Первые условия, необходимые для управления сновидениями. — Как воля может отклонить мучительные сновидения и вызвать приятные. — Примеры действия воли и внимания в сновидении. — Воля под видом желания. — Управляющая воля. — Внимание и воля. — Способ резкого изменения хода сновидения, и вызывание определённых образов по воле. — Что происходит, когда в сновидении человек создаёт такую ситуацию, в которой он никогда не оказывался в реальности. — При каких условиях в сновидении оказывается трудно и даже мучительно удерживать внимание. — Как должна действовать воля, чтобы немедленно проснуться, когда человек понимает, что оказался игрушкой мучительного сновидения, и что он твёрдо хочет выйти?

Те, кто не желают видеть в сновидениях ничего другого, кроме последовательности механически воспроизводимых впечатлений, над характером и ходом которых у нас нет никакой власти, в которых мы являемся не более чем простыми зрителями, которым показывают картины; они, вполне естественно, без колебания заявят о несовместимости с самой сущностью сновидения каких бы то ни было усилий внимания или воли. Для меня же, кто понимает, что своими лучшими наблюдениями обязан сохранению во время сна своих этих двух объединённых способностей; то я считаю необходимым, прежде всего, хорошенько убедить читателя, что он может и должен использовать такую власть над собой в сновидении. Мы здесь касаемся, быть может, самого интересного применения поистине новых предложений, проверка которых доступна опыту каждого. В самом деле, именно от совместного действия внимания и воли во время сновидений мы собираемся потребовать первые способы управлять ими, и изменять их ход на наше усмотрение.

Напомним же некоторые уже изложенные соображения, но которые очень важно здесь вспомнить.

В состоянии бодрствования вы всегда в силах остановить на мгновенье вашу мысль на каком-либо предмете, которого нет у вас перед глазами; что же касается результата этого акта внимания и воли, то он не выходит за пределы чистого и простого умозрения, и только галлюцинирующие и экстатичные имеют привилегию воспринимать, в состоянии полного бодрствования, предметы, которыми занят их ум.

Но если бы такая же способность произвольного обращения нашей мысли на заданный предмет принадлежала бы нам и в сновидении, и мы бы ею воспользовались, то что бы произошло? А вот что: поскольку сновидение является представлением глазам вашего ума того, чем занято ваше мышление, как мы о том неоднократно говорили, то вы тотчас же увидели бы зрительный образ того, о чём вы произвольно подумали, что означает, что вам это присниться; другими словами, вы будете видеть во сне то, что захотите.

Эти принципы, я думаю, совершенно ясны. Итак, при условии, что действия воли и внимания имели бы место в сновидениях; при условии, что в сновидении было бы возможно управлять мышлением; тогда разве мы не доказали бы, что возможно управлять своими сновидениями по желанию?

Предположим, мне сниться, что мой отец болен, и что меня вызывают к нему; я пытаюсь прочесть на лице посыльного правду, которую, я боюсь, от меня скрывают. — Итак, скажут ли мне, что эта моя попытка происходит без внимания? — Затем я сажусь в повозку, по дороге происходит много событий, случайно возникших благодаря различным ассоциациям идей; но сама идея поездки, разве она не принадлежит моей воле?

«В другом сновидении, когда мне снилось, как одним прекрасным днём я катаюсь верхом на лошади, мне на память пришло осознание моего настоящего положения, равно как и вопрос о том, принадлежит мне или нет (сейчас, в сновидении) свободная воля [свобода выбора] моих воображаемых действий. Итак, — сказал я себе, — этот конь всего лишь иллюзия, эта деревня, через которую я проезжаю — декорации; но если это и не моя воля вызвала эти образы, то, по крайней мере, мне кажется, что у меня есть над ними определённая власть. Я хочу пуститься вскачь — и вот я скачу; я хочу остановиться — и вот я останавливаюсь. Вот передо мною распутье двух дорог. Та, что справа — уходит в густой лес; та, что слева — ведёт к какому-то разрушенному замку. Я отчётливо чувствую, что я волен повернуть направо или налево, и, как следствие, сам решить, хочу ли я породить ассоциации мыслеобразов, связанных с этими развалинами или с тем лесом. Сначала я поворачиваю направо, затем возникает мысль, что было бы лучше, с позиции интереса моих переживаний, направить такое осознанное сновидение [rêve lucide] в сторону крепостных башен, поскольку, если я поищу в своей памяти главные детали этой архитектуры, мне быть может удастся, по пробуждении, выяснить происхождение этих воспоминаний. Итак, я сворачиваю на левую тропинку, слезаю с коня перед входом на великолепный подъемный мост, и, в течение тех нескольких минут пока я продолжал спать, я крайне внимательно исследую массу деталей, больших и маленьких — стрельчатые своды, вырезные камни, наполовину поржавевшие цепи, трещины и выбоины в стене, восхищаясь той точности, с которой всё это нарисовалось перед глазами моего ума. Однако вскоре, как раз когда я рассматривал огромный замок на старой обветшалой двери, вдруг, видимые предметы потеряли все свои краски и чёткость своих контуров, как фигуры диорамы[96], когда удаляют источник света. Я почувствовал, что просыпаюсь. Я открыл глаза реальному миру, свет моей ночной лампы был единственным, который меня освещал. Было три часа утра».

В этом сновидении действия воли и внимания, как мне кажется, были объединены. Я считаю себя вправе утверждать, что я обладал своей свободной волей в такой же мере, как я ею обладаю в своей реальной жизни, чтобы сделать настоящий выбор между двумя дорогами, представшими передо мною. Я выбрал левую, в конце которой виднелся воображаемый замок. Ассоциация идей предоставила мне, в этом избранном мной пути, такие же точные и такие же разнообразные образы, какие мне предоставляет реальность. Я оставил своей памяти хлопоты по созданию таких же непредвиденных происшествий по дороге, чья непредвиденность в реальной жизни принадлежит случаю; но образы возникали в порядке, который задавала им моя воля, и я управлял своим сновидением, так же как и бодрствующий сновидец из «Тысячи и одной ночи».

Для меня нет сомнения, что если бы я предпочёл выбрать правую дорогу — ту, что вела в лес — ассоциация идей и образов также уверенно извлекла бы из хранилищ моей памяти массу деталей, соответствующих этим совсем другим картинам, к которым я бы направил движение своих мыслей. Вместо моста, крепостных башен и вековых стен, я увидел бы деревья самого разного вида, тропинки, быть может, какие-нибудь сцены охоты или разбойников.

Конечно, моя воля как прямая причина, не имела бы никакого отношения к этим вышедшим на сцену деталям, заботу о которых взяла на себя моя память; но если мы желаем довести логический анализ до конца, то не сможем ли мы найти, среди законов, которые управляют нашими осознанными сновидениями и законов, которым подчинена наша реальная жизнь, одну ту общую черту, которая так часто встречается в этом мире, а именно, события нашей жизни разделяются на две части: одна — подчинена нашей произвольной инициативе, другая — полностью находиться вне нас. Бодрствующий, свободный настолько, насколько таковым может быть человек, я выхожу из дома и выбираю, как мне вздумается, дорогу, которая приведёт меня на Елисейские Поля, или же другую, которая ведёт в Люксембург; но происшествия, которые будут возникать передо мною на моём пути, приятные или досадные встречи, которые могут со мною случиться, — всё это, очевидно, мне не принадлежит. И точно так же, всецело находясь во власти иллюзий осознанного сновидения, я волен избрать определённое направление движения мыслеобразов, которые создают основу сновидения; но стихийные ассоциации, неожиданные воспоминания — вот дорожные происшествия. Из того что задействование воли в некоторых сновидениях кажется мне очевидным, не следует думать, что я утверждаю, что она проявляется в них постоянно. Кроме столь многочисленных сновидений, вызванных внешними или внутренними физическими ощущениями, и кроме тех не менее частых, в которых ум отпускает, так сказать, вожжи; есть много других, в которых ассоциация определённых идей приобретает столь энергичный стихийный характер, что сама воля не в состоянии её остановить. Вот что имеет место, когда вызванные образы имеют природу возбуждать сильные эмоции. Страха что-либо увидеть обычно оказывается достаточно, чтобы вызвать немедленное появление соответствующего образа, по той простой причине, что в сновидении, чем ум занят, то они и видит; этот факт мы уже упоминали; но разве не то же происходит с нами и в состоянии бодрствования, когда мы тщетно пытаемся избавиться от некоторых навязчивых мыслей, которыми мы одержимы?

И, с другой стороны, сколько есть сновидений, в которых нам сниться, как мы принимаем какое-нибудь твёрдое решение, в которых мы выносим суждение, в которых мы приказываем, и это тотчас же исполняется на наших глазах! Например, мне сниться, что в моём доме поймали вора, что его приводят ко мне, и что меня спрашивают, что с ним делать. Одно мгновенье я колеблюсь; наконец я решаю, чтобы его отпустили. И вот я вижу, как этот человек убегает. Спрашивается, является ли эта картина результатом моей воли?

Если нам удастся твёрдо установить, что воля может сохранять в течение сна достаточно силы для того, чтобы направлять ум по миру иллюзий и воспоминаний (так же как она управляет телом днём в реальном мире), то нам будет легко убедиться, что привычка задействовать эту способность в купе со способностью часто обладать в сновидении сознанием своего настоящего состояния, мало по малу, приведёт того, кто будет совершать над собой регулярные усилия к самым убедительным результатам. Он не только признает действие своей рассудительной воли в управлении ясными [осознанными] и безмятежными сновидениями, но он вскоре почувствует влияние этой самой воли и на сновидения бессвязные или страстные. Бессвязные сновидения под таким влиянием заметно улучшаться; что же до страстных сновидений, наполненных беспорядочными желаниями или мучительными мыслями, то результатом этого приобретённого сознания и этой свободы ума станет возможность устранить из них эти мучительные образы и, наоборот, благоприятствовать радостным иллюзиям. Страх иметь неприятные видения будет ослабевать по мере осознания его бессмысленности, а желание иметь приятные будет усиливаться по мере возрастания веры в свои силы; вскоре желание преодолеет страх, и поскольку образы сновидения вызываются доминирующей идеей, то сновидение примет приятный характер. Таков, по крайней мер, способ, которым я объясняю себе, теоретически, явление, которое я многократно испытал на опыте.

Эти факты приводят к столь замечательным следствиям, что я не смог устоять перед соблазном не увеличить число примеров, подтверждающих или проясняющих их. Так что я продолжу цитировать свой дневник:

Воля и внимание.

«Мне снилось, что я нахожусь на садовой аллее. Я чувствовал [=осознавал], что вижу сон; я думал о различных вопросах, которым я хотел бы найти решение. Перед глазами моего ума была ветка цветущей сирени. Я рассматривал её с неподдельным вниманием. Я вспомнил, как читал, что воспоминания запаха редко бывают подлинными в наших сновидениях; я схватил ветку, и сперва убедился, что запах сирени таки всплыл в моей памяти благодаря ассоциации взаимозависимых впечатлений, которые вызвало это воображаемое, но волевое действие. Теперь, видение этой нетронутой, продолговатой, прикреплённой к кусту, одним словом, таковой как я её воспринимал, грозди цветков сирени, — является ли оно стереотипным образом, точным воспроизведением какого-нибудь образа из памяти, запечатлённого в фибрах моего мозга, как говорят материалисты? Если бы это было так, то моё воображение и моя воля были бы бессильны его изменить. Размышляя таким образом, я отломал ветку и стал обрывать грозди цветков сирени, при этом, после каждой оторванной грозди, я смотрел на внешний вид этого постепенно уменьшавшегося букета, который был всегда чёткими и по-настоящему совпадал бы с таковым, какой и должен был бы быть, если бы я это делал в реальности. Когда от букета сирени уже почти ничего не осталось, я ещё раз спросил себя, действительно ли я проделал своё дело иллюзорного уничтожения, или же я ограничился этой последней модификацией первичного образа. Осмелюсь утверждать, что это вполне зависело от волевого [свободного] решения, которое я принял. На этом я проснулся».

Воля под видом желания.

«Я находился на безлюдной улице. Я увидел женщину, на которую напали двое убийц в масках. Мне нечем было её защитить. Я подумал о длинном ятагане, который украшает стену моего рабочего кабинета. Вот бы мне его сейчас! Едва во мне возникло это пожелание, как я оказался вооружённым этой страшной саблей, которой я с большим успехом воспользовался. Итак, именно благодаря тому, что моя мысль сильно задержалась на этом предмете, его образ проявился тотчас же, и это произошло так естественно, что я заметил произошедшее в моём уме, только после пробуждения».

«Мне снилось, что я нахожусь в просторной комнате и очень богато убранной в восточном стиле. Напротив дивана, на котором я сидел, находилась большая дверь [дверной проём] занавешенная шторами из вышитого шёлка. Я подумал, что за этими шторами меня ждёт какой-нибудь сюрприз, и что было бы мило их приподнять, и увидеть там красивых наложниц. — Сразу же шторы раздвинулись, и предо мною предстало желанное видение».

Направляемая воля.

«Мне снилось, что я открыл великие магические секреты, с помощью которых я смогу вызывать тени мёртвых, а также превращать людей и предметы во что мне вздумается. Сперва я заставил возникнуть предо мною двух человек, которые прекратили своё существование много лет назад, и чьи подлинные образы, тем не менее, предстали предо мною с совершенной ясностью. Я пожелал увидеть одного отсутствующего друга; и сразу же я увидел его лежащим и спящим на диване. Я превратил фарфоровую вазу в сифон из горного хрусталя, в котором я решил найти прохладительный напиток, который тотчас же полился из золотого краника. Много лет назад я потерял кольцо, о котором весьма скорбел. Воспоминание о нём всплыло в моём уме. Я пожелал его найти; я выразил это желание, сосредотачивая свой взгляд на маленьком угольке, который я вытащил из очага [в камине], и вот кольцо в моих пальцах. Сновидение продолжалось таким образом до момента, когда одно из видений, вызванных мной очаровало меня и пленило меня настолько, что я забыл о своей роли волшебника, и был вовлечён в новую серию ещё более реалистичных иллюзий. По пробуждении, я был поражён той идеей, что одна моя воля успешно вызвала все эти образы. Верно, я не чувствовал себя игрушкой сновидения; но я и не сновидел в точности так, как я желал».

Внимание и воля.

То, что я собираюсь представить ниже, снится, я полагаю, большому числу людей. По крайней мере, многие из моих друзей, и в особенности самые знаменитые из наших карикатуристов, рассказывали мне сновидения почти тождественные тем, которые были у меня.

«Я не осознавал, что вижу сон и мне снилось, что меня преследуют ужасные чудовища. Я бежал через нескончаемую череду комнат, всегда с трудом открывая разделяющие их двери, и лишь закрыв за собой очередную дверь, я тут же слышал, как она вновь открывается этими уродливыми тварями, которые пытались меня нагнать, издавая при этом ужасные вопли. Мне казалось, что я был быстрее; внезапно я проснулся, задыхаясь и обливаясь потом.

Каковым было происхождение и отправная точка этого сновидения — я не знаю; вероятно, в первый раз его породила какая-то патологическая причина, но в последствии, несколько раз на протяжении шести недель, оно очевидно возникало из-за оказанного им на меня первого впечатления, и из-за инстинктивного страха снова его увидеть. Если мне случалось, в сновидении, оказаться одному в каком-либо замкнутом помещении, то тут же оживало воспоминание об этом отвратительном сновидении; я бросал взгляд на дверь, возникала мысль о тех чудовищах, увидеть которых я боялся, но именно это и приводило к их внезапному появлению, и возобновлялось то же самое зрелище и те же самые страхи. По пробуждении, я был настолько удручён тем, что по какой-то странной фатальности, то осознание своего состояния, которое уже приходило ко мне так часто во время моих сновидений, всегда изменяло мне, когда случалось именно это сновидение. Однако, одной ночью, на своём четвёртом возвращении, в момент, когда мои преследователи только начали свою погоню, в моём уме вдруг пробудилось чувство [=осознание] истинности [происходящего]; желание разрушить эти иллюзии придало мне силу подавить свой инстинктивный страх. Вместо того чтобы убегать, я, очень характерным для таких обстоятельств усилием воли, повернулся спиной к стене и принял решение с пристальным вниманием рассмотреть этих призраков, которые как раз должны были попасть в моё поле зрения. Первое душевное волнение, признаться, было настолько сильным, что даже настроившийся ум едва устоял перед устрашающей иллюзией. Я остановил свой взгляд на главном нападающем, который был очень похож на одного из тех взъерошенных и оскаленных демонов, вырезбленных на папертях соборов; но любознательность уже взяла верх над всеми остальными эмоциями, я наблюдал следующее: чудовище остановилось в нескольких шагах от меня, оно пыхтело и прыгало, и как только я перестал бояться, эти движения стали шутовскими. Я заметил когти на одной из его рук или, лучше сказать, лап; их было семь, и они очень отчётливо просматривались. Волосы его бровей, рана, которую он, кажется, имел на плече, и масса других деталей представлялись с такой точностью, что позволяет поместить это видение среди самых осознанных. Было ли это воспоминанием какого-нибудь готического барельефа? — Не знаю, во всяком случае, моё воображение наделило его движением и окраской. Внимание, которое я сосредоточил на этом образе, как по волшебству, заставило исчезнуть его сообщников. Сам он вскоре, казалось, замедлил свои движения, потерял свою чёткость, принял какой-то дымчатый облик, и превратился, наконец, во что-то вроде плавающей оболочки, подобный тем выцветшим одеждам, которые служат вывесками в магазинах маскарадных костюмов во время карнавала. Затем последовали некоторые неинтересные картины, и затем я проснулся».

Больше это сновидение не повторялось, по крайней мере самопроизвольно; но мне представился другой случай, быть может ещё более определяющий, касательно воздействия воли и внимания на ход наших сновидений. Одной ночью, когда я, в сновидении, чувствовал себя с полным осознанием своего настоящего состояния, и когда я, проходя, созерцал с достаточной степенью безразличия все фантасмагории, к тому же очень чёткие, моего сна, меня посетила идея воспользоваться своим положением, чтобы провести некоторые опыты по проверке силы, которой я обладал или нет по вызыванию определённых образов одним только намерением своей воли. В поисках объекта, на который я мог бы направить свою мысль с этой целью, мне вспомнились те ужасные привидения, которые когда-то так сильно впечатлили меня, из-за страха, который они внушали. Я попытался их вызвать, хорошенько их ища в своей памяти и жаждая их вновь увидеть настолько сильно, насколько это возможно. Эта первая попытка не имела никакого успеха. В этот момент передо мною разворачивалась красочная картина сельской местности, залитой солнечным светом, посреди которой я увидел жнецов и повозки, гружённые жатвой. Никакие призраки не явились на мой зов, и ассоциации мыслеобразов, которые образовывали моё сновидение, казалось, никак не хотели свернуть с такой мирной дороги, которой они естественно следовали. Тогда, продолжая сновидеть, я рассудил так: сновидение является как бы отражением реальной жизни, события, которые, как нам кажется, там совершаются, как правило, следуют, даже несмотря на свою бессвязность, определённым законам последовательности, согласующимися с обычной последовательностью любых настоящих событий. Я хочу сказать, например, что если мне сниться, что у меня сломана рука, я буду полагать, что она у меня на повязке, или что я осторожничаю с нею; если мне сниться, что ставни какого-то помещения [в котором я нахожусь] закрыли, у меня естественно возникнет идея, что свет не проникает и что вокруг меня темно. Отталкиваясь от этих рассуждений, я подумал, что если я, в сновидении, закрою рукой глаза, я должен буду первым делом испытать то, что произошло бы со мною в реальности, в бодрственном состоянии, если б я действовал так же; т. е. я заставлю исчезнуть образы объектов, которые, как мне казалось, были передо мною. И затем я спросил себя, а что если совершить такое прерывание предшествующих видений; тогда моё воображение больше не будет обременено существующими ассоциациями и легко сможет вызвать новые объекты, на которых я попытаюсь остановить свою мысль. Сказано — сделано. Накладывание в сновидении руки на свои глаза и в самом деле, привело к уничтожению видения сельской местности во время жатвы, которое я безуспешно пытался изменить одной лишь силой воображения. Одно мгновенье я ничего не видел, точно так же как если бы это случилось со мною в реальной жизни. Затем я вновь энергично воззвал к памяти о знаменитом нашествии чудовищ, и, как по волшебству, это воспоминание, на этот раз, ставшее чёткой целью моих мыслей внезапно нарисовалось таким ясным, сверкающим и бурным, что я даже не осознал, пока не проснулся, как произошёл этот переход.

Это опытное подтверждение одного психологического факта, о котором я сам теоретически догадался, вызвало во мне такую радость и так сильно меня заинтересовало, что в течение последующих шести недель, шестнадцать раз осознавая своё состояние во время сновидения, я девять раз повторил этот опыт с воображаемым закрытием глаз, в сновидении, как средством внезапного изменения хода осознанного сновидения. С того времени, спустя уже более пятнадцати лет, я так часто пользовался этой процедурой, либо для изменения неприятного сновидения в приятное, либо для того чтобы просто вызвать какой-нибудь образ по своему желанию, что я сейчас и не знаю сколько раз этот мой первый опыт подтверждался. Однако я упомяну следующие пропорции в результатах, полученных посредством сорока двух наблюдений. Двадцать три раза успех был полным, т. е. имелось полное и немедленное замещение желаемым образом того, который устранялся. Тринадцать раз результат можно было назвать смешанным: воображаемое действие по закрытию глаз приводило к исчезновению предшествующего видения, но последующее видение не соответствовало в точности моим чаяниям. Четыре раза стихийно возникали такие быстрые и такие неожиданные ассоциации идей, что в результате возникали картины совершенно чуждые тем, которые я первоначально желал. Один раз, видение, которое я хотел прогнать, осталось перед моими глазами, когда я их открыл. И ещё один раз предпринятый опыт привёл к пробуждению.

Часто случается, что одно какое-нибудь наблюдение приводит к другому; такое же рассуждение, которое привело меня к результатам, о которых я только что поведал, а именно, рассуждение, в основе которого лежало то, что воображаемые события наших сновидений, каковыми бы бессвязными они ни были в своей совокупности, следуют, тем не менее, определённой логике, заимствованной у воспоминаний реальной жизни, это же рассуждение, говорю я, навело меня на мысль, что если бы я попал, в сновидении, в ситуацию, в которой я никогда не мог бы оказаться в реальности, то моя память окажется беспомощной в предоставлении последовательного образа или ощущения, так что, как бы воображение ни выкрутилось из этого тупика, резкий разрыв хода сновидения неизбежен. Выпрыгнуть из окна пятого этажа, прострелить себе мозги, или перерезать себе бритвой горло — вот, очевидно, события, которые я никогда не переживал; вызвать их в сновидении, таким образом, — это подвергнуть свой ум любопытнейшему испытанию. Итак, я решил не упустить первую же возможность, что представится, т. е. первое же осознанное сновидение, в котором я вполне обладал бы чувством [=осознанием] своего положения. Я ждал почти месяц; пришлось проявить настойчивость. Наконец, одной ночью мне приснилось, что я гуляю по улице, все образы моего сновидения были чёткими и, тем не менее, я в совершенстве чувствовал [=осознавал], что я не бодрствую; вдруг я вспомнил о задуманном опыте, тотчас же я поднялся на верхний этаж одного дома, который мне показался очень высоким; я увидел открытое окно, и глубоко внизу — мостовую; какое-то мгновенье я восхищался совершенством этой иллюзии сна, и, не ожидая пока она измениться, я бросился вниз, полный тревожного любопытства. Итак, вот что произошло, и в чём я не отдавал себе отчёта, пока не проснулся. Мгновенно потеряв память всего, что происходило раньше, я обнаружил себя на паперти какого-то собора в толпе каких-то зевак, которые теснились вокруг какого-то убитого человека. Вокруг меня говорили, что этот неизвестный сбросился с колокольни, и я видел, как труп уносят на носилках. — Вот как моя память и моё воображение выпутались из ловушки, которую я им приготовил. Вот как сработала ассоциация мыслеобразов.

Я достаточно часто повторял этот опыт с прыжком, в сновидении, с высокого здания, или в пропасть или в глубокий колодец. Всегда происходил какой-либо переворот идей, более-менее аналогичный только что рассказанному. Один раз, когда я вот так спрыгнул в глубокий колодец, чтобы прервать неприятное сновидение, мне приснилось, что я окружён волшебниками и звездочётами, одетыми почти как Матье Лансберг в своих альманахах. Я очень хорошо вспомнил, по пробуждении, что идея опускающегося в колодец звездочёта таки проскочила в уме, в самый момент моего падения. Этот переход предельно ясен. При других обстоятельствах, когда я кинулся с вершины прибрежной скалы, мне вдруг приснилось, что я был на воздушном шаре.

Что до тех вариантов, которые я хотел было испытать затем: перерезать себе бритвой горло, или пустить себе пулю в висок, то, должен признаться, я так никогда и не смог довести эти испытания до логичного конца. Однажды, когда мне случилось, в сновидении, держать в руке бритву, инстинктивный страх того, что я собирался сделать оказался сильнее моей рассудительной воли. Что касается пистолета, то сначала надо было, чтобы какое-нибудь видение предоставило его взору моего ума. В этом случае я, несомненно, осуществил бы запланированный эксперимент. Но необходимость искать это оружие, в своём сновидении, и подготовить его влекла за собой массу побочных идей, так что, подвергаясь влиянию этой образной подвижности, свойственной сновидениям, первоначальная идея постоянно отклонялась от своего курса прежде, чем воплотиться в действие. Так в момент взятия своих пистолетов, например, моё внимание остановилось на маленькой связке ключей, среди которых находился ключ от шкатулки, в которой находились пистолеты. Я случайно обратил внимание на ключ от выдвижного ящика, в котором, как я вспомнил, я положил несколько фотографий. Одна из них всплыла в моей памяти, нарисовалась моему взору, захватила мои мысли, и мой ум уже совершенно забыл о пистолетах.

В предыдущей главе я рассказал об одном частном применении внимания, в сновидении, как средстве продления сна и усиления его интенсивности[97]. В условиях сознательного и спокойного сновидения, о котором идёт речь, внимание всегда может удерживаться без труда и без утомления. Есть другие случаи, надо это признать, когда прилагаемое усилие является бессильным и даже болезненным. Прежде всего я считаю невозможным непрерывное внимание во время того переходного периода от бодрствования ко сну, который по определению является царством анархии идей и спутанности образов. Удерживать внимание очень трудно, когда стихийные ассоциации идей, набирающие быстрый темп, умножают перед глазами ума образы, к которым он не может не проявить хоть немного любопытства или интереса. Весьма трудно отгонять повторяющиеся отвлечения; этот факт встречается сплошь и рядом каждый день в реальной жизни. В сновидении, я многократно констатировал, что если я пытался зацепиться, так сказать, за какой-либо мыслеобраз, тогда как он старался ускользнуть, уступив место другим, я чувствовал достаточно сильную боль, которая, казалось, сжимала мне виски и затем распространялась в глубину мозга.

Также я мог замечать, что определённое внимательное и длительное созерцание иллюзий моих сновидений гораздо труднее поддерживать, когда оно направлено на какую-либо одушевлённую форму и, в особенности, на лицо, чем когда оно направлено только на некоторые материальные вещи. Образ цветка, листа, камня может иногда оставаться достаточно долго перед глазами нашего ума без каких бы то ни было видоизменений. Если же вы, наоборот, попытаетесь задержать ваш взгляд на красивых или уродливых чертах какого-либо человека, то редко, чтобы по истечении нескольких мгновений вы не стали бы свидетелем ряда самых любопытнейших преобразований. То осуществляются быстрые замещения через подобие, то это пугающие метаморфозы, мерзкие изменения внешности: удлиняющийся и крутящийся нос, выпучивающиеся глаза, которые начинают вращаться. Тогда переходят в нечто вроде гипногогического периода. Сон явно нарушен.

В заключение, признаем, что насколько было бы чрезмерным утверждать, что спящий человек может непрерывно оказывать своё внимание и свою волю на иллюзии своих сновидений, настолько же ошибочно считать действие этих двух способностей несовместимым со сном.

Следить и властвовать над всеми фазами сновидения — этого я никогда не достигал, да я даже никогда и не пытался. Но использовать иногда своё внимание и свою волю, чтобы анализировать некоторые психологические явления, чтобы удерживать или вызывать какой-нибудь весёлый образ, чтобы стимулировать работу памяти, направлять порыв воображения, изменять ход идей, — вот действия, которые осуществляются с легкостью, как только умом приобретена определённая привычка.

Я не завершу эту серию наблюдений относительно силы воли, в сновидении, пока ещё раз не упомяну об одном волевом действии, которое я осуществлял много сотен раз над собой, и которое равным образом переживали и многие из читателей. Я имею в виду то усилие, которым стряхивают сон и вызывают немедленное пробуждение, когда начинают понимать, что являются игрушкой сновидения и решительно хотят из него выйти. Как при этом действуют нервные фибры, мускулы? Где начинается усилие и где оно прекращается? — Я тщетно пытался это выяснить. Единственное что я заметил, что в груди, а также в мышцах живота создавалось достаточно сильное сжимающее движение.