Почему я объединил эти наблюдения в одной главе. — Возможности и функции воображения, заметно ли они изменены во время наших сновидений? — Память сновидящего человека, может ли она обрести такую силу, каковой она не обладает у бодрствующего человека? — Воображение, может ли оно нам предложить, в сновидении, точные и чёткие образы объектов, которых мы никогда ни видели, ни слышали и к которым никогда ни прикасались в действительности? — Один замечательный отрывок из книги Мори. — Сновидения, в которых нам кажется знакомой некая ситуация или некий персонаж, которые по пробуждении нам кажутся совершенно незнакомыми. — Сновидения, о которых сохраняют память от одного сновидения к другому. — Причуды памяти. — Постоянная предрасположенность нашего ума действовать через диалог, когда он рассуждает или размышляет. — Сила индукции, доказательством которой является воображение во сне. — Воображаемые персонификации. — Вид душевного раздвоения. — Как память приобретает больше энергии. — Сновидения, в которых воображение показывает себя творческим. — Психологические проблемы.

Память и воображение — это две функции настолько тесно связанные, что многие философы и в особенности Дугалд-Стюарт поместили среди феноменов памяти под именем образная память ту часть мыслительных операций, которые другие писатели относят к собственно воображению.

Наша память заполнена материалом самого разного рода в огромном количестве; материалом, собранным, в основном, без нашего ведома, но который ум умеет восстанавливать в сновидении с поразительной точностью. Возможность выяснить происхождение какого-то образа с такой надёжностью, как в примере, приведённом в начале этой книги[98], предоставляется очень редко. Чаще всего у нас нет возможности определить, где, при формировании наших сновидений, останавливается работа памяти, в узком смысле этого слова, т. е. чистое и простое воспоминание одного из тех многочисленных впечатлений, которые у нас хранятся в памяти, и где начинается работа поистине творческого воображения, т. е. обработка материала, предоставленного памятью, образование составных образов, которые принимают более-менее новый вид.

Такие рассуждения заставили меня объединить в одном разделе замечания, которые я смог собрать, касательно двойной роли воображения и памяти в наших сновидениях. В частности, они помогут прояснить, я на это надеюсь, три вопроса, на которых я не один раз заострял своё внимание:

1) Возможности и функции памяти и воображения, изменяются ли они ощутимо во время наших сновидений?

2) Память человека видящего сны, может ли она обрести такую силу, какой она не имеет у бодрствующего человека?

3) Воображение, может ли оно нам предложить, в сновидении, чёткие и точные образы предметов, которых мы никогда ни видели, ни касались, ни слышали в реальности?

Один отрывок из книги Альфреда Мори, кажется, отвечает сразу на все три вопроса вместе. Если я и далёк от того чтобы согласиться, и если я считаю бесполезным приводить его следующие далее объяснения, то, по крайней мере, я полностью разделяю следующее, так хорошо изложенное начало:

«Надлежит исследовать трудный вопрос о происхождении и порождении этих мыслеобразов, которые не всегда являются простыми воспоминаниями воспринятых ранее ощущений, но новыми сочетаниями элементов предшествующих ощущений, ибо внутреннее око видит в сновидении объекты, которые оно никогда раньше не созерцало, внутреннее ухо может слышать звуки, мелодии, которых оно никогда не слыхало. Глаз, ухо и, вообще, чувства обладают некой способностью сочетания, которая держатся на творческой силе воображения. Элементы, которыми они пользуются, предоставляются уже воспринятыми ощущениями, но их способ сочетания и сборки является новым, и это приводит к образам и звукам, отличным от тех, которые были восприняты ранее»[99].

Рассмотрим же теперь различные примеры сновидений, в которых главную роль играют память и воображение.

«Мне сниться, что я смотрю на шествие какой-то плотной группы людей, которые, кажется, возвращались с какого-то фейерверка или какого-то другого праздника подобного рода. Я пристально вглядываюсь в этих проходящих мимо людей, и я пробуждаюсь, с хорошо запечатлённым образом одного из них в моём уме».

Тогда мне показалось, что я вспомнил, и последующая проверка показала, что я не ошибся, что этот образ был точной копией одной цветной гравюры, увиденной мною в одном журнале несколькими днями ранее; но эта гравюра была всего лишь рисунком без рельефа и без движения, тогда как мне случилось увидеть активную и живую фигуру, с ростом и внешностью реального существа. Таким образом, требуется, чтобы моя память обладала способностью восстанавливать, в сновидении, все детали изображения, которое в реальной жизни я видел всего лишь одно мгновенье, да к тому же ещё и без внимания. Также требуется, чтобы у моего воображения была способность привести этот образ в движение и оживить его.

«Мне снилось, другой ночью, что я вижу молодую златовласую женщину, беседующую с моей сестрой и показывающую ей какую-то вышивку, что она сделала. В сновидении, мне казалось, что я хорошо её знаю; у меня даже было чувство, что я встречал её несколько раз. Затем я проснулся и это лицо, ещё маячившее перед моим мысленным взором, показалось мне абсолютно незнакомым. Я снова уснул; видение повторилось. Продолжая сновидеть, я сохранил сознание, которое у меня только что было, равно как и то впечатление, что я никогда раньше не видел того лица, что представилось взору моего ума. Вернувшись к иллюзиям сновидения, я был удивлён; я спросил себя, почему моя память изменила мне; я подошёл к этой светловолосой молодой женщине, и я спросил её саму, не имел ли я уже удовольствия встречаться с нею. Конечно, — ответила она мне, — помните морские купания в Порник. Эти слова меня ошеломили. Я мгновенно проснулся и в совершенстве вспомнил те обстоятельства, при которых я собрал у себя в памяти, ничуть в том не сомневаясь, те прекрасные впечатления»[100].

Если сопоставить этот пример с приведённым на стр. 185. то легко заметить, что они родственные, и оба служат доказательству того, что возможность памяти, в особенности той памяти, которую англичане называют fancy, бесконечно больше в состоянии сновидения, чем в состоянии бодрствования.

Тайники нашей памяти подобны огромным подземельям, куда не может проникнуть луч света ума, пока он не перестанет сиять вовне. Поэтому, пусть не удивляются, когда в сновидении с поразительной ясностью видят умерших или долгое время отсутствовавших людей, когда вспоминают в мельчайших деталях места, которые посещали, мелодии, которые слышали, или даже целые страницы, которые читали много лет тому назад.

Один из моих друзей, прекрасный музыкант, сообщил мне, что он услышал в сновидении один замечательный отрывок, исполняемый какой-то труппой бродячих артистов, и по пробуждении он не смог вспомнить, чтобы когда-либо читал, или слышал эту музыку, так что он потрудился её сразу же записать, убеждённый, что его посетило вдохновение во время сна. Каково же было его удивление, случившееся много лет спустя, когда он обнаружил этот отрывок в одном сборнике старинной музыки, случайно попавшем в его руки. Тщетно пытался он вспомнить, когда и как он впервые его прочитал или услышал. Это воспоминание, так отчётливо оживлённое сновидением, не обнаружилось даже смутно уму бодрствующего человека.

Сам я собрал значительное число примеров такого же рода, менее поразительных, но не менее достоверных. Дело в том, что, будучи совершенно ненаходимыми в состоянии бодрствования, воспоминания, оживающие во время сновидения, тем не менее, существуют в скрытом виде в некоторых удалённых уголках складов памяти. Какая-нибудь прихотливая вереница идей, внезапно бросает на них луч света, быстрый как молния, и, когда этот свет угасает, они снова исчезают, точно так же как незаметные кусты в деревне становятся видны на мгновенье, когда освещаются молнией в грозовой ночи, но тотчас же возвращаются во тьму.

Кто знает, сколько ещё существует аналогичных странностей памяти? Кто из нас, будучи поражён необычностью какого-то лица или какой-то картины, которую он только что воспринимал в сновидении и которая показалась ему виденной впервые, может утверждать, что ещё никогда ничего подобного ему не предоставлялось, ни в реальности, ни в каком другом виде?

Если временами какие-либо образы кажутся нам совершенно новым, то в другой раз смутное воспоминание говорит нам, что они не совсем уж неизвестные. У восточных философов и поэтов можно найти слова, относящиеся к идее предсуществования, которая, мне кажется, возникла у них как раз из таких сновидений, в которых мы видим вещи, которые, нам кажется, мы знали когда-то давно, но которые, в состоянии бодрствования, не можем вспомнить, что они имели место в реальности[101]. То это мучительная или очаровательная ситуация, то это дом, внутреннее убранство которого мы угадываем ещё не переступив порог, то это дружелюбные или злые лица.

Для продолжения обзора этих таинственных операций памяти и воображения во время сна, упомянем одно противоположное явление, которое, хоть и реже, но всё-таки достаточно часто проявляется. Речь идёт о случаях, когда воображение производит в сновидении какое-то сравнительно новое сочетание идей или образов, которое производит на ум особое впечатление, а затем это сочетание повторяется в других сновидениях, как если бы это было воспоминанием чего-то реального. Тогда человек очень хорошо вспоминает одно сновидение в другом, при этом, по пробуждении, впечатление от сновидений такого рода невероятно быстро стирается.

Каждый из тех, кто читает эти строки, определённо переживал также и то, что я попытаюсь ему сейчас напомнить:

Мы засыпаем или, по крайней мере, начинаем дремать, вращая в своём уме какую-то совокупность идей, которые, будучи связанными друг с другом, образуют какое-то рассуждение, какое-то предположение, или какой-нибудь замок в Испании. Затем нас пробуждает незначительный шум. Всего лишь секунду назад эта совокупность мечтаний была во всех своих подробностях в нашем мышлении, и вот мы уже не можем схватить их нить; часто мы забываем даже главную мысль. Мы чувствуем, что, быть может, новое засыпание сможет натолкнуть нас на те же мысли, но все усилия по их возвращению в состоянии бодрствования остаются тщетными. Были бы эти воспоминания реально приобретёнными, т. е. приобретёнными через реально воспринятые ощущения (физические или душевные), то занимали бы с тех пор свой особый ‘ящик’, и сохраняли бы неизменный облик в архивах нашего ума, и воображение имело бы достаточно силы извлечь их оттуда во время сна, перемешать и образовать из них самые причудливые сочетания, но что оно, однако, не имело бы силы вырезать эти новые творения на скрижалях памяти; и наконец, ещё раз заимствуя у фотографии наглядное сравнение, скажем, что образы, взятые из реальной жизни, являются единственными, которые оставляют на этих скрижалях долгохранимые отпечатки, тогда как их чисто воображаемые сочетания исчезают, как исчезает простое отражение в зеркале фотокамеры, при отсутствии средств, могущих его зафиксировать.

Один мой знакомый художник сравнил то, что происходит тогда в памяти, с тем, что осуществляется в наших глазах, когда мы смотрим на какую-нибудь занавеску с рисунком, а она внезапно сворачивается. Что касается меня, то я себя спрашивал, если это происходит не раньше момента, когда разрывается лёгкая ткань этих причудливых сочетаний, то каждая из идей, из которых она была соткана, с быстротой сворачивающейся занавески занимает своё изначально приобретённое место в ящиках нашей памяти. Тем не менее, остаётся решить следующий вопрос: почему же из сновидения в сновидение мы воспоминаем иногда с совершенной ясностью все подробности одной из тех воображаемых ситуаций, уже виденной в сновидении ранее, впечатление которой, в самый момент пробуждения, ускользает от всех наших усилий по вспоминанию?

Одной ночью мне снилось, что я присутствовал при сцене ревности и насилия, за которыми последовало убийство, совершившееся у меня на глазах. Я проснулся от воздействия возникшей сильной эмоции и, однако, всё это так быстро истёрлось из моей памяти, что мне нечего было записывать в дневник своих сновидений, кроме самого факта быстроты, с которою испарилось это впечатление. Прошло много недель. Затем мне приснилось другое сновидение, в котором мне снилось, что меня вызвали на суд в качестве свидетеля. Я прекрасно вспомнил, в этом втором сновидении, и малейшие детали ссоры, и внешний вид жертвы, и внешний вид её убийцы.

В другой раз, мне снилось, что я еду в вагоне с какой-то семьёй, состоящей из одного пожилого господина, его жены и двоих их детей, очень замечательных своей внешностью и оригинальностью своих манер. Я проснулся, не сохранив даже смутного впечатления об их лицах. Следующей ночью я в каком-то смысле вернулся в своё сновидение; мне снилось, что я в Швейцарии, в обеденном зале одной гостиницы, в которой я остановился накануне, так же как и мои попутчики по поезду. Было время завтрака. Старый господин уселся вместе со своей семьёй за один стол, что стоял напротив моего; я снова совершенно отчётливо увидел двух девушек; и снова изумился, к своему удовольствию, их очаровательными образами, и я не знал, обязан ли я им первому впечатлению в моей памяти, или, скорее, моему воображению.

Аналогичные факты приводились и подтверждались Мори, Бриером де Буамоном и многими другими. Эти авторы не дали им никакого объяснения, и я тем более не претендую на нахождение объяснения. Моей целью не является всё объяснить, но лишь указать, насколько возможно, на все причудливые грани изучаемого нами явления; я довольствуюсь тем, что обращаю внимание психологов на эти наблюдения. Впрочем, у меня ещё будет возможность к ним вернуться, когда я буду говорить о характере и значении работы ума, которую он выполняет во сне.

Другое поразившее меня наблюдение — постоянная предрасположенность нашего ума к внутреннему диалогу с самим собой, как только он размышляет или рассуждает. Едва началось сновидение, как уже ведётся разговор с какими-то воображаемыми персонажами. Итак, эти диалоги очень часто показывают нам меру удивительной надёжности, с которой наша память группирует вместе все отличительные черты тех персонажей, которых ей заблагорассудиться вызвать. Бессвязные сновидения конечно же порождают смешные непоследовательности, но с какой точностью и достоверностью во множестве ясных сновидений мы наделяем людей, которые оказываются в сновидении нашими собеседниками, взглядами, которые они отстаивают, словами, которые они говорят, и вплоть до акцента, с которым они ведут свои речи! Актёр, который старается сымитировать определённые личности, чтобы сыграть их на сцене, редко достигает, несмотря на тренировки, такого же точного сходства.

И одно время, когда мне потребовалось отредактировать одну достаточно важную заметку, которую, прежде чем окончательно утвердить, предстояло прочесть на совете из трёх человек, мне приснилось, в ночь перед этой лекцией, что я как раз это делаю, и что возникла дискуссия по этому поводу. Один из трёх человек одобрил всё без оговорок; другой потребовал лишь незначительных изменений, характер и глубину которых он указал. Третий сначала захотел значительных изменений, но, кажется, постепенно склонялся к мнению двух других, пока меня не разбудило какое-то случайное событие. Итак, состоялась настоящая лекция, всё происходило в точности как и в моём сновидении. За исключением выражений, дискуссия была почти такой же.

Я не увидел в этом ничего сверхъестественного; но однако я восхищался индуктивной силой, доказательство которой предоставило моё воображение, благодаря сну.

Этот класс сновидений предлагает, между прочим, иное очень замечательное толкование. Так, случается, что мы находим в нас самих все элементы очень живого спора, благодаря какому-то двоедушию. Тогда мы высказываемся за или против тех мнений, которые нас занимают; то мы являемся адвокатами одной из сторон, участвующих в дебатах, то, рассуждая более-менее беспристрастно, нам кажется, что мы просто присутствуем при дискуссии воображаемых людей, которых мы заставляем говорить. Я совершенно не знаю более плодотворного анализа любопытных наблюдений, чем анализ, проводимый в такого рода дебатах, когда наше сознание, наши инстинкты, все внутренние голоса наших страстей делаются слышимыми через уста конкретных персонажей, под видом которых нашему воображению заблагорассудилось их вызвать.

Всегда значимые, эти персонификации часто имеют свою прелесть. Один из моих самых близких друзей рассказал мне, что за несколько дней до заключения брака, который он, между прочим, считал очень удачным, но относительно которого всё же сильно колебался из-за смутного страха неизвестности, ему приснился сон, в котором он по очереди выслушивал разговор двух женщин, которые ему давали по этому поводу советы, и каждая их которых старалась его убедить. Одна, молодая блондинка, стройная и весёлая, нарисовала ему очень живую картину исключительного счастья, на которое можно надеяться только раз в жизни, если он возьмёт в жёны молодую девушку, к которой он испытывает непреодолимое влечение. И наоборот, она описала мрачную картину со всеми скорбями, которые могут произойти в результате союза, лишённого искренней симпатии. Она и в мыслях не допускала, что он женится без явно выраженной готовности, говоря, что малейшее колебание в таком деле должно быстро остановить любого человека. Другая, унылая, не такая молодая и одетая в чёрное, отвергала скорее с горестной, чем строгой улыбкой эти страстные аргументы. То, что блондинка именовала мудростью, она называла мечтанием; она говорила только о серьёзной стороне брака, опасности некоторых страстей и некоторых душевных реакций. Она отвергла идею союза, к которому одна из двух заинтересованных сторон испытывает малейшее неприятие, но ничего конкретного упомянуто не было, тогда как было большое число благоприятных факторов; её совет был, что это последнее замечание должно возобладать.

Друг, рассказавший мне это, не знал, к какому из двух советов он должен прислушаться. Он, как никогда прежде, был в нерешительности после того, как выслушал их продолжительные советы; результат вполне естественный, поскольку это он сам вёл диалоги чувств, которые боролись в его сердце. По пробуждении, он не смог вспомнить, чтобы он когда-либо знал одну или другую из этих двух дам, хотя в сновидении он совершенно не был удивлён их увидеть. Итак, любой, кто проанализирует это сновидение хорошенько, разве тот не рассудит, что он имел дело с очень старыми знакомыми, и что только вид, под которым они предстали перед глазами его ума, был новым; одним словом, что всё услышанное им в этих дебатах было лишь его воображением и его искусно персонифицированным разумом.

Вот два других сновидения в виде диалога, когда моя память дала пример самого капризного неравенства.

«Мне снилось, что я нахожусь в какой-то гостинице в Англии, беседуя на английском с хозяином. Он говорит очень быстро и много. Я вполне его понимаю, испытывая небольшие трудности с поспеванием за его мыслью. Но самому мне приходиться подыскивать слова, чтобы ответить; некоторых выражений мне не хватает; мой слух замечает большую разницу между моим неправильным произношением и настоящим английским произношением, в устах моего собеседника».

«Я встречаю на улице одного молодого человека, который кажется мне знакомым, я подхожу к нему; мы пожимаем друг другу руки, внимательно смотрим друг на друга. (Моё сновидение невероятно ясное [осознанное].)

— Но я вас совсем не знаю, — говорит мне затем этот персонаж, идя своей дорогой.

И я, с большим смущением, вынужден признать, что и в самом деле, совершенно его не знаю».

И первом из этих двух сновидений, моя память, чтобы заставить говорить на иностранном языке этого воображаемого человека, нашла лёгкость речи, которой я сам не обладал в состоянии бодрствования, но она, почему-то, не предоставила себя в этом же сновидении мне самому.

Во втором, она внезапно вытянула из своих хранилищ образ, который я сначала смутно узнал, но затем она не позволила его идентифицировать; и воображение вложило в уста этого персонажа мысль, которая осенила меня внезапной изменой моей памяти.

Я нашёл ещё одно наблюдение в своём дневнике, которое, как мне кажется, достаточно естественно связано с предыдущими:

«Мне снилось, что я беседую с одной особой, которую я когда-то встречал в одном курортном городке, и я попросил её помочь мне напомнить название одного очень красочного разрушенного замка, вокруг которого мы тогда вместе гуляли. Она ничего не смогла вспомнить. Я напоминал ей многие мелочи, которые могли бы вызвать у неё воспоминания. Она настаивала, что не знает, что я хочу сказать, или приводила мне названия других замков; я потерял терпение и начал раздражаться, не понимая, почему с такими точными подсказками она не может ответить мне, о чём я её спрашивал».

Не является ли это видом ссоры между мной и одной из моих способностей, персонифицированной вне меня? Быть может, изучение способа, каким осуществляет свою работу ум в подобных сновидениях, поможет облегчить изучение мыслительных способностей бодрствующего человека?

Впрочем, достаточно и того, что действие памяти в сновидении превосходит обычную меру сил этой способности в состоянии бодрствования, чтобы не искать объяснения этому факту в какой-либо внешне причине.

Так, вспоминая все подробности одной научной дискуссии, свидетелем которой я был несколько лет назад, мне приснилась, что я читал об этом. В другом сновидении, не менее ясном [осознанном], когда в моей памяти очень чётко и очень методично всплыл целый ряд анекдотичных мелочей по поводу одного исторического сюжета, мне снилось, что я слушаю рассказ об этом из уст одного профессора, говорившего с кафедры. При этом, замечательным было то, и это показывает до какой степени мы далеки от понимания нашего собственного опыта, что мне снилось, что я впервые слушал всё то, что сам себе рассказывал; его слова казались мне неожиданными и полными очарования, и я восхищался прекрасной эрудицией этого оратора.

В другом сновидении: «Мне снилось, что я задаю одной сомнамбуле множество крайне меня интересующих вопросов[102]. Она отвечает на всё со знанием всех моих самых потаённых мыслей, что приводит меня в изумление. Она даёт мне советы и разъяснения, которые поражают меня своей правдивостью. Я поражаюсь тем, что сам я даже не догадывался об этих истинах, которые она мне вещала, и, однако, вынесенные на свет эти истины оказались всего лишь результатом сравнений и выводов, осуществлённых в моём собственном уме».

В связи со всеми этими беседами персонажей из наших сновидений, заметим ещё, что то, что они являются выражением наших собственных мыслей, не мешает им содержать много того, что является для нас непредвиденным. Ответы воображаемых персонажей, с которыми мы, как нам сниться, вступаем в беседу, создаются, в каком-то смысле, без нашего ведома, без малейшего усилия с нашей стороны, одним лишь следствием ассоциации идей, что может привести к рассуждениям и поворотам мысли, которые нас поражают, поскольку мы этого никогда бы не сделали в состоянии бодрствования.

Также часто случается, что одна фраза или даже одно слово из этих бесед, вдруг ввергает нас в совершенно другое сновидение, вызывая внезапно другую группу идей, и это происходит так резко, что мы даже не успеваем задать вопрос, чем обусловлена эта перемена.

Иллюзия считать себя чужими к работе нашей собственной памяти ощутимо увеличивает силу этой способности, которая тем более экспансивна, чем более стихийно она развивается. То, что тогда происходит в сновидении достаточно согласуется с тем, что мы можем наблюдать в состоянии бодрствования, когда, для того чтобы отыскать какой-нибудь музыкальный мотив, или вспомнить какой-нибудь стих, или какие-нибудь поразившие нас литературные фрагменты, мы не находим ничего лучшего, чем попытаться воспроизвести то, что мы вспоминаем, полностью механически. Тем самым мы приглашаем нашу память выпутываться самой; мы инстинктивно чувствуем, что усилия нашего внимания могут только ей помешать или её запутать.

Предыдущие примеры быть может уже решили утвердительно вопрос о том, что память приобретает во время сна такую степень силы, какой она никогда не обладает у бодрствующего человека. Рассмотрим же теперь некоторые примеры сновидений, когда творческая сила воображения играет особую роль.

«Я видел, в сновидении, одну молодую девушку, одетую в античные одежды, которая играла, не причиняя себе никакого вреда, с кусками раскалённого железа. Каждый раз, когда она к ним прикасалась, из её пальцев вырывались длинные языки пламени, и когда она затем потёрла свои руки, из них брызнул дождь искр, которые с шумом рассыпались».

Ясно, что я никогда не видел ничего подобного в реальной жизни, по крайней мере, такую картину в целом; однако, каждый из образов, которые составляют всю картину, могли быть по отдельности собраны моей памятью. Я мог видеть на некоторых настоящих картинах молодую девушку одетую таким образом. Я конечно же видел в действительности языки пламени, искры и т. д. Это сложное сновидение, таким образом, ничего ещё не говорит о творческой силе воображения; но рассмотрим другое (неважно, что оно нелепо и детско в своей форме, главное что оно убедительно по сути).

«Передо мною на низком столе располагается какой-то аппарат причудливой формы. Кажется, он заполнен водой, и я не знаю, кто сказал мне, что эта жидкость обладает силой делать невидимыми, не лишая жизни, всех животных, которых в неё погрузить на несколько минут. Я удивляюсь и высказываю сомнения, что вполне естественно. В этот момент в углу комнаты я замечаю мяукающего кота; я беру его, бросаю в этот аппарат, и смотрю на результат. Итак, я вижу, как животное мало-помалу начинает становиться светящимся, полупрозрачным, и наконец, прозрачным как кристалл. Кажется, он ведёт себя непринуждённо в этом аппарате; он плавает, протягивается, быстро ловит мышь, прозрачную как и он, которую я до этого не замечал; и, благодаря этой чрезвычайной трансмутации, осуществившейся с этими двумя тварями, я различаю останки этого несчастного грызуна, которые опускаются в желудок его заклятого врага».

И и дел ли я что-нибудь подобное в реальности? Даже если предположить, что идея этого видимого пищеварения могла быть мне внушена смутными воспоминаниями о виденном в микроскопе, моё воображение в этом сновидении сыграло особую роль, поскольку это был самый настоящий кот, а не одноклеточная инфузория, которую я с любопытством наблюдал в микроскоп.

Другой ночью, последовавшей за днём, когда я долго и крайне внимательно рассматривал одну коллекцию китайского фарфора, «я увидел в сновидении группу маленьких статуэток, разрисованных и одетых самым причудливым образом, характерным для керамических рисунков Поднебесной Империи. Все они ходили, двигались, взаимодействовали, показывали себя, одним словом, вели себя совершенно иначе, чем моя память их запомнила».

Я пропускаю десяток подобных примеров, и перехожу к последним наблюдениям, более свежим по времени, которые окончательно меня убедили:

«Я осознавал себя крепко спящим; перед глазами моего ума был мой рабочий кабинет со всеми заполняющими его предметами во всей их чёткости. Остановив своё внимание на фарфоровой тарелке с очень оригинальным узором, в которой я держал свои карандаши и перья, и которая была совершенно не запачканная, я вдруг застаю себя примерно за такими рассуждениями: я никогда не мог видеть эту фарфоровую тарелку иначе, как целиком. Что произойдёт, если я разобью её в своём сновидении? Как моё воображение представит эту тарелку разбитой? Тот час же я совершаю воображаемый акт разбивания её на куски. Я подбираю её осколки, внимательно исследую; замечаю изломы с острыми кромками, различаю декоративные рисунки, разделённые зазубренными надломами, и неполными во многих местах. Редко когда я сновидел так осознанно. Вскоре сознание покидает меня, впрочем, продолжая сновидеть, я периодически возвращаюсь в сознание, затем снова впадаю в забвение. Испытывая нетерпение записать то, что я только что наблюдал, я думаю, что уже взял перо, но, на самом деле, я продолжаю сновидение, представляя себя записывающим это самое сновидение. Вскоре ко мне возвращается чувство [=осознание] моего истинного положения; я делаю усилие, которое стряхивает сон, и я просыпаюсь по-настоящему».

«Я смотрю в магическое зеркало, где я вижу себя поочерёдно под самыми различными аспектами: причёсанный и побритый всеми способами, помолодевшим и похорошевшим, затем пожирневшим, пожелтевшим, больным, беззубым, постаревшим на двадцать лет. Моё лицо постепенно проходит через все эти последовательные видоизменения, и принимает, наконец, такое пугающее выражение, что я просыпаюсь с содроганием».

«Я не могу определить в каком фантастическом мире, или лучше сказать в каком хаосе, я оказался этой ночью. Я был быстро унесён неизвестной силой, сквозь пространства, населённые какими-то огромными объектами, которым мне трудно дать имя, и которые перемещались в пустоте так же как и я. Казалось это были малые планеты [астероиды], имевшие формы чудовищных животных. Вдруг, я подумал, что сейчас я разобьюсь о те, что летят мне навстречу, но затем, вместо того чтобы разбиться, я пролетел сквозь них, как сквозь тени, не испытав ни малейшего удара, не почувствовав никакого другого впечатления, кроме кратковременного затмения, на то время, пока я воображал, что прохожу внутренность этих странных болидов. Больше я не боялся их приближения; когда я заметил один, состоявший из нагромождения человеческих тел, протыкающих друг друга таким образом, что голова или руки одного казались вросшими в спину или грудь другого, и в этой массе плоти невозможно было различить ни одного целого тела. Мысль о том, что я сейчас окажусь там, повергла меня в ужас, и под влиянием этой эмоции ко мне вернулось чувство [=осознание] реальности; я стряхнул это мерзкое сновидение, наполненное такими причудливыми небылицами».

Итак, на основании многочисленных наблюдений нужно принять как принцип, что воображение может таким образом пустить в ход материал, предоставляемый памятью, что оно создаст поистине небывалые образы, такие, что никогда ничего подобного не поражало наши глаза в реальности. Но тогда, где предел этой творческой силы? Воображение, может ли оно под влиянием сна достичь степени экзальтации равной таковой нашей памяти? Два эти психологических явления, не являются ли они сопряжёнными? Изобретательство, не стоит ли оно в таком отношении к воображению и памяти, как рассуждение — к вниманию и сравнению? Я предоставляю читателю самому подумать над этими вопросами, которые я не дерзаю решить, и я сужу о них из выводов, взятых из следующего по тексту сновидения. Оно из таких, которые я отношу к требующим решения, нежели чем к доказательствам в поддержку некоторых вполне определённых предложений.

«Мне снилось, что я упражняюсь в записывании по памяти, чтобы хорошо выучить наизусть одну речь. Я перечитывал свой черновик и пытался его переписать, не глядя в него. Время от времени я колебался; моё перо замирало, память изменяла мне. Тогда, я смотрел в черновик; я проверял неуверенный пассаж, и я сразу же схватывал нить этого сочинения, как если бы я и в самом деле имел перед глазами написанный текст».

Довольно странную психологическую загадку ставит это сновидение, не так ли? Когда в реальности мы обращаемся к записям, чтобы вспомнить идеи, содержащиеся в этой записи, то на помощь нашей памяти приходит зрение, которое видит общепринятые знаки письма реально зафиксированными на бумаге; но в сновидении, где всё является иллюзией и мысленной работой воображения и памяти, каким образом может действовать мой ум, чтобы моя память, казалось, пришла на помощь посредством простого факта веры в обращение к записи, которая сама не могла бы появиться перед глазами моего ума, если бы не усилие воображения или памяти, или объединённое действие этих двух способностей?

Многие вопросы подобного рода ещё долго будут оставаться нерешёнными. Те из вопросов, которые напрямую относятся к памяти, иногда могут получить своё точное решение, когда частное стечение обстоятельств позволит узнать, что имела место простая работа этой способности там, где раньше предполагалось воображение. Но, в свою очередь, размышляя о силе памяти, часто не решаются утверждать, что такая-то сцена или такая-то картина, которые удивляют нас, являются делом исключительно нашей силы воображения.

Что следует думать, например, о последнем наблюдении, вот каком: «Я листал в сновидении большой альбом с изысканными акварельными и гуашевыми рисунками, которые представляли собой довольно странную смесь: то памятник архитектуры, то образец вышивки. Памятники кажутся мне замечательными как их красотой, так и разнообразием их стилей. Образцы вышивки очаровывают меня гармонией цветов, как и оригинальностью рисунков. В частности, один из этих рисунков так мне понравился, что я иду просить у владельца альбома разрешения скопировать его, когда к моему великому сожалению я просыпаюсь».

В течение нескольких мгновений по пробуждении перед глазами моего ума ещё стоял этот очаровательный рисунок, который казался мне нарисованным на занавесках моей кровати, и который я надеялся найти под моей кистью. Но, едва встав, я в очередной раз констатировал, с какой быстротой исчезают впечатления некоторых сновидений. Мне удаётся набросать лишь смутный эскиз. Что же до того, видел ли я нечто подобное в реальности, у меня не было ни малейшего воспоминания.

Следует ли приписать эту композицию из рисунков творческому воображению, возведённому действием сна в степень чудесной силы? Или же это память, которая под влиянием сосредоточения не менее превосходных сил, и благодаря ассоциации идей, смогла непосредственно вытянуть из своих самых потаённых хранилищ и объединить в альбом целый ряд воспоминаний, собранных ею без моего ведома[103].

К какому бы из этих двух объяснений ни склонялись, сам факт заслуживает тем большего внимания, чем менее исключительным он является. Многие говорили мне, что имели подобные видения; т. е. что они видели во сне с совершенной ясностью произведения искусства и литературы, о видении которых когда-либо в реальности они совершенно не помнили, и что они, к тому же, считали себя совершенно не способными вообразить такое в состоянии бодрствования.

То, что я сказал о памяти на предыдущих страницах, относиться к памяти в целом. Я закончу одним наблюдением, относящимся к особой памяти, которую можно сохранять в одном и том же сновидении о различных эпизодах, которые его составляют. Речь идёт о ряде сцен и картин, которые следуют и развиваются с определённой логикой, когда очень хорошо вспоминают их малейшие детали; когда можно вернуться к ним мысленно, сравнивать их, и более-менее правильно рассуждать о них. Но имеется резкий переход от одного сюжета к другому, в результате какой-нибудь из тех бесчисленных абстракций, которыми изобилуют наши сновидения, ум мгновенно теряет, вплоть до самых смутных воспоминаний, порядок идей, которые предшествовали. И только по пробуждении их вспоминают.

Будучи убеждён в фактах, которые я констатирую, я крайне осторожен в объяснениях, которые я на их счёт предлагаю. Однако я думаю, что это явление вполне объясняется чрезвычайным вниманием, которое направляет ум, в сновидении, на те идеи, образы которых ему представляются. Точка стыка, которая стихийно образовалась, ускользает от него, и оказывается как бы барьером, который он никогда не пытается преодолеть. Размышление, таким образом, оказывается парализованным именно остротою внимания.

Изучение абстракций, наложений, слияний идей и образов в сновидении могло бы вполне естественно найти место в этой главе, посвящённой памяти и воображению. Однако, различные мотивы понудили меня посвятить этим операциям ума специальный раздел в главе, где я пытаюсь анализировать ход и текстуру сновидений, так что при необходимости можно относиться к нему, как к приложению к этой главе.