Самые первые выдержки из моих дневников сновидений. — Опыты, проведённые над моим другом во время его сна. — Первые сновидения, когда мне удалось уловить момент перехода от бодрствования ко сну. — О глубине сна и живости сновидений в различные часы ночи. — Как глубина сна и живость сновидений зависят попеременно от состояний тела и ума. — Самые убедительные опыты в поддержку того мнения, что образы, составляющие сновидение, тем живее, чем глубже сон. — О том насколько длинные сновидения мы в состоянии вспомнить по пробуждении. — Основные выводы из рассмотренных в этой главе вопросов.

Мы видели, что те, кто признают существование фазы сна, при которой мышление, так сказать, упраздняется, все согласны в том, чтобы именно с этим первым периодом, когда органы в наибольшей степени изолированы от внешнего мира, связать видимый признак того, что называют глубоким сном.

Рассмотрим же с ещё большим чем раньше вниманием то, что происходит в нас тогда, когда нами овладевает сон. Исследуем характер тех сновидений, которые первыми возникают перед нашим умом. Быть может, мы, тем самым, придём к решению, если не через неоспоримые доказательства, так, по крайней мере, через убедительные предположения, относительно нашего главного вопроса — есть ли сон вообще без сновидений, может ли человек мгновенно лишиться всего, даже чувства собственного существования? Очевидно, если мы обнаружим, что этот первый сон также заселён видениями и идеями, как и утренние сновидения, мы сможем сильно поколебать этот излюбленный аргумент материалистов.

Итак, я открываю первую тетрадь своих дневников сновидений и читаю там следующее[84]:

«15 сентября. — Мои сновидения этой ночью разделены на две части, ибо я уже спал один час или два, когда меня разбудили, так как в соседней комнате в камине был большой огонь, и испугались, как бы он не перекинулся на деревянную отделку дома. В момент, когда меня разбудили, я был в разгаре сновидения, и мне снилось, как я гуляю в лесу Г… с моим дядей, и что мы любуемся огромными причудливыми птицами, сидящими на дереве, лишённом листвы. Вот рисунок. (Следует изображение одной из этих птиц, если мне не изменяет моя память.) К трём часам утра, огонь полностью угас, я улёгся и заснул, и тогда мне приснилось… (Следует пересказ сновидений второго сна.)»

Несколькими месяцами позже, в этой же тетради, которая восходит к эпохе моего юношества, я нахожу упоминание о другом неожиданном сновидении, имевшим место в первую фазу сна:

«Я был внезапно разбужен, через несколько минут после засыпания, грохотом передка камина, который столкнул ветер. Итак, я не знаю, то ли это живость сновидения, в котором я пребывал моментом ранее, оставила сильное впечатление в памяти, то ли это внезапный испуг, сопровождавший моё пробуждение сыграл в этом какую-то роль, но, наконец, придя в себя, я в совершенстве вспомнил всё то, что мне только что приснилось, и что я погрузился в сновидение и прошёл его от начала и до конца без какого-либо забвения. Мне снилось, что я нахожусь в парке Б…, беседуя с приходским священником д’О…, который с завидным постоянством показывал мне часы, которые отбивали точное время по звонкой наковальне маленьким позолоченным молоточком. Всё это было очень ясно, и также чётко, как если бы я бодрствовал. Тем временем, прекрасно вспоминая всё, что этому предшествовало, я могу это описать так: Сначала у меня перед глазами были нечёткие и исчезающие образы, сопровождаемые такими же спутанными идеями. Можно сказать, что я видел расплывчатые изображения людей и предметов, о которых я думал. Фигуры мне казались то слишком чёткими, то слишком тёмными и туманными, в зависимости от того, засыпал ли я крепче, или ко мне на мгновенье возвращалось чувство [=осознание] моего сонного состояния. Были моменты, когда я мимолётом видел ветки деревьев, с зазубренными и освещёнными солнцем листочками, что на них. В один из таких моментов, я подумал о муравейнике, который мы намеревались разорить, и который находиться в конце длинной аллеи парка; сначала мне показалось, что я его увидел смутно, затем более чётко, далее, я смог различать муравьёв и т. д. и т. п.

С этого момента и до конца сновидения я больше ни разу не возвращался к чувству [=осознанию] своего реального существования. Я полностью верил всему, что видел. Таким образом, я был в настоящем сне. Рядом со мною, в моём сновидении, был мой шурин, который имел при себе большой мешок, в который предполагалось положить муравейник. Я услышал какой-то голос, звавший меня с середины аллеи. Я обернулся и увидел одного из наших соседей, г-на С… в компании отца д’О…, который показывал ему свои часы. Я забыл о своём шурине и муравейнике, которые тотчас же, так сказать, исчезли из моего сновидения, и я смотрел на часы отца д’О…, о которых я уже сказал выше, пока, практически мгновенно, меня не разбудил шум, раздавшийся возле меня. Почему мне снились эти странные часы? — я совершенно не мог понять, но в чём я точно уверен, так это в том, что пробудившись, я без пробелов в памяти вспомнил всё, что происходило с моим умом в течение моего засыпания и моего короткого сна».

Аналогичные наблюдения, в результате неожиданного пробуждения, встречаются ещё семь раз в моих тетрадях с более поздними датами. Наконец, я намеренно будил себя сто шестьдесят раз во время первой фазы сна в различные периоды моей жизни, в частности, в течении тридцати четырёх ночей подряд, и всегда, как и д-р Цериз[85], я мог утверждать, что мой ум был занят некоторыми мыслями, облечёнными в образы.

Вот и всё, что касается моих личных наблюдений. Посмотрим же теперь на эксперименты, которые я проводил с другими.

Один мой близкий друг, с которым мне как-то случилось совершать длительное путешествие, и который проявлял живой интерес к моим исследованиям, с убеждением утверждал, что у него никогда не было сновидений в начале сна. Много раз я будил его спустя немного времени после его засыпания и всегда он искренне заверял меня, что не может вспомнить ни единого сновидения. Однажды вечером, когда он уже проспал примерно полчаса, я приблизился к его кровати, произнёс вполголоса несколько армейских команд: На плечо! Готовсь! и т. п., и тихонько его разбудил.

— Ну, что, — спросил я его, — на этот раз тебе тоже ничего не снилось?

— Ничего, совершенно ничего, насколько я помню.

— Поищи в своей голове получше.

— Я ищу хорошо и ничего там не нахожу, кроме периода полного небытия.

— Ты точно уверен, — спросил я его тогда, — что ты не видел ни солдата…

На этом слове он оборвал меня, как поражённый внезапным воспоминанием. «Точно! Точно! — сказал он мне, — да, теперь я вспомнил; мне снилось, что я присутствовал на построении. Но как ты узнал об этом?»

Я испросил у него разрешения сохранить мой секрет до следующего опыта. На этот раз я прошептал возле него термины из конного спорта, и, разбудив его, между нами состоялся почти такой же разговор, как и в первом случае. Сначала у него в уме не возникало ни малейшего понятия о возможном сновидении, затем, после моей подсказки, он вспомнил некоторые картины, связанные с прошептанными мною словами, и, встав на путь воспоминания, он вспомнил подробности предшествующего сновидения, ход которого был нарушен моим вмешательством.

Спустя немного времени после этого второго опыта, я провёл ещё третий, с не меньшим успехом. Но вместо того, чтобы использовать слова, в качестве средства воздействия на сновидение моего попутчика, я воспользовался бубенцами, шум которых вызвал идею поездки в почтовой карете по избитой дороге[86].

Эти и множество других подобных фактов не оставили у меня сомнений, что первый сон других людей ни в чём не отличается от моего. Продолжим же излагать то, что позволили мне установить мои исследования моего собственного сна относительно того перехода между мыслями ещё не спящего и только что уснувшего человека.

Согласно одному широко распространённому мнению, достаточно при засыпании вращать в голове какую-нибудь мысль, чтобы она оказала прямое влияние на последующие сновидения. Но чаще всего, установление подобного факта явилось бы всего лишь доказательством того, что человек сохранил память о сновидении первого сна, ибо одной из черт сновидения является чрезвычайная изменчивость идей, и стихийная последовательность идей, которыми занят ум в момент засыпания, очень быстро заведёт человека далеко от исходной точки.

Извлекаю из своего журнала несколько фрагментов, записанных в разные периоды, сразу же после наблюдения:

«Только что, молниеносно, я вырвался из первого сна, и вспомнив о своих исследованиях, я счёл нужным записать то, что только что пережил. Сначала была какая-то заторможенность, и я думал самым спутанным образом о людях, которые обедали сегодня с нами, и о красивой фигуре мадам де С… Её лицо не представлялось мне чётким вначале; затем я его увидел лучше, далее, не понимая как такое произошло, но это была уже не она, а её кузина, мадам Л…, которая сидела за вышиванием. То, над чем она работала, представляло собой великолепный венок из цветов и фруктов, которые я видел в совершенстве, также как и все детали комнаты и платья мадам С…, как вдруг в моём уме возникла идея, что я вижу сон, и что я только что заснул; усилием воли я стряхнул с себя сон и, взяв свой карандаш, тут же всё это записал, как свидетельство того, каким образом начинается сновидение. Мне ясно представляется, что между идеями, которые вращались в моей голове при засыпании и теми последними такими отчётливыми и такими совершенными образами, что не было сомнений в том, что это настоящее сновидение, не было пробела. Превращение мадам де С… в её кузину было единственным, что я не могу удовлетворительно объяснить»[87].

Несколько месяцев спустя:

«Сегодня, я очень доволен тем, что мне достоверно удалось охватить моё сновидение целиком, с последней мысли, пока я ещё бодрствовал до идеи, которой я был занят в момент начала сновидения, и это без единой потери всего того, что я последовательно видел, слышал или совершал. Вот что происходило: Ещё бодрствуя, но вплотную приблизившись к засыпанию, я спутано думал о визите, который нам предстоит нанести завтра в замок д’Орс… и большая аллея с каштановыми деревьями, по которой нам надо будет проходить, всплыла в моей памяти. Сначала я увидел её как в тумане. Но затем я ясно стал различать деревья с их ярко-зелёной и зубчатой листвой. Только это уже не была аллея каштанов д’Орс…, но, как я думаю, аллея Туилери или Люксембурга. По ней гуляло много людей. Я встретил там г-на Р… с Алексеем Б… и я завёл с ними беседу. Тем временем, садовники пытались выкорчевать большое сухое дерево. Они кричали нам, чтобы мы отошли, потому что дерево может упасть в нашу сторону. Тут же, не успев сделать и шага, я увидел, как дерево придавило моих товарищей, и возникшая от этого эмоция разбудила меня.

На этот раз я был совершенно уверен, что понял, как человек засыпает и как начинается сновидение».

Продолжу приводить примеры из моих тетрадей:

«Я закрыл глаза, чтобы уснуть, думая при этом о некоторых вещах, виденных мною этим вечером в одном из магазинов по улице Риволи; в моей памяти всплыли арки той улицы, и я мельком видел, как вдали вырисовываются и повторяются освещённые арки. Вскоре это уже был змей, покрытый блестящими чешуйками, который извивался перед глазами моего ума. Множество нечётких образов служили ему в качестве обстановки. Картины исчезали и видоизменялись очень быстро. Этот длинный огненный змей принял вид длинной запыленной дороги, выжженной летним солнцем. Тут же я оказался на этой дороге, и ожили воспоминания об Испании. Я беседовал с каким-то погонщиком мулов с пончо на плечах; я слышал, как звенели колокольчики на его мулах; он рассказывал мне какую-то историю. Пейзаж соответствовал главному сюжету; с этого момента переход от бодрствования ко сну полностью завершился. Я был во власти иллюзий осознанного сновидения[88]. Я предложил погонщику мулов нож, который ему видимо понравился, взамен очень красивого старинного медальона, что он мне показывал. В этот момент я внезапно был выдернут из своего сна внешней причиной. Я спал примерно десять минут, согласно показаниям человека, который разбудил меня».

Следующее сновидение: «Я был слишком уставшим, проведя предшествующую ночь в дороге. Предвидя, что я быстро усну, я попросил одного моего друга сесть возле моей кровати и разбудить меня через пять-шесть минут, после того, как я крепко засну. Всё произошло, как я и желал. Он разбудил меня в момент, когда мне снилось, что я пытаюсь помешать одной собаке сожрать раненую птицу; сновидение было вполне сформировавшимся, и я сохранил о нём чёткое впечатление по пробуждении. Сразу же я погрузился в воспоминания, и восстановил весь ход событий: Среди первых появившихся силуэтов, я разглядел нечто, похожее на пучок поднимающихся стрел, которые затем раскрылись и образовали одну из тех длинных корзин, в которых в банях разогревают бельё. Появились белые полотенца за ветвями ивы [корзины плетут из ивовых прутьев]. Вскоре веточки ивы стали утончаться, изгибаться, вращаться, наконец, превращаться в зелёный куст, посреди которого взмыло раскидистое дерево. С другой стороны куста появилась белая собака (явная метаморфоза полотенец), которая пыталась пробраться сквозь куст, тогда как у моих ног на траве порхала раненая птица [подстреленная стрелой]. Когда собака пробралась сквозь густые кустарники, я стал её отгонять ударами палки, и в этот момент меня разбудили. Состояние сновидения полностью определилось уже спустя несколько мгновений».

В этих четырёх примерах, переход от состояния бодрствования к состоянию сновидения осуществлялся посредством зрительных воспоминаний, которые постепенно принимали характер живой и цветной реальности. В другой раз переход осуществился через звуковые воспоминания. Мне снились некоторые спорные мнения, когда возражают сами себе и это возражение вставляют в уста воображаемого человека, какого-нибудь знакомого. Этот знакомый появляется и вот начинается разговор с собеседником, который таким образом образует первый, ясно вызванный образ, первый элемент настоящего сновидения. Я записал шестнадцать наблюдений такого рода. Приведу один, который мне кажется ясным и определяющим:

«Вот как я заснул вчера вечером; этим утром я это совершенно отчётливо вспомнил. Тогда, когда я был в процессе засыпания, когда сон ещё не настал, но уже не было бодрствования, в моём уме всплыла идея о множественности миров; труд Фонтенеля[89] на эту тему был прочитан мною тем днём, я вспомнил несколько возражений, которые у меня возникли; я их приписал, не знаю почему, какому-то человеку в чёрном плаще и парике, и я долго дискутировал с ним. Я полагаю, что моё сновидение собственно и началось с этой воображаемой дискуссии, ибо я точно помню, что я ещё не спал, и что у меня не было ещё никаких видений, когда я прокручивал у себя в голове её первые элементы. Быть может, человек в парике был навеян мне портретом Фонтенеля, помещённым в книге, которую я читал. Этот человек, с которым я дискутировал, всегда вытаскивал из кармана какой-то инструмент крайне странной формы, и т. д. и т. п». Далее следует пересказ сновидения, которое с этого момента было полностью сформировавшимся.

Итак, переход от бодрствования ко сну, от мышления бодрствующего человека к сновидению человека спящего может осуществляться постепенно без какого бы то ни было разрыва в цепочке идей, без наличия между этими двумя состояниями какого-то особого состояния ума. Глаза тела закрываются реальному миру, только чтобы позволить глазам ума открыться миру фантазий и воспоминаний.

Я уже сделал замечание, что в те минуты бессонницы, когда уже долго ждут сна, одним из самых верных признаков того, что он приближается, есть видение, каким бы мимолётным оно ни было, какого-нибудь отчётливого и цветного образа среди неопределённых теней, которые сопровождают идеи полуспящего человека. Добавлю, что более чем двадцать опытов доказали мне, что интенсивность в живости образов всегда связана с глубиной сна, в том смысле, что чем глубже сон, тем более живы образы, и наоборот.

Наблюдения, которые подвели меня к этому заключению, полностью противоположному взглядам стольких писателей, не все одинаковой природы; не все они относятся к сновидениям только первого сна; но, пользуясь свободой, которую я оставляю за собой, перескакивать иногда с одной темы на другую, когда меня к тому понукает какая-нибудь ассоциация идей, думаю, здесь можно сделать отступление.

Во-первых, часто заставляя себя пробуждаться в различные часы ночи и оценивая глубину своего сна по той трудности, которую я испытывал с пробуждением, я постоянно наблюдал, что чем живее было моё сновидение, тем большей была эта трудность. Когда, простым усилием воли мне удавалось проснуться (из сновидения, в котором я сохранял чувство [=осознание] своего настоящего положения), я всегда замечал, что для того, чтобы стряхнуть с себя вполне осознанное сновидение, требуется гораздо большее усилие, чем чтобы прогнать несвязные видения, бледные и неопределённые картины.

Те, кто пытаются объяснять все явления сновидений соображениями физического порядка, скажут вам, что относительная интенсивность сна зависит исключительно от состояния органов. Я же скажу, что в сновидениях, как и в жизни, происходит постоянное воздействие, как телесного на душевное, так и душевного на телесное. Если онемение тела, под влиянием чисто физических причин, приводит к той изоляции[90] ума, которая составляет сновидение, то ум, в свою очередь, действует на материю и увеличивает или уменьшает онемелость тела.

В момент засыпания сильно сосредоточьте свою мысль на каком-нибудь воспоминании; зафиксируйте силуэт одной из тех галлюцинаций первого сна, которые называют гипногогическими, если вы из числа тех людей, кто не испытывает недостатка в таких видениях. Это сосредоточение, эта изоляция вашего ума сразу же приведёт к постепенному усилению чёткости зарождающихся образов, которые уже составляют ваше сновидение.

И наоборот, попросите, чтобы вас постепенно разбудили, когда вы будете крепко спать, и чтобы тем самым постепенно рассеяли ваш сон. Соберите сразу же ваши воспоминания, и вы узнаете, что ваши видения значительно теряют свою чёткость в течение последних моментов потревоженного сна.

Я не стану учить вас тому, какую роль играют мозговые фибры[91] в этих последовательных реакциях. Я лишь повторю, что точно так же, как онемение тела приводит ум к изоляции, так же и изоляция ума вызывает онемение тела, и, не боясь посягнуть здесь на следующую главу, которая специально посвящена исследованию внимания в сновидении, я приведу в поддержку этого взгляда один опыт из наиболее убедительных, который каждый сможет повторить, как только соответствующая практика выработает у него привычку иногда наблюдать себя во время снови́дения[92]. Предположим, что вам снится, что вы в саду; вы сознаёте ваше сновидение, и вы восхищаетесь тем, с какой чёткостью и с какой живостью цветов магическое зеркало вашей памяти воспроизводит эти деревья, эти цветы, эти растения, которые, как вам кажется, окружают вас. Если ничего не нарушает чистоту этих иллюзий, то сновидение продолжается, изменяясь согласно ассоциациям идей, и деревья исчезают, чтобы уступить место каким-нибудь другим картинам, не менее чётким; но если вы видите, как образы этих деревьев, этих растений, этих цветов, только что такие отчётливые, бледнеют и сливаются перед глазами вашего ума, то можете быть уверены, что ваш сон рассеивается. Если вы не будете вмешиваться, то спустя несколько мгновений вы полностью проснётесь.

Возможно, вы предпочитаете повернуть события в противоположную сторону? Постарайтесь тогда сохранить (в сновидении) полную неподвижность[93], и сильно сосредоточьте ваше внимание на одном из тех объектов, чей образ ещё не исчез [который наиболее чёткий], лист дерева, например. Этот образ мало-помалу вернёт всю утраченную чёткость, вы увидите, как постепенно возрождается живость очертаний и цветов, как если бы речь шала об изображении в чёрной камере [фотоаппарате], по мере того, как вы настраиваете фокус. Когда вы снова сможете ясно различать малейшие детали, вы сможете прекратить это кратковременное созерцание и снова пройтись глазами вашего ума по окружающим вас иллюзиям. Сновидение возобновит свой ход; грозившее просыпание будет предотвращено. Вы остановите процесс разонемения [повышения мышечного тонуса] органов, которое началось под влиянием какой-либо внешней или внутренней причины, и сон вернёт себе свою былую силу.

Таким образом, составляющие сновидение образы являются тем живее, чем глубже сон. Переход от бодрствования ко сну характеризуется, таким образом, постепенным увеличением чёткости образов, тогда как возвращение от сна к бодрствованию[94] (в случае постепенного пробуждения) — постепенным уменьшением этой самой ясности. Именно это вполне естественно объясняет нам одну закономерность, о которой почти все авторы, в лучшем случае, лишь упоминают, не останавливая на ней своего внимания, а именно, что самые ясные сновидения являются также и самыми связными. Они являются самыми связными поскольку, бывая во время самого глубокого сна, они гораздо меньше, чем сновидения поверхностного сна, подвержены тем тысячам мелких искажающих причин, которые являются результатом впечатлений, производимых на наши органы чувств реальным миром, когда не все связи межу ним и нашим умом разорваны.

Устройте так, чтобы вы проснулись через два часа после засыпания; вспомните сновидения, какими тогда было занято ваше мышление; сравните их с теми, о которых вы сохраняете воспоминания утром по пробуждении, и вы будете удивлены этой практической истиной.

«Физиологи, — говорит г-н Лемуан в связи с сомнамбулизмом, — заметили, что тогда как обычные сновидения порождаются главным образом в последние часы сна, приступы сомнамбулизма, наоборот, возникают почти сразу же после засыпания». (стр. 280)

Это замечание физиологов кажется мне совершенно милой наивностью. Они только забыли нам сказать, почему их замечаниям мы должны доверять больше, чем сами они доверяют заявлениям сомнамбулов, которые также вспоминают лишь эти утренние сновидения. Разве не предпочтительнее думать, что приступ сомнамбулизма имеет место именно в то время, когда сновидения имеют наибольшую силу? Отсюда двойное следствие: что самые живые сновидения имеют место в первые часы сна, который является самым глубоким, и что чем глубже сон, тем труднее его вспомнить.

Итак. В какое бы время своего сна я ни просыпался или меня бы ни будили, я всегда чувствовал, что у меня было сновидение.

Огромное число раз, мне удавалось найти все нити, по которым следовали ассоциации моих идей в течение периода пяти — десяти минут, начиная с момента моего засыпания и заканчивая моим выходом из уже сформировавшегося сновидения, т. е. начиная с абсолютно бодрствующего состояния и заканчивая состоянием полноценного сна. И многие мои друзья, побуждаемые мною к проведению таких же опытов, заверяли меня, что добились таких же результатов.

Когда же меня будили после более чем пятнадцатиминутного сна, то мне никогда не удавалось достоверно восстановить ход своих видений до гипногогического периода, который должен был служить отправной точкой. Добавлю, что часто имея возможность будить одну особу, которая разговаривает во сне (тем самым она сама своими разговорами давала мне точку восстановления её сновидений), я постоянно убеждался, расспрашивая её сразу же на предмет сновидения, что её воспоминания почти никогда не превосходили пяти-шести минутный интервал[95].

Столь короткого времени, однако, достаточно, чтобы оставить в нашем уме впечатления, которые, кажется, соответствуют целому дню, ибо, как мы уже сказали, мы судим о протекшем времени по количеству и качеству следующих друг за другом событий. Я как-то читал историю одного любителя гашиша, который в одну ночь душевного перевозбуждения прожил сто лет, и хотя я сомневаюсь в том, мог ли он сохранить все воспоминания столь длинного приключения по пробуждении, я вполне допускаю, что он мог увидеть за двенадцать часов больше событий, чем могла бы вместить жизнь в сто лет. Я также считаю, что и при естественном здоровом сне, каждый из нас мог бы найти в своих сновидениях одной ночи столько событий, сколько могло бы вместиться в целый год нашего существования, если бы нам удалось утром вспомнить всё то, что нам наснилось за ночь; иначе как объяснить, что ни один из нас не может даже после получасового сновидения вспомнить все те мысли, которые прошли через наш ум? А насколько ещё труднее проследить за идеями, которые тем мимолётнее, чем фантастичнее?

Не имея возможности привести в этой книге большее число наблюдений, которые я провёл над собой или собрал, я предвижу, что не всех их сочтут достаточно убедительными; но я призываю всех тех, кого интересует этот предмет, не полениться, и приступить к личным опытам, и я убеждён, что очень скоро они придут к согласию со мной по следующим пунктам:

1. Теория сна без сновидений — это теория, основанная на неопытности. Чрезвычайная трудность, которую испытывают в связи с воспоминанием длинной череды сновидений, приводит к заблуждению тех, которые, вспоминая лишь свои последние сновидения, считают себя вправе утверждать, что первый сон лишён сновидений.

2. Переход от бодрствования к сновидению осуществляется постепенно, без остановки мышления.

3. Самым глубоким сном следует считать именно тот сон, во время которого видят самые ясные и самые живые сновидения.