сна и заставляет меня почувствовать на один момент, что я нахожусь в своей постели, а не где инде. Однако я не просыпаюсь. Я намерен идти к этим работникам; но образы сновидения больше не такие чёткие. Имея осознание своего состояния и желая воспользоваться благоприятной возможностью провести свои эксперименты, я прилипаю своим взглядом к земле; я сосредотачиваю всё своё внимание на нескольких травинках лужайки, вид которых в одно мгновенье возобновляет свою чёткость. Однако, мысль о том, что на самом деле я нахожусь у себя в комнате в своей постели, не покидает меня. Я думаю, что вместо этой лужайки я должен бы видеть ковёр. Думать о каком-то объекте [в сновидении], я всегда повторяю, это — видеть его. Итак, я вижу ковёр; я перенёсся в свою комнату, и полностью забываю рассуждения, которые меня сюда привели, ибо сон восстановил всю свою глубину, именно с этого момента моё сновидение обретает свою живость и продолжается».

Три момента в этом последнем сновидении мне представляются достойными внимания:

1) Реальное усилие, которое последовало за проявлением моей воли, и чувство этого усилия;

2) Озабоченность своим реальным положением, которая возобладала над моим желанием продолжать первое сновидение, так же как иногда в бодрственной жизни нам невозможно избавиться от сильной озабоченности;

3) Одно особое обстоятельство, о котором я не упомянул в предшествующем рассказе, но о котором я, тем не менее, сделал запись: пристально смотря на липы в своём сновидении, тогда когда они выглядели с мельчайшей чёткостью, я достаточно хорошо запомнил расположение их стволов и их ветвей, и на следующий день я выяснил, что между этими видениями и настоящим видом лип не было полного сходства. Итак, здесь имела место работа воображения; то ли оно полностью изобрело эти деревья, представив их моему внутреннему взору, то ли, взяв какой-то отпечаток из памяти, оно сумело его видоизменить, приспособить к случаю и вставить его, наконец, в картину сновидения[129].

Я говорил о способе вызывания в сновидении некоторых приятных впечатлений, и я также сказал, что для того чтобы быстро избавиться от неприятной иллюзии, в том случае если есть чувство, что это всего лишь иллюзия [т. е. осознание сновидения], часто оказывается достаточно закрыть глаза (в сновидении). Наблюдение, о котором я сейчас расскажу, показывает нам, как можно изменить поток мыслеобразов.

«Мне приснилось — я так и не смог выяснить по какой прихоти моего воображения — что я почувствовал какое-то движение в моём галстуке вокруг моей шеи, и что протянув туда руку я ощутил, что у меня в качестве галстука змея, это впечатление было ужасно неприятным, и малейшее воспоминание возвращало с тех пор это сновидение, которое стало моим кошмаром. У меня было отчётливое чувство, что это всего лишь сновидение, но возвращение этой иллюзии было таким быстрым, что я не успевал ей противопоставить никакое рассуждение. Я увидел в этом возможность для эксперимента. Я взял кожаный патронташный ремень (с охотничьими патронами), который сворачивался и с каждым движением смещался с хорошо ощутимым содроганием; и в течение нескольких дней я ставил это приспособление вокруг своей шеи в часы, когда я мог не опасаться быть застигнутым врасплох в таком нелепом наряде чьим-нибудь визитом. Впрочем, я часто снимал и одевал этот своеобразный галстук, заботясь о том, чтобы время от времени вытаскивать и вставлять несколько патронов. Итак, вот что произошло: при первом же возвращении в сновидении этого ощущения дрожи, которое всегда предшествовало той мучительной иллюзии, что я описал, я сразу же вспомнил и о ложной змее и о его содержании и о различных второстепенных понятиях, которые были с этим связаны; таким образом, что вместо того чтобы увидеть как возобновляется это страшное видение, я сначала вообразил себе, что я сам развязываю безобидный галстук, и затем что я спокойно заряжаю ружьё, тогда как вокруг меня вращаются и подпрыгивают две собаки. Затем я беседовал с одним из своих друзей, заядлым охотником, образ которого вполне естественно вызвала ассоциация идей. С этого момента моё сновидение приняло оборот, не имеющий ничего неприятного. Это повторилось ещё одной ночью при аналогичных обстоятельствах и, наконец, больше не возникало».

Я мог бы привести десятки сочетаний такого же рода, почти все завершавшиеся успехом; но этого одного примера будет достаточно, чтобы указать практический путь проведения экспериментов. Перейдём же к другим наблюдениям, которые не без некоторого родства с предыдущим, поскольку всегда речь идёт об идеях и образах, которыми можно приготовить и управлять ассоциациями, имея в виду управление своими собственными сновидениями.

У меня есть один китайский альбом, в котором содержатся изображения дворцов, пейзажей, и более или менее фантастичных сцен, все предназначены для увеселения и с яркими цветами. Там можно увидеть Сарданапала жёлтой расы, властно восседающего среди скопления молодых азиаток с осиными талиями, заострёнными пальцами, невероятными ступнями, изображающих все виды кокетства, и играющих на всех видах инструментов. Мосты, переполненные пёстрой толпой; таинственные леса, заселённые разбойниками с добродушным видом; затем беседки всевозможных видов; деревья, обременённые огромными цветками, лунный свет, причудливые животные, и нескончаемые процессии паланкинов[130].

Мне кажется, что такой альбом заключает в себе все желаемые элементы, чтобы поспособствовать проведению некоторых экспериментов над ресурсами воображательной памяти. Итак, я посвятил несколько дней подряд очень внимательному рассматриванию всех этих картинок, ассоциируя в своём уме впечатления, которые они вызывали с чувственным воспоминанием, которое в то же самое время оказывало на моё обоняние периодическое вдыхание цветочного порошка, из которого на Востоке изготавливают изысканные духи. Эта процедура по сопряжению идей была пространно объяснена выше[131], здесь я только отмечу неожиданные эффекты, которые оказало на пять сновидений вдыхание того же ароматного порошка во время сна. Трижды мне снилось, что я видел ожившими фигуры из этого китайского альбома, сопровождаемые массой образов и событий самого разного происхождения. Дважды, наоборот, мне снились мои друзья или знакомые, образы которых были вызваны ассоциацией идей, существующей между ними и картинками из альбома, но они представились глазам моего ума не как они есть, а под видом коллекции гравюр и акварельных рисунков, и как следствие, были безжизненными и безрельефными.

Другой ночью: «Я был в прекрасно украшенной комнате, всю мебель которой я различал с совершенной точностью, будучи не в состоянии вспомнить, какими отпечатками в памяти это обусловлено, но говоря себе, однако, что воображение, как мне кажется, не могло бы мгновенно изобрести столько деталей. Передо мною было зеркало; я взглянул в него и увидел себя в домашнем халате с невероятными узорами, в которых я узнал рисунок на ткани, которой я любовался накануне в витрине одного большого магазина. Следует предположить, — говорил я себе, — что этот образ является результатом двойного абстрагирования: моя образная память, чтобы составить это видение, использовала и форму какого-то домашнего халата и вид ткани, которую я видел только в развёрнутых рулонах. В моей голове возникало множество вопросов связанных с комбинированной способностью воображения и памяти. Мне как раз пришла на ум одна мысль, к которой я когда-то пришёл, а именно, что милостью природы, острая физическая боль никогда чётко не отпечатывается в нашей памяти и поэтому не может ожить в сновидении[132]. Итак, среди многочисленных предметов, лежащих на моём столе, я увидел шило; я был совершенно уверен, что это сновидение; я взял этот инструмент и всадил его себе в руку. Моя образная память тотчас же предложила мне образ кровавой раны. Никакой боли; только то неприятное инстинктивное сочувствие, которое бывает от смотрения на такую же рану у другого человека. Я снова поднял глаза к зеркалу; я уже не был в домашнем халате, но в дорожном костюме. Вероятно, этот переход осуществился в силу каких то ассоциаций идей, в связи с идеей моей раненой руки; но хотя мой ум был открыт для наблюдений, я не обратил никакого внимания на это изменение; я заметил это только по пробуждении. Из места, где эти события произошли, я перенёсся — не знаю ни почему, ни как (пробел в памяти) — в какой-то прекрасный сад, деревья и цветы в котором я сперва различал только как смутные силуэты, почти как если бы я смотрел на них через расфокусированный бинокль. Я подумал, что мой сон приближается к своему концу, и что я наблюдаю явление постепенного пробуждения. Но вместо этого, деревья, растения, песок на аллее постепенно приобрели безупречную чёткость. Первым делом я остановил своё внимание на покрытом цветами олеандре, который выделялся на общем фоне своей яркостью. Сколько времени, — спросил я себя, — можно сохранять видение такого рода? Несколько секунд — ответ, который дал мне этот опыт. Олеандр, который я так пристально разглядывал, начал бледнеть и понемногу худеть; он постепенно затуманивался, а свет ощутимо ослабевал во всей картине. На этот раз, это было настоящее пробуждение. Туманный силуэт того, что только что было залитым солнечным светом садом, казалось убегал, уменьшаясь, как некоторые фантасмагорические образы. Впечатления реальности захватили всё моё поле внимания. Сон рассеялся».

Последние извлечения из моих тетрадей, содержащие некоторые отдельные наблюдения.

Я уже заявил об ошибочности, на мой взгляд, того достаточно распространённого мнения, что для того, чтобы увидеть во сне кого-то или что-то, часто достаточно сильно думать об этом перед сном. Если бы речь шла о непрестанном занятии, которым мы вынуждены заниматься весь день, то такая одержимость может преследовать нас и в сновидении, и там проявиться; но если мы думаем на заданную тему намеренно только когда ложимся спать, то поток ассоциаций идей, такой капризный во время первой стадии сна, заведёт далеко от исходной точки, когда наши видения начнут приобретать ясность. Сколько раз мы планируем утром не забыть сделать какие-то мелочи, а затем поток занятий или дел мгновенно вытесняет это воспоминание, если оно не зафиксировано письменно. Тем более мы быстро забудем об идее, которую мы желали бы увидеть в сновидении, если с этой идеей не будет установлено какое-то напоминание.

С другой стороны, точно так же как иногда случается и в реальной жизни, без видимой причины, что такая-то идея, относительно маловажная, запечатлевается с невероятной силой в памяти и затем всплывает при всяком случае, точно так же у нас бывают иногда определённые сновидения, которые оставляют после себя особенно продолжительное впечатление. Чем больше какое-то воспоминание уже воспроизводилось, тем больше у него шансов воспроизвестись снова, поскольку количество второстепенных идей могущих его вызвать увеличивается за счёт всех тех, которые родились среди новых обстоятельств, которые сопровождали каждое возвращение главной идеи. Тогда в ходе идей происходит одно явление, которое можно сравнить с явлением расплывания воды по ровной поверхности: как только один маленький ручеёк проложил себе путь в каком-то направлении, то все те, которые с ним встречаются, впадают в него и текут к той же точке. Так что достаточно самого слабого побуждения, для того чтобы мгновенно спаять новое сновидение с тем, которое уже многократно протекало. Одни и те же ассоциации мыслеобразов не замедлят воспроизвестись точно так же.

* * *

Будучи в сновидениях, в которых я осознавал свой сон, я пытался тщательно изучать, как ассоциируются идеи и как наследуются и сочетаются образы по мере хода этих ассоциаций, и мне часто случалось помещать свой ум в начало какой-то серии воспоминаний, предоставлять памяти свободу действий и с любопытством ждать что из этого выйдет. Итак, неизменным результатом этого было убеждение, что моя память восставала против этого эксперимента, хотя она предоставляла себя очень любезно; но иллюзия длительности, которую она давала первым воспоминаниям, заставила меня считать, что вместо того чтобы быстро развёртывать цепь идей, она отказывалась чисто сновидеть, но задерживалась на какой-то картине.

С другой стороны, я часто забывал свою первоидею, как только ассоциация мыслеобразов вызывала несколько картин, которые пленяли моё внимание; и я тогда оказывался полностью вовлечённым, как актёр, в воображаемые события, исходную точку которых задавал я.

* * *

«Мой сон был поверхностным. Часы на церкви пробили пять раз, и я услышал их в своём сновидении. Но мне показалось, что это звонит набат; так как каждый удар повторялся более десяти раз с вполне заметными промежутками».

Здесь можно отметить два факта: 1) Действие звуковых волн на барабанные перепонки моих ушей, гораздо более чувствительных, чем в состоянии бодрствования; 2) более растянутое ощущение времени чем в реальности, поскольку звон пяти ударов часов длился, как мне казалось, не менее трёх минут.

* * *

Воображаемое закрытие глаз, о чём уже было сказано в этой книге[133], является одним из лучших способов убедиться в том, спим мы или нет, когда нам случается видеть очень яркие сновидения. Если мы бодрствуем, то это действие вызовет темноту. В сновидении же, наоборот, мы не замедлим увидеть появление новых образов — такова природа сна, и иллюзия закрытых глаз не может продолжаться более одного мгновенья.

* * *

Этой ночью у меня было особенное сновидение, которое мне кажется полезным привести в качестве примера того способа, которым можно забыть сновидение в состоянии бодрствования, и также свои бодрственные мысли во время сна.

«Сначала мне снилось, что я сажусь в карету у выхода из театра, и что эта карета начинает ехать. Почти тотчас же я просыпаюсь, причём, не имея в уме этого столь незначительного видения. Я смотрю на свои часы; поднимаю зажигалку, которую я уронил; и спустя десять или пятнадцать минут полного бодрствования я снова засыпаю. Итак, здесь начинается самое интересное. Мне кажется, что я просыпаюсь в этой карете, в которую, как я хорошо помню, я садился, чтобы доехать домой. Я как бы чувствую, что проспал около четверти часа (не помня однако, какие идеи проходили через мой ум в то время). Так что я подумал, что добрая часть пути уже проехана и я смотрел через дверцу чтобы узнать на какой мы улице, приняв тем самым за сон те несколько минут, в течение которых я как раз не спал».

* * *

Я приводил много примеров совершенного воспоминания или быстрой импровизации во время сновидений с воображаемыми лекциями. Следует также сказать и о противоположном явлении, которое состоит в тщетности усилий по прочтению письма, газеты, рукописи, содержание которой бессмысленно с первого же взгляда. Именно этот последний случай является наиболее частым. Я экспериментировал с этим более двадцати раз; я пытался осмыслить то, что происходит в моём уме, и вот что я выяснил:

Волевое напряжение внимания [при попытке прочесть в сновидении текст] почти всегда сопровождается более или менее острой болью в основании глазных орбит. Фразы, которые удаётся тогда прочитать, оказываются совершенно бессвязными. Слова, их составляющие, кажутся несвязанными никакой рациональной связью. Ассоциации идей и воспоминаний вызывают их в таком порядке, который не может придать им никакого смысла, как если бы мы выписывали слова иностранного языка, следуя тому порядку, в котором мы их заучили, или просто в той последовательности, в какой они всплывают в нашей памяти по аналогиям корней и окончаний.

Разница между этими двумя видами сновидений в том, что в тех, в которых удаётся читать с совершенной лёгкостью, память и воображение имеют прямое отношение содержимому читаемого отрывка, и чьё писаное представление является всего лишь вспомогательным образом, сопряжённым с главной идеей; тогда как в противном случае, в тех сновидениях, в которых мы испытываем столько труда по пониманию текста, единственным по-настоящему ожившим отпечатком в памяти является лишь образ книги, рукописи или письма, т. е. только абстракция их содержания. Желая понять это самое содержание, мы требуем от памяти и воображения понятий, чуждых тем идеям, которые их представляют. Застигнутые врасплох, эти способности прибегают к более или менее смутным воспоминаниям, неуправляемым главной мыслью, и эта утомительная работа приводит к скупым результатам.

Иногда нам сниться, как мы протираем глаза, чтобы лучше видеть, когда с нами случаются подобные сновидения, и нам кажется, что мы видим немного лучше после такой стимуляции наших глаз. О таинственные секреты внутреннего видения, кто возьмётся вас объяснить!

* * *

Вот ещё шесть сновидений, которые послужат постскриптумом для главы о воображении и памяти.

«Мне снилось, что я вижу изысканный барельеф из чёрного мрамора, который изображает Вакха и Ариадну, за которыми следует свита фавнов и сатиров. Проснувшись, я вспоминаю, что композиция на этом барельефе в точности соответствует таковой на одной картине, которую я когда-то давно видел. Моё воображение, чтобы создать это сновидение из воспоминаний форм, добавило рельеф и выбросило цвета».

В другом сновидении: «Сначала я увидел статую на пьедестале, расположенную перед стеной, покрытой зелёным бархатом или бумагой. Через мгновенье, это уже не была статуя, но простая фреска. Вскоре иллюзия настоящей статуи воссоздалась, чтобы ещё раз исчезнуть, и так несколько раз подряд, пока не подойдя к стене, я увидел лишь грубую покраску, от которой я пребывал в удивлении!»

«Мне снилось, как я пролистываю один сборник цветных карикатур, выполненных с вдохновением, которое меня очаровывало. Я захотел вернуться к одной, которая особо мне понравилась, но я не смог, а всё время видел новые. Благодаря памяти, которую я сохранил о некоторых (они были совсем детскими), я почти уверен, что это были совсем не воспоминания, но скорее мгновенные композиции моего воображения».

«Мне снилось, что я в библиотеке, примыкающей к одному салону, меблированному в очень артистичной манере. Я искал там одну книгу, как человек, который заранее знает, где её найти, так как мне казались уже давно знакомыми все полки этой библиотеки, как и вся мебель этого салона. Однако, проснувшись, я ничего не нашёл в своей памяти, что бы напоминало мне подобное помещение».

«Это было одно из самых ярких сновидений, во время которого я пересекал невероятно красочную местность, каждый вид которой, каждое место, и я сказал бы, каждое дерево и каждый дом вырисовывался перед моим внутренним взором со всеми мельчайшими подробностями, совершенно реалистичными. Но по пробуждении я не нашёл никакого воспоминания о подобных картинах. Следует ли здесь предположить, что моя память могла их воспринять и так точно сохранить, чтобы у меня не было об этом ни малейшего сознательного воспоминания, или же это моё воображение обладает поразительной силой не только составлять все эти пейзажи, но также и связывать их вместе посредством того непрерывного развёртывания дороги, по которой, как мне снилось, я шёл?»

«Этой ночью мне приснилось, что моя душа вышла из моего тела, и что я пролетаю огромные расстояния со скоростью мысли. Сначала я попал в какое-то племя дикарей. Я присутствовал при ожесточённой битве, не испытывая ни малейшей опасности, потому что я был и невидим, и неуязвим. Я время от времени обращал свой взгляд на самого себя, т. е. на то место, где должно было бы быть моё тело, если б я таковым обладал, и я убеждался, что у меня такового больше нет. У меня возникла идея посетить луну, и тотчас же я оказался там. Тогда я увидел вулканическую почву, погасшие кратеры и другие детали, — очевидная репродукция моих чтений или виденных рисунков, особо усиленных и оживлённых моим воображением. Я вполне чувствовал, что я вижу сон, но я совсем не был уверен, что это сновидение было полностью ложным. Восхитительная точность всего того, что я созерцал, зажгла во мне мысль, что, быть может, моя душа и в самом деле покинула на время свою земную темницу, что не более чудесно, чем столькие другие тайны творения. У меня в памяти всплыли некоторые взгляды древних писателей по этому предмету; вот отрывок из Цицерона:

«Если бы кто, взойдя один на небо, охватил взором изобилие вселенной и красоту тел небесных, то созерцание это не принесло бы ему никакой радости; и оно же исполнило бы его восторгом, если бы было кому рассказать обо всем увиденном»[134].

Я немедленно возжелал вернуться на землю; я оказался в своей комнате. На какое-то мгновенье я стал свидетелем странного зрелища — я смотрел на своё спящее тело, затем я вновь овладел им. Вскоре я встал (так мне показалось), взял в руку перо и начал подробно записывать всё, что только что видел. Наконец я проснулся [по настоящему] и тысяча самых чётких деталей почти в тот же миг изгладились из моей памяти».

* * *

Мы видели, что многие физиологические причины, свойственные сну, приводят к возрастанию (в этом состоянии) физической и душевной чувствительности. Добавим одно замечание, которое равным образом прилагается и к реальной жизни. Великие зрелища природы пробуждают рвение, которое одна только сила воображения не смогла бы вызвать. Есть такая трагедия, которая извлекает слёзы благодаря иллюзиям, разыгранным на сцене, и которые оставили бы нас почти холодными без этого приспособления [т е. сцены]. Аналогично, эмоции, которые вызываются в сновидении определёнными представлениями, особенно развиваются благодаря представлениям всех тез сцен и картин, которые следуют за её движением. Тогда устанавливается какая-то нарастающая последовательность взаимной экзальтации: воображение усиливает образы, а образы — воображение. Эта экзальтация часто приводит нас в расположения духа, которые называют безумием у бодрствующего человека. Можем ли мы утверждать, что это психологическое явление не тождественно предыдущему, или что оно, по крайней мере, не достаточно аналогично, чтобы быть тщательно изученным?

* * *

Один мой друг-художник, который интересовался моими исследованиями и который сам повторял мои опыты, сообщил мне такой факт:

Одной ночью, в очень ясном сновидении, ему снилось, что он находится перед своим мольбертом, работая над каким-то религиозным сюжетом, чем он действительно был тогда занят, он увидел, как в его мастерскую входит какой-то незнакомец с учительской походкой, который взял у него его палитру и его кисти, стёр некоторые начатые фигуры, изменил оставшиеся, добавил другие, одним словом, переделал всю картину. В мановенье ока, холст был чудесно переписан, а сам чудесный художник исчез. Что до безмолвного созерцателя этой столь быстрой импровизации, то у него было чувство (ещё до пробуждения), что он когда-то давно уже видел сделанное произведение.

Художник, которому приснилось это сновидение не смог, подобно композитору Тартини, воспроизвести полностью свою композицию; но всё же он смог воспользоваться этим видением; так что он обязан одним из своих лучших полотен вдохновению своего сна.

* * *

Лишает ли нас сон нашей свободной воли? Есть ли противоречие между возможностью вызывать и иногда управлять своими сновидениями и чувствовать себя порою также и вовлечённым в сновидение того, чего не хотелось бы?

Чтобы объяснить это непреодолимое вовлечение, которое заставляет нас совершать в некоторых сновидениях ужасные злодеяния, пагубный и преступный характер которых мы осознаём, но, тем не менее, это чувство [=осознание] нас не останавливает. Альфред Мори выдвинул весьма тонкую теорию, согласно которой «сновидец, который ещё и рассуждает, сравнивает, умозаключает, обобщает, но остаётся неспособным к обдумыванию [reflexion]; таким образом, что его совесть [conscience morale] уподобляется тому, что называют тем же именем у животных»[135]. Для меня, кто считает, что ум может сохранять все свои способности во время сна, я объясняю себе этот феномен совершенно другими соображениями.

Во-первых, я полагаю, что в большинстве сновидений этого сорта и, в особенности, в сверхчувственных сновидениях, именно крайняя экзальтация физической или душевной чувствительности, и только она и вызывает одно из тех кратковременных подавлений свободной воли, которая заставляют оправдать присяжными человека, чья виновность очевидна.

Во-вторых, возвращаясь к тому принципу, подтверждение которого так часто предоставляли мои практические наблюдения, а именно, что достаточно сильно подумать о чём-то, чтобы сновидение тотчас же это воплотило, я скажу, что один только страх (или же одна идея) перед каким-то преступным действием немедленно приводит к тому, что сновидец видит себя в точности исполняющим то, чего он боялся. Человек может не позволить себе совершить плохой поступок, но не может помешать возникновению у себя такой мысли. Итак, иметь в сновидении мысль о чём-то — это неизбежно её исполнить.

Мы, таким образом, лишены нашей свободной воли в том смысле, что события происходят без какого бы то ни было участия нашей воли (и даже вопреки нашей воле), и происходит это за столь короткое время, что нет возможности ни на малейшее обдумывание; но из того что обдумывание опережается стремительностью событий, совсем не следует, что способность думать подавлена, и кто хорошенько понаблюдает тот точно узнает в том явлении, которое подчиняет нас иногда порочным видениям, явление, которое нам позволяет, при других обстоятельствах, видеть во сне исполнение наших желаний.