Об обострении чувствительности вообще. — Различие между научными и литературными работами, исполняемыми в сновидении, с точки зрения ценности, какую они могут иметь. — Стихосложение в сновидении. — Сновидение одного шахматиста и уроки, которые он получил, касательно силы воображения. — Как можно объяснить сновидение, не прибегая к чудесному. — Сновидение одного блестящего математика. — Влияние некоторых сновидений на мораль человека и на его поступки в реальной жизни.

Природа явно не одарила нас, в бодрствующем состоянии, кроме как посредственной силой натяжения струн душевной и физической чувствительности. Прекрасно понимая, что мы часто этим бы злоупотребляли, если бы нам было позволено доводить деятельную или чувственную способности к их крайним пределам, природа оставила очень большой промежуток между тем, что мы можем обычно приказывать нашими органами и тем, что им под силу исполнять. Так, мы видим, как благодаря определённым исключительным состояниям происходят чудесные на вид явления, которые, однако, не более чем кратковременное проявление постоянных возможностей нашего организма. Каталепсия, сомнамбулизм, воспаление мозга, умопомешательство, экзальтация рвения, страха и отчаянья часто предоставляют поразительные примеры, подтверждающие это. Но необходимо ли прибегать к этим в определённой мере болезненным явлениям, чтобы засвидетельствовать аналогичные проявления деятельной и чувственной способностей? В той изоляции от внешнего мира, которая позволяет человеку сосредоточить в самом себе, так сказать, всю горячность, всю мощь, всю живость своих эмоций и мыслей; под властью этого состояния, называемого сном, которое закрывает глаза тела для восприятий мира, чтобы открыть глаза ума для зарытых сокровищ памяти; когда вовне настаёт ночь, а внутри загорается день, — разве тогда душа не может достичь гораздо большей степени чувствительности, чем в состоянии бодрствования? Именно к этому вопросу мы и приступаем, более внимательно, чем прежде. Все авторы говорят нам — да; каждый из нас часто говорит это себе, проснувшись после какого-нибудь душераздирающего или сверчувственного сновидения, которое утопляло его сердце в горестях или радостях. Даже самые спокойные и умиротворённые люди могут вспомнить, как они чувствовали, как в них, под властью некоторых раздражающих видений, воспламенялись молнии слепой отваги и самого вспыльчивого гнева. Даже мало впечатлительные люди признают, что и они имели одно из тех химерических сновидений после которого они оставались на протяжении нескольких минут, будучи проснувшимися, под впечатлением настоящего ужаса. Чувства нежности и красоты, страх пустоты, темноты, неизвестности могут достигнуть, в эти короткие моменты, воистину поразительных масштабов. Этот факт не требует обсуждения в принципе, так что мы сразу же перейдём к исследованию его последствий, и в частности мы исследуем характер, который эта экзальтация душевной чувствительности может наложить на работу ума во время сна.

Различные примеры этого вида работы стали знаменитыми и почти что историческими благодаря их многократному цитированию. Я упомяну некоторые из них в этой книге, включая пресловутую сонату Тартини[104], известную под именем «Трель дьявола». Блистательный учёный Ж. Б. Био[105] сообщил мне, что он многократно и с пользой работал в состоянии сновидения; Кардан рассказывал, что он создал в сновидении один из своих трудов; Кондиллак засвидетельствовал такой же факт; Вольтеру однажды приснилась первая песнь его поэмы «Генриада» иначе, чем он её составил; но следует заметить, что если некоторым учёным, математикам, композиторам или художникам удавалось извлечь пользу из вдохновения своих сновидений, то наоборот, мы видим, что литераторы и поэты, которым доводилось сновидеть как они сочиняют восхитительные вещи, с сожалением сознаваясь, что они не могли их вспомнить по пробуждении. Нам осталась Соната Тартини, но ни один фрагмент того варианта сновидной Генриады Вольтера не был записан.

В том, что математические выкладки, художественный замысел, музыкальный мотив, более-менее однородная композиция сохраняются в памяти легче чем стихи, мозаика идей и слов, которые, очевидно, необходимо запоминать во всех деталях, а не только в целом, нет ничего удивительного и объясняется это вполне естественно; но если бы писателям и поэтам удалось усилием памяти дословно восстановить эти вдохновения их сна, которые привели их в такой восторг, то я убеждён — они испытали бы полное разочарование, по крайней мере, в подавляющем большинстве случаев. Вот второй момент, о котором у меня сложено вполне законченное мнение, как на основании моих личных наблюдений, так и наблюдений одного из моих друзей, любимого общественностью автора, кто, стараясь вспоминать свои сновидения и приобретя в этом большой навык, рассказал мне, кроме прочего, следующее:

Ему приснилось, что на него снизошло вдохновение, и прекрасные стихи сами выходили, так сказать, из под его пера; он сочинял одну маленькую пьесу, которая показалась ему шедевром. Чувство восторга разбудило его; страх забвения подстегнул его память; пробудившись, он повторил вслух две последние строфы (единственные которые он смог вспомнить), он их повторил и записал с полуоткрытыми глазами. Каково же было его удивление, когда он затем, на свежую голову, прочитал следующее:

Эта бессвязность идей, это совершенное отсутствие рифмы, совершенно не осознавалось до полного пробуждения. Образы, соблазняющие своим блеском, своей грацией, своей сказочной необычностью слишком сильно пленили его внимание, чтобы он мог обратить его на что-то другое. Ему снилось, как он преследует одно очаровательное существо в сказочном саду. Ему казалось, что у него самого есть крылья. Его сердце было переполнено усладительными чувствами: душевное опьянение достигло своего пика. Его стихи следовали беспорядку его мыслей; используемые им слова его очаровывали, потому что, не имея ни времени, ни свободы взвесить их собственное значение, он смешал в одном порыве вдохновения и то, что он хотел выразить и то, что он выразил на самом деле.

По крайней мере, именно так я объясняю себе этот вид иллюзий, очень частных в наших сновидениях, которые я проанализировал на более чем двадцати личных наблюдениях.

Идет ли речь о замысле картины, о внутреннем, так сказать, слушании музыкального вдохновения, о следовании за рядом математических умозаключений или о следовании по пути интуиции? — Такая работа, проделанная в сновидении, будет в некотором смысле выше той же работы, выполненной в бодрствовании. Но если речь идёт о труде, который требует и свободного задействования трезвой критики, и вдохновения и рассуждения, то, я считаю, это будет совсем иначе.

Экзальтация определённых чувств, свойственных этим видам сновидений, не происходит без значительного ослабевания некоторых других и также без нарушения точного равновесия суждений, которые и составляют хороший вкус.

Псе те, кто пишут или часто писали, что в литературной работе существуют два вполне отличных элемента: 1) идея сюжета, которая может возникнуть быстро или даже мгновенно и 2) её выражение, которое, каким бы лёгким ни было, однако, всегда требует немного внимания и работы. Итак, под влиянием какого-нибудь воодушевляющего сновидения, красота занимающего нас сюжета часто всего обусловлена крайней чувствительностью, с которою мы в него проникаем; что же касается выражения, то оно редко когда бывает удачным. И точно так же, некоторые шутки, некоторая игра слов, которая кажется нам очаровательной в сновидении, становятся, в большинстве случаев, плоскими, если их вспомнить по пробуждении.

Убедиться в истинности этого утверждения не составляет труда. Гораздо труднее проникнуть в причины этого.

Так быстро восхищённый ум, так сильно захваченный живостью ощущений или образов, изысканность которых он тотчас же воспринимает, — не слишком ли он поглощён, чтобы найти им выражение, как то мы предполагаем; или же, слова, которые он подбирает, не представляются ли они его уму вместе со всей мнемоничной свитой тех частных впечатлений, которые к ним присовокупляет ассоциация идей?

С кем из нас не случалось, читая некоторые фразы или некоторые слова какой-нибудь книги, которая нас никак не трогала за душу сама по себе, чувствовать, как эти незначительные слова или фразы вдруг пробуждали приятные или болезненные воспоминания в нашей памяти с крайней живостью? Одно и то же чтиво не производит на других такого же впечатления как на нас, и мы не сможем больше объяснить себе эмоцию, которую испытали, если мы снова перечитаем тот же пассаж, но не будучи под впечатлением тех же воспоминаний.

Есть ли в этом какое-нибудь противоречие с тем, что мы уже имели случай заметить раньше, а именно, сколько даётся находчивых и логичных ответов в снящихся нам оживлённых дискуссиях и как тонко соблюдается характер каждого? Я не думаю что есть, ибо здесь существенно другая физиология. Ум больше не работает со всем ансамблем идей. Душевное перевозбуждение, нарастающее с ростом спора, сосредотачивает всю силу воображения на простой и единственной идее (идее того, что спорщик может нам ответить, и что мы сможем ответить ему в наш черёд). Это собирающая линза, перемещающая свой фокус от одной точки к другой — явление, которое мы уже изложили в другом месте, и которое, несомненно, заслуживает некоторого внимания.

Докуда может дойти по этому восходящему пути живость ума и ясность памяти? Так же трудно определить, я думаю, предел мускульного усилия у человека, находящегося во власти некоторых нервных кризов. Но как свидетельство удвоения энергии, на которое способны память и воображение в некоторых сновидениях, посмотрим ещё два интересных свидетельства. Одно предоставил мне один игрок в шахматы, игра, которая является также и наукой; другое сообщил мне один известный математик, которого я не могу назвать в книге, в которой я сам представился анонимом. Скажу лишь, что он сам рассказывал об этом многим своим коллегам из Института тогда, когда участвовал в конкурсе на приз, присуждённый впоследствии г-ну Лемуану.

Для начала, вот что мне рассказал шахматист:

До того как отправиться в кровать и уснуть, он тщетно пытался разрешить один трудный шахматный этюд: мат в шесть ходов при исключительных условиях. Ему приснилась шахматная доска с фигурами, расположенными на своих местах (как в этюде); он продолжал думать, но на этот раз искомое решение предстало перед ним с чудной ясностью. Партия началась и закончилась; он последовательно и очень отчётливо видел каждый ход на шахматной доске. Он проснулся сильно потрясённый, всё ещё держа у себя в уме последнюю комбинацию, верность которой он тотчас же захотел проверить. Итак, он встал, разложил шахматы, погрузился в воспоминания и констатировал точность результата.

Чем же, прежде всего, обусловлено превосходство некоторых шахматистов, таких как Bourdonnaie, Murphy, и др.? — способностью, которой обладает их ум, схватывать огромное число возможных комбинаций, так сказать, одним взглядом мысли, как генерал, который не только узнаёт издали все неровности местности на поле битвы и все силы врага, но может ещё и предвидеть все возможные последствия всех возможных изменений расположения с одной и другой сторон.

В состоянии бодрствования этот шахматист, который рассказал мне своё сновидение, был неспособен представить себе в уме одним лишь усилием мысли законченную последовательность комбинаций, которая решала бы данную задачу. Для того чтобы увидеть последовательные комбинации ему требовалось перемещать фигуры на шахматной доске и зрительно представлять все возможные ходы.

Во сне он легко осуществил то, что для исключительных игроков, о которых мы упомянули выше, было их отличительной силой. Итак, у него во время сна значительно выросла сила воображения и вычисления.

Механическое повторение ранее воспринятого ощущения (каким бы образом оно ни было воспринято) вполне могло воссоздать перед глазами сновидца расположение шахмат, такое, какое он видел перед засыпанием, но, очевидно, не могло предоставить ему видения, которые никогда не были на его сетчатке глаза. Здесь, различные виды шахматной доски, отражающие последовательность ходов, которые приводят к мату, никогда не воспринимались сновидцем, так как это и было тем неизвестным, которое он искал до засыпания.

Итак, имелось представление глазам ума картины, созданной одним лишь воображением, а не предоставленной памятью.

Воображение, таким образом, может творить (в сновидении), в смысле порождать, невиданные картины, образованные, правда, из уже содержащегося в памяти материала, как случайные сочетания калейдоскопа образуются из различных кристаллов, заключённых в этом инструменте, или как новое слово составляется из известных корней.

Эти естественные следствия того, что только что было прочитано, необходимо наводят нас на следующие размышления:

Если образотворческая сила ума, так сказать, сфокусированная в состоянии сновидения, может иногда легче, чем в состоянии бодрствования, проводить ряд вычислений и операций с той замечательной, свойственной сновидениям особенностью — представлять последовательные картины, сопряжённые с этими операциями, как если бы их видели в реальности, то не будет ли неожиданностью возможность следовать, вполне логически (и быть может даже вполне правильно) цепью причин или следствий, первым звеном которой будет какое-то состояние занимающих нас вещей, и развитие возможных последствий, к предположению которых мы подведены?

Так следует ли теперь сильно удивляться некоторым кажущимся пророческими сновидениям, некоторым предвидениям будущих событий, которые затем сбываются так, как их увидели во сне? Или не должно ли сказать, что поскольку думать в сновидении о чём-то — это его сновидеть, то видеть во сне исполнение возможного и вполне вероятного события не более чудесно, чем думать о нём в состоянии бодрствования?

Неважно, бестелесный голос ли кричит нам в сновидении эти предсказания, или нам их открывает незнакомец, или какая-либо другая аналогичная иллюзия — ясно одно — что причины, факты и следствия здесь одни и те же.

Эти вопросы уже поднимались в главе, специально посвящённой воображению и памяти, и быть может даже о них уже говорилось другими словами, аналогичными тем, что я только что употребил; но я уже предупредил читателя, что я не боюсь повторяться.

Перейдём ко второму переданному мне сообщению:

Упомянув некоторые заботы дня, которым он приписывал тот ход своих идей, которые имели место в его сне и начав свой рассказ сновидения с того, как он почувствовал себя вброшенным в пространство, не различая при этом ничего кроме необъятной пустоты и не слыша другого звука, кроме голоса, который время от времени повторял ему, что он вскоре узнает великий секрет, учёный, рассказ которого сейчас прочтут, продолжал так: «Я был перенесён, в сновидении, в какой-то мрачный, громадный, безмолвный храм. Непреодолимое любопытство, смешанное со страхом привело меня к алтарю какого-то античного вида — единственное освещённое место в этом таинственном безлюдном месте. Непередаваемое душевное волнение предупредило меня, что я присутствую при чём-то небывалом. Тогда я увидел какой-то эмбрион, наполовину чёрный и наполовину белый, дрожащий, заключённый в полупрозрачную оболочку, он пытался её разорвать, и по форме она была яйцом. Я приложил к этой пульсирующей оболочке руку. Из неё вышел ребёнок. Это какая-то аллегория, — подумал я. Я почувствовал себя вдохновенным, и мои уста сами начали говорить (какой-то высший дух, казалось мне, пророчествует моими собственными устами); я изрёк целую серию аксиом и предложений стихами, которые наполняли меня удивлением и воодушевлением; ибо я был убеждён, что я должен извлечь из этого очень важный смысл, ключ к которому мне дала последняя строфа. Однако, я также чувствовал, что я забываю эти откровения по мере их становления, и от этого я почувствовал сожаление. О! если б я мог это вспомнить, — говорил я себе; и пока я с трудом воспроизводил некоторые стихи, какое-то существо, природу и фигуру которого я различал очень смутно, но которая, однако, казалась мне человеческой, начало мне повторять всё то, что я только что говорил сам, слово за словом, без запинок, без пробелов, с точностью до букв. К несчастью, как я ни силился их запомнить, всё это погружалось во мрак сразу же после произношения. Это причинило мне великие мучения. Превосходство этого непонятного существа раздавило меня морально. Кто же ты? — спросил я его, наконец, — ты, кто лучше меня помнишь то, что я сам сочинил; ты, кто дал мне понять, что если бы я обладал такой же как и ты памятью, то я уже понял бы этот сверхъестественный секрет, о котором я имею лишь смутное предчувствие? — Тогда он взял меня за обе руки и взглянул на меня огненными глазами, взгляд которых проник до глубины моих самых сокровенных помыслов, и которые пронзили меня самым настоящим ужасом. Когда его тело исчезло в тумане, его голова продолжала оставаться светящейся и приобрела огромные размеры, и, странно, она показалась мне воспроизведением моего собственного лица, отражённого в каком-то волшебном зеркале. Кто же ты? — повторил я, обращаясь к нему, — ты, узнать которого я сгораю от желания, ты, чей взор, как я то чувствую, проникает до глубины моей души? — Какое-то мгновенье он хранил молчание; затем, он ответил: Ты сам! — и, не пытаясь объяснить себе смысл его ответа, я почувствовал, что он сказал правду, что он был прозревшей стороной той двойственности, которую я не мог понять; но чей секрет был в точности заключён в той аллегории с ребёнком, наполовину белым и наполовину чёрным. Если ты являешься мною, — повторил я, — почему же я испытываю к тебе такой страх, и почему же ты смотришь на меня с такой насмешкой? Он ничего мне больше не ответил, несмотря на всё моё желание слушать его ещё, и хотя я подумал о словах божественная душа, он их не произнёс, а произнёс слова ты сам; он лишь продолжал изучать меня своим пронзительным взглядом, пока я не понял, что я вижу сон, и не почувствовал, что начинаю просыпаться.

В течение этого короткого периода, что отделяет совершенный сон от полного пробуждения, когда человек пребывает на границе двух миров, я приложил громадное усилие, чтобы запомнить главные звенья этого сновидения, которое так сильно меня взволновало, и в котором, я был убеждён, заключались в зародыше великие психологические откровения; но понять их мне было невозможно, кроме как в мимолётных проблесках, кое-каких общих представлениях. Что до нити, которая связывала эти представления друг с другом, что до стихов, которые их выражали, я не вспомнил ничего. Самое точное что осталось, так это сравнение между растениями, полностью заключёнными в своих семенах и великими истинами, целиком находящимися в одном начале, которое нужно уметь развить; и затем, глубокие размышления об этом другом «я», так превосходящем мое рассудительное «я», которое хотело дать мне увидеть кое-что, но которое насмехалось над моими бесплодными усилиями, направленными на полное понимание.

По пробуждении, я, вопреки себе, пребывал под сильным впечатлением. Определённо не видя в этих видениях ничего другого, кроме работы беспорядочного воображения, я, тем не менее, не мог защитить себя от того, чтобы не отметить его поразительный характер. Я думал о том ребёнке, наполовину белом и наполовину чёрном, который, кажется, представлял собой двойственное начало добра и зла, о той оболочке, которую он пытался разорвать, о той двуликости меня самого, в которой я угадывал божественный элемент. Я не намного больше продвинулся после этого сновидения в том, что касается объяснения той великой тайны, которая обитает в нас; но после подобного сновидения, невозможно не наполниться чувством существования Бога, великого разума, и не считать, что мы должны когда-то открыть этот великий секрет в нас».

Я привёл это сообщение in extenso [полностью] не только по причине представленной в нём душевной экзальтации, но также и главным образом для того, чтобы показать какие глубокие следы это сновидение оставило в памяти человека, которого не так легко взволновать, и который не склонен придавать особого значения чисто воображаемым сюжетам. Труд, который он предпринял по записыванию этого рассказа, манера, которой он рассказывает, достаточно свидетельствуют, что эти фантастичные видения оказали впечатление на выдающийся ум настолько и даже больше, чем некоторые серьёзные события реальной жизни.

Влияние привычной деятельности людей на природу их сновидений никем не отрицается; воздействие же их сновидений на их душу и на их деятельность неизмеримо сильнее и чаще, по-моему, чем обычно считается. Некоторые серьёзные люди признавались мне, что влечение или отвращение, которое они испытывали инстинктивно к некоторым лицам не могли иметь иной причины, кроме как приятного или неприятного сновидения, в которое эти лица были вовлечены. Я знаю одного человека, который очень сильно и внезапно влюбился в одну девушку, которую он видел почти что ежедневно и продолжительное время не обращал на неё ни малейшего внимания; и всё это потому, что она ему приснилась в одном из тех страстных и полных упоения сновидений, в которых воображение задействует все свои силы. Каковыми бы сильными ни были у бодрствующего человека порывы любви, этой самой сильной из всех страстей, он не может не признаться, я в этом уверен, что иногда в сновидении он чувствовал порывы воодушевления, восторги нежности, расцветы невыразимых радостей в такой степени, которая не встречается в реальной жизни. Также я совсем не боюсь сказать, что если идеал — это максимум восприятия, получаемого нами в чувстве удовольствия и красоты, то состояние сновидения должно быть самым благоприятным для этого.

Даже у людей, которые не вспоминают своих сновидений, ассоциации представлений, которые работают днём, очень часто несут на себе отпечаток, я в этом уверен, ночных сновидений. Есть дети, трусливый характер которых и нежелание к работе может быть связано с тем, что их память была насыщена пугающими или беспорядочными впечатлениями постоянных кошмаров.

С другой стороны, имеется доброе число лиц, и, главным образом, дам, склонности которых лучше учиться узнавать по их сновидениям, чем по их манере поведения в реальности. Это связано с тем, что они [сновидения] обычно оказывают на их действия влияние, которое распространяется даже на движения их мыслей, и это касается физиологии социального характера. Здесь можно найти материал для интересных сравнений; но вся трудность в том, что эти особы охотнее рассказывают то, что они делают днём, нежели то, что им приснилось ночью.