О том, что иногда чувство реальности добавляется к иллюзиям сновидения, и о том, что бессмысленные рассуждения в сновидении совсем ещё не доказывают ущербность или ухудшение способности рассуждения.
Наблюдения за способами рассуждения и умозаключения в сновидении, как мне кажется, естественно должны следовать после тех, которые относятся к деятельности внимания и воли.
Мы видели, что способность правильно рассуждать и делать обоснованные умозаключения спящим умом человека отрицалась большим числом авторов. Посмотрим же, что скажет нам по этому поводу опыт:
«Мне снилось, что я в тире. Я уже сделал два выстрела из пистолета, пули которого оставили свои отметины рядом с яблочком. Я делаю третий выстрел и в тот же миг я слышу стон. Сперва я испытал сильную эмоцию, испугавшись, что ранил кого-то; но посмотрев на плиту, я заметил отметину своей последней пули. Поскольку она застряла в этой плите, она не могла никого ранить. Таким образом, я успокоился по поводу моей личной ответственности, и хладнокровно отдал свой пистолет в руки работника тира, осведомляясь у него о причине крика, что я услышал».
В другом сновидении: «мне снилось, что я наношу визит одному родственнику, жена которого вот уже несколько дней очень серьёзно болела. Я никак не решался осведомиться у него насчёт его жены, так как он был одет в чёрное. Однако, я подумал, что цвет его одежд ещё не достаточное свидетельство, чтобы считать их трауром. Надо посмотреть на его шляпу. Есть ли на ней траурная ленточка? Так что я непринуждённо подошёл к вешалке, на которую он ставил свою шляпу, дабы узнать как мне себя вести, прежде чем завязать разговор».
Разве это не кажется достаточно убедительным?
Другие примеры рассуждений, которые очень часто встречаются в моих записях, связаны со сновидениями, в которых чувство [=осознание] моего настоящего положения добавляется к впечатлениям, вызванными иллюзиями, которые занимают мой ум.
«Я был болен, и меня занимала мысль о том, что я должен буду утром выпить какую-нибудь микстуру. Это мне и приснилось. Приготовленная микстура находилась на столе возле моей кровати; мне казалось, что я только что проснулся, и приготовился выпить, но заметил, что она в чашке, в которой я привык её находить, а я в совершенстве вспомнил, что эта чашка, будучи накануне разбита, заменена другой, совершенно отличной формы. Из этого я сделал вывод, что являюсь игрушкой сновидения, и для того чтобы по-настоящему выпить микстуру, я сначала должен проснуться. Но сразу же я подумал, что мне необходим сон, и что ещё слишком рано вставать. Так что я не сделал никакого усилия, чтобы проснуться, но наоборот, предался иллюзиям сновидения».
Разве здесь нет правильного и совершенно ясного рассуждения?
«Мне снилось, что я нахожусь в деревне, — на самом деле я был в Париже, — и я принимал у себя в гостях одного друга. Всё вокруг было зелёным, деревья были в своих летних нарядах. — Однако, как и в предыдущем сновидении, я находился во власти одной озабоченности. Я хотел встать в шесть часов утра, чтобы выйти навстречу моей сестре, которая возвращалась после весьма продолжительного отсутствия. — В визите друга, которого, как мне снилось, я принимал в деревне, не было ничего удивительного. Так что я мог бы принять без удивления картины, которые представлялись перед взором моего ума. Но мысли о том, что я жду свою сестру, что она должна приехать в Париж, а не в деревню, что сейчас на дворе зима, а не лето приходили мне на ум, и я рассудил, что всё, что я вижу, не может быть ничем иным, как сновидением, и что, вне всякого сомнения, я сплю. В этот момент я [сквозь сон] услышал бой часов; я насчитал пять ударов. Это стало мне доказательством, что я был в Париже, где проживаю рядом с церковью, часы которой бьют очень громко. Тут же я сделал вывод, что у меня есть ещё один час для сна, и, не позволяя своему уму обременять себя мыслями, которые могли бы привести меня к пробуждению, я, наоборот, сосредоточил всё своё внимание на образах, которые вызвало моё воображение; я слился с ситуацией, которую оно мне создало; я гулял под солнцем с другом, который был моим гостем, одним словом, я мирно продолжал своё сновидение».
Другой пример:
«Я подвергся тяжёлому воздействию ряда тех мучительных сновидений, во время которых человеку сниться, что он задыхается или, по крайней мере, он оказывается в крайне неприятных положениях. Но у меня было чувство, что я сновижу, и, понимая, с каким трудом мне снова придётся засыпать, в случае моего пробуждения, я захотел изменить своё сновидение, не пробуждаясь. Чтобы добиться этого результата, я испробовал многие средства, на которые я уже указывал. Но они не возымели действия; мучительные иллюзию постоянно возвращались. Тогда я заметил, что моя левая щека кажется мне горячее моей правой. Из этого я сделал вывод, что я вероятнее всего лежу на левом боку, и что если мне удастся повернуться, природа моих видений, быть может, измениться. Тогда я попытался в своём сновидении улечься на левый бок, затем перевернуться на правый с энергичной волей, в надежде, что мои мышцы и в самом деле последуют отданному им приказу, как часто случается во время сновидений, когда спящий жестикулирует».
Правда обязывает меня сказать, что этот опыт не возымел успеха, и в результате этого усилия, которое оказалось слишком реальным, я проснулся; но само рассуждение, тем не менее, было вполне логичным.
В эту категорию сновидений, где человек вполне правильно рассуждает, я могу включить почти все те сновидения, во время которых я пользовался осознанием моего истинного положения, чтобы изучать, продолжая спать, явления своего собственного сна. Я сейчас процитирую одно, которое, быть может, лучше было бы привести в главе о памяти, но которое совершенно естественно займёт своё место здесь:
«В глубине картины моего сновидения мне представилась одна улица, которую я распознал, как одну из улиц Севильи, где я не был вот уж десять лет, и мне сразу же вспомнилось, что на углу этой улицы должен находиться очень известный магазин мороженного; итак, я загорелся любопытством узнать, как моя память выпутается из испытания, которое состояло в направлении моего сновидения в эту сторону. Итак, я выбрал дорогу, которую следовало выбрать. Я увидел этот магазин в мельчайших подробностях; я узнал в нём все виды пирожных соответствующих форм и, среди прохладительных наедков, я увидел молочное мороженное с лесными орехами, чего впрочем я никогда не встречал. Тогда я подумал, что это как раз тот случай, чтобы проверить смогу ли я восстановить вкусовую память так же достоверно, как я восстановил эти образы. Я выбрал одно из этих воображаемых мороженых; поднёс его к своим губам, сосредоточил всё своё внимание на том, чтобы хорошенько его распробовать, и я узнал, что моя память ошиблась и предоставила мне лишь ближайшее к требуемому ощущение. Она вынула на поверхность вкус миндаля, а не вкус орехов. Вскоре я проснулся усилием воли, дабы записать этот факт, который мне показался интересным с точки зрения изучения законов памяти, и который также относиться к поведению в сновидении способностей внимания, рассуждения и умозаключения».
Другой пример:
«Одним вечером я слышал крик сов в Б. (наше место жительства в деревне). Я лёг спать, мне снилось, что я только что приехал в Париж, и что я прибыл туда ночью; в этот момент те же самые совы, которых я слышал, возобновили свои противные крики. Я слышал эти крики в сновидении, в котором я видел себя в Париже. Тогда я рассудил так: Воистину, эти совы меня преследуют. Вчера, я слышал их в Б., сегодня я снова слышу их в Париже. В это же время мне показалось, что вижу одну из этих птиц, пролетающей над крышей соседнего дома».
Несколько аналитических наблюдений относительно этого последнего столь простого сновидения:
1) Внешнее восприятие — крик совы — ввёл новый элемент в существующее сновидение; но это не придало этому сновидению новое направление.
2) Крик совы, пробудив во мне представление этой птицы, настоящее ощущение, которое я получил через органы слуха, немедленно вызвал галлюцинацию, соответствующую органам зрения. Мне казалось, что я видел то, что слышал. Я встретил новое приложение того принципа, что мыслить о чём-то — это видеть это во сне.
3) Хотя мой ум и привёл меня к ошибочным впечатлениям, тем не менее, он не прекращал рассуждать правильно о воспринимаемых им ощущениях. Обманчивые видения убедили меня сначала, что я был в Париже и была ночь; в тот момент, когда раздался крик совы, я автоматически сделал из этого вывод, что, по крайней мере, прошло двадцать четыре часа с тех пор, как я слышал крики этих сов в Б., поскольку в реальности, я не мог быть в тот же вечер и в Б. ив Париже, которые отделяют пятнадцать лье. Таким образом, я думал, что в Париже есть совы, как и в Б., и что они докучают мне уже две ночи подряд.
Итак, если бы я, в состоянии бодрствования, имел зрительную галлюцинацию, которая заставила бы меня поверить, что я в Париже, тогда как я был бы в деревне, и если бы я рассудил так же как я рассуждал в этом сновидении, то я был бы сумасшедшим, но мой ум, тем не менее, рассуждал бы правильно о впечатлениях, которые он получал.
Я уже сказал несколько слов об этом элементе аналитического сравнения между сновидением и безумием, который не ускользнул и от г-на Лемуана. Я не буду останавливаться на этом больше, так как я это сделал ранее, дабы не отклониться от намеченного мною пути; но, каковым бы поверхностным ни было это указание, его будет достаточно, я надеюсь, чтобы оправдать тот взгляд, согласно которому: если мы делаем безрассудные умозаключения в большинстве наших сновидений, то это обусловлено тем, что мы основываем эти умозаключения на бессвязных иллюзиях, а совсем не ухудшением или непоследовательностью самой логики наших рассуждений.