Краткий разбор недавнего труда Альфреда Мори «Сон и Сновидения». — Гипногогические галлюцинации. — Об уме, как функции мозга и о мозговой локализации умственных способностей, согласно учению этого писателя. — Интересные наблюдения, сделанные Мори над собой. — Растворяющиеся образы. — О сновидениях, в которых вспоминают предыдущее, ранее забытое сновидение. — Как можно в сновидении совершать преступные действия без угрызений совести, и в каком смысле нужно понимать, что наша свободная воля нас тогда покидает. — Взгляды д-ра Макарио и д-ра Цериза, которые более близки с моими, чем со взглядами Альфреда Мори. — Размышления Шарма и Вриллата Саварина по поводу крайней чувственности некоторых сновидений. — О том, что изучение естественного сна и сновидений является лучшей подготовкой к изучению сомнамбулизма и магнетизма [гипнотизма]. — Некоторые размышления д-ра Цериза, подытоживающие обзор писателей, рассматривающих вопрос о сне и сновидениях с древности и до наших дней.

Совершенно надуманные и откровенно материалистические теории, к которым прибегает автор, как и г-н Лемуан, чтобы объяснить все явления сновидений через скрытые колебания волокон головного мозга, и через эти тысячи внутренних движений мозга, о которых всегда рассуждают с такой свободой, что никогда дискуссия не может выйти из области спекуляций;

Очень тонкие наблюдения, очень справедливые, в которых я был счастлив найти подтверждение многим психологическим фактам, открывателем которых я до сих пор считал себя одного — таковы два отчетливых элемента, которые сразу же бросились мне в глаза, читая книгу г-на Альфреда Мори о сне и сновидениях[76].

Мори начинает с того, что посвящает одну главу тем первым образам, тем первым ощущениям, которые возникают, когда нами начинает овладевать сон. Он называет их гипногогическими галлюцинациями, и пытается представить их отдельным явлением, которому подвергаются только отдельные люди. Меня удивило предложение о подобном различении писателем, который стремится больше обобщать, нежели обособлять. Что касается меня, кто ежедневно испытывает это явление, то я в нём вижу ничто иное, как начало представления глазам ума предметов, которыми занимается мышление, т. е. начало самого сновидения. Я уже упоминал об этих первых видениях фигур или ярко раскрашенных пейзажей, как об определённом указании на приближающийся сон; но разве сам г-н Мори не соглашается неявно с тем, что они всего лишь предтечи сна, когда он пишет: «Чёрный кофе, шампанское, принятые даже в малом количестве, вызывают у меня бессонницу, сильно предрасполагают к гипногогическим видениям. Но в этом случае они появляются лишь спустя долгое время, когда сон, тщетно призываемый на протяжении многих часов, наконец, овладевает мною».

Это равносильно тому, чтобы сказать, что замедляя наступление сна, эти возбуждающие напитки естественно замедляют первые его признаки; и что возбуждая в остальном нервную систему, они предрасполагают нас к восприятию с большей силою мыслеобразы, или различные ощущения, из которых образуются наши сновидения.

То, что существуют особо впечатлительные люди, у которых возникают мыслеобразы с первого же вторжения сна с большей живостью, чем у других, это понятно, и г-н Мори принадлежит к их числу, как и я сам; но мы отнюдь не должны из этого заключить, что под именем гипногогические, эти первые проявления первой фазы сна составляют у нас особое явление.

Я не могу впредь принимать, что эти образы являются «последействиями мыслей, независимыми от последних занятий ума». Мои практические наблюдения доказывали мне тысячу раз противоположное[77].

Разобравшись таковым образом с галлюцинациями, которые возникают при засыпании, г-н Мори приступает к более глубокому изучению сна, и без колебаний заявляет, чтобы сон был полноценный — он должен быть без каких бы то ни было сновидений. По его мнению, между полным или частичным торможением мозга во время сна — физиологическое явление, в чём он не сомневается — существует совершенная сопряжённость с более или менее полной остановкой способностей ума[78]. Как и Галл и Шпурцайм, он верит, впрочем, в локализацию этих способностей в определённых частях мозга, и думает, что смотря по тому, какая часть органа, над которым сон осуществляет свою власть с наибольшей силой, то такая или эдакая страсть может быть более или менее ослабленной в наших сновидениях.

Его ход идей не вызывает у меня инстинктивного отторжения. Отказываться требовать объяснения движениям нашего ума у непроверяемых анатомических гипотез — это не означает упускать из виду очевидные взаимоотношения, которые существуют а человеке между состоянием его мозга и ума. Критика, которую я в общем выскажу насчёт теоретических взглядом г-на Мори, если это совсем не заставит меня повторять всё то, что я уже сказал по поводу взглядов г-на Лемуана, не заставит меня отвергнуть, не проверив, исследование ряда фактов, в которых я угадываю, наоборот, собранные интереснейшие практические наблюдения.

Учение френологии сильно поражает воображение всех психологов. Часто я задумывал провести серию экспериментов во время сна, с целью проверить возможное соответствие между каким-либо раздражением некоторой точки черепа и природой впечатлений и душевных действий, картины которых предложили бы тогда наши сновидения. Если я не сделал никакого решительного открытия в этом направлении, я, тем не менее, не отговариваю других от этого пути экспериментирования.

Теперь я перехожу к наиболее интересной, с моей точки зрения, части книги г-на Мори — той, в которой содержатся подробные описания значительного числа наблюдений, проведённых автором над самим собой, и которые свидетельствуют главным образом о силе нашей памяти во время сна.

«Мои первые годы жизни прошил в Мо, — говорит Мори, — и я часто ездил в соседнюю деревню, Трильпор, расположенную на р. Марне, где мой отец возводил мост. Несколько месяцев назад я в сновидении перенесся в те дни моего детства и играл в деревне Трильпор; я увидел человека, одетого в какую-то униформу, к которому я обратился со словом, спрашивая его имя. Он сказал мне, что его зовут С…, что он сторож моста, затем он исчез, уступив место другим персонажам. Я проснулся с именем С… в моём уме. Было ли это чистое воображение, или же в Трильпоре был сторож по имени С…? Я не знал, не было ни единого воспоминания подобного имени. Некоторое время спустя, я расспросил одну старую служанку, служившую тогда моему отцу, и которая часто проводила меня в Трильпор. Я спросил её, не помнит ли она человека по имени С…, она тотчас же ответила мне, что это был сторож моста на р. Марне, когда мой отец возводил мост. Определённо, я, как и она знал его, но моё воспоминание о нём затёрлось. Сновидение его вызвало».

«В другой день, — пишет в другом месте г-н Мори, — в моей памяти всплыло слово Mussidan; я хорошо знал, что это название одного города во Франции, но где он был расположен — я не знал, или лучше сказать, я забыл. Несколько дней спустя, я увидел в сновидении одного человека, который сказал мне, что он прибыл из Mussidan; я спросил его, где расположен этот город. Это, — ответил он мне, — окружной центр в департаменте Дордонь. Я проснулся; я поспешил посмотреть географический словарь и, к своему великому удивлению, констатировал, что собеседник из моего сновидения знает географию лучше, чем я, иначе говоря, я вспомнил в сновидении факт, забытый в бодрствовании, и вложил в уста другого то, что было моим собственным воспоминанием».

«Наконец, — сообщает ещё г-н Мори, — вот уже прошло восемнадцать лет с тех пор, как я провёл один вечер у художника Поля Делароша, и там я слушал великолепные импровизации на пианино одного искусного композитора г-на Амбруаза Тома. Вернувшись к себе, я лёг и долго не мог заснуть; наконец, сон одолел меня, и вот я услышал, как бы из далека, многочисленные весёлые пассажи, которые исполняли великолепные пальцы г-на Амбруаза Тома. Заметьте, что я не музыкант и что музыкальная память у меня развита плохо. Я определённо не мог бы вспомнить в состоянии бодрствования такие длинные отрывки».

В этих сновидениях, в которых мы беседуем с различными людьми, мы вкладываем в других мысли или слова, которые являются, конечно же, нашими собственными; но следует заметить, что одной из причин, которая заставляет нас воображать, что эти разговоры поддерживаются чужим человеком, именно в отсутствии у нас воспоминаний об этих событиях, если можно так выразиться.

Тот психологический факт, который, думаю, я уже смог описать в первой части этой книги, основывая его на моих личных наблюдениях, а именно, что воображение знает как придать, в сновидении, видимость живой реальности тем образам, отпечатки в памяти которых обязаны однако только нескольким гравюрам или картинам, оказывается подтверждённым многочисленными аналогичными свидетельствами г-на Мори, среди которых я приведу следующее:

«Одной ночью мне приснился город Нью-Йорк и что я прогуливаюсь его улицами в компании с одним другом. Когда я проснулся, то воспоминание этого сновидения очень чётко пребывало в моём уме; также у меня, как перед глазами, был общий вид города и одной из его площадей. Днём я отправился на бульвары, где, как я знал, в витрине одного магазина гравюр была выставлена картина этого большого американского города, картина, которая поразила меня несколькими неделями ранее, но в этой панораме, неизбежно сильно уменьшенной было невозможно узнать большую площадь, на которой я гулял со своим другом во сне. Я долго копался в своей памяти и наконец, вспомнив, что подразумеваемая площадь должна была быть большой площадью Мехико, великолепный рисунок которой я когда-то видел в Берлине. Немного погодя я получил тому подтверждение, случайно наткнувшись на её изображение в одной книге, где она была представлена».

Позже, г-н Мори приводит, с не меньшей точностью, сновидения, в которых ему случилось наблюдать и следовать за фантастической работой своего собственного воображения.

«Перед самым засыпанием, — пишет он, — я, с закрытыми, как обычно, глазами, увидел множество гримасничающих голов и фигур, некоторые из них произвели на меня впечатление достаточное для того, чтобы я смог воспроизвести их достоверно. Итак, сперва я увидел черты одного человека, который посещал меня двумя днями ранее, и чьё оригинальное и немного смешное выражение лица произвело на меня впечатление. Затем я очень отчётливо увидел, и это очень любопытно, свою собственную фигуру, которая исчезла, уступив место новой тем способом, который называют наплывами или, на английском, dissolving views».

Свидетельства подобного рода крайне ценны. В тот день, когда в нашем распоряжении будет большое их число, можно будет найти, в их сравнительном изучении, ключ почти ко всем психологическим тайнам сна. Книга г-на Мори, содержащая таковых множество, имеет, тем самым, в моих глазах огромную ценность, и если материалистические объяснения, которые он очень часто даёт своим собственным замечаниям, совсем меня не удовлетворяют, то его метод наблюдений, совершенно новый в подобном деле, кажется мне достойным подражания.

Доктор Макарио настроен куда более спиритуалистично, чем автор, чей труд мы только что проанализировали. Находясь в согласии в этом отношении с доктором Церизом, который написал предисловие к его книге[79], он не признаёт того, что явления сновидения можно объяснить механистически одной лишь физиологией мозга. Они оба также отвергают теорию сна без сновидений.

«Никакой орган, никакая система не спит у живого существа, — пишет д-р Цериз. Будьте уверены, что мораль притчи о талантах воплощена в организме. Никакой труженик не допустит ни одного непродуктивного момента в жизни, которую он получил. Доктор напоминает взгляд Кабаниса, который видел в явлении сна ничто иное как частную форму мозговой деятельности, и он добавляет: «Не спрашивайте меня об этом впредь; скрытые и глубокие механизмы жизненных функций в общем и нервных функций в частности недоступны наблюдению; в физиологии, познание следствий не подразумевает обязательно точное познание причины и её образа действия. В механизме сна в особенности, физиологи являются не большими волшебниками, чем обыватели… Лучше увидеть одну прекрасную картину спящего, чем все объяснения сна, чем все те диссертации, чтобы прийти, увы, к словам Мольера, объясняющего действие опиума: quia est in ео vis dormitiva[80].

…

Сон без сновидений — это абстракция, принятая на время физиологами, и которой они не должны злоупотреблять. Я хочу вам сказать, что я никогда не был захвачен сном, даже на секунду, чтобы не оказаться в мире химер».

«Как только сон отягощает наши веки, — говорит в свою очередь д-р Макарио, — как только органы чувств более или менее полно закрываются от впечатлений внешнего мира, так сразу нас настигают сновидения — эти фантастичные плоды воображения — и раздваивают наше бытие. Иногда ясные и оформленные, иногда туманные и запутанные, они непрестанно будоражат душу различными страстями, а когда нам кажется, что у нас не было сновидений, так это от того, что мы потеряли о них воспоминание».

Вот что очень хорошо согласуется с моими идеями, так что я не без удовольствия это процитировал. С не меньшей радостью я приведу следующие высказывания этого же автора:

«Неоспоримым физиологическим фактом является то, что чувствительность во время сна развивается иногда каким-то необычайным образом. Сновидениям характерно преувеличивать ощущения, как внутренние, так и внешние, так что искусный врач может извлечь из этого далеко идущие выводы.

К этому я ещё добавлю, что этот род диагностики возымеет ещё большее значение, если привычка наблюдать за собой в сновидении позволит спящему самому анализировать ощущения. В самом деле, как известно, болезни начинаются в общем с какой-то скрытой болезнетворности, которая имеет место в глубинах организма; это то, что называют инкубационным периодом. Во время этого периода больные демонстрируют на вид совершенное здоровье, и они определённо далеки от того, чтобы поверить, что над ними нависла угроза. И вот, во время сна, эта болезнетворность может в определённых случаях стать чувствуемой и воспринимаемой, и вызвать сновидения, которые будут иметь более или менее прямые или симпатические связи с органом, в котором действует это болезнетворное начало. Так, например, если у человека поражена печень или сердце, то больному присниться, что его пронзили шпагой или кинжалом, или каким-нибудь другим инструментом, в месте этого органа; и если такие сновидения повторяются часто, то их можно рассматривать, как знак, предупреждающий о серьёзном заболевании, последствия которого врач, возможно, и сможет предотвратить, применив соответствующие профилактические меры. Следующий пример доказывает истинность этого утверждения:

Арно из Виллановы приснилось, что его укусила за ногу собака, а спустя несколько дней в том самом месте появилась раковая опухоль.

Учёному Конраду Геснеру одной ночью приснилось, что его за левый бок укусила змея и серьёзная и глубокая язва не замедлила появиться на этом самом месте. Это был карбункул, который привёл к смерти спустя пять дней.

Г-н Тест — бывший министр Луи-Филиппа — за три дня до своей кончины увидел во сне, что его хватил инсульт, и спустя три дня после этого сновидения, он и в самом деле скончался от этого удара.

Мне самому, — добавляет, наконец, д-р Макарио, — одной ночью приснилось, что у меня сильная боль в горле. По пробуждении, я чувствовал себя вполне хорошо, но спустя несколько часов, у меня начался сильный тонзиллит.

Чacтo и многократно в сновидениях о себе заявляла горячка. Даже об эпидемических болезнях предвещали сновидения».

Этот тезис, который я подкреплю собственными наблюдениями, поддерживается Макарио с достаточной решимостью: «Внешняя чувствительность во время сна иногда ослабляется до такой степени, что кажется полностью упразднённой, а внутренняя чувствительность наоборот, получает огромное приращение в силе, физиологические потребности и внутренние действия вегетативной жизни являются неисчерпаемым источником сновидений, полных ценных сведений.

Душевная чувствительность, т е. та нежная предрасположенность души человека к трогательности и волнению также получает крайнюю живость. Отсюда то замечательное развитие, которое приобретает чувство жалости, сострадания и т. д. в сновидениях, аж до того, что мы просыпаемся со слезами на глазах. Радость, грусть, скорби и наслаждения также живее и глубже, чем в реальной жизни»[81].

Шарма и Брилла-Саварин — два автора с таким различным вдохновением — также согласны в этом вопросе.

«Разве нам не показано, — пишет Шарма, — что наши вредные и полезные страсти поднимаются, когда мы спим, до такой степени экзальтации, достичь которой во время бодрствования наш разум не позволяет? Скажем же твёрдо, что в тех же условиях и по тем же причинам, наша способность страдать или радоваться распускается с такой силой, что бодрствуя мы о ней и не подозреваем».

Брилла-Саварин, со своей стороны, выразился об этой причудливой чувствительности: «Не проходит и месяца, чтобы я не пережил в сновидении чрезвычайное чувство радости. Оно сводиться к тончайшему трепетанию всех частей, составляющих моё существо. Это ощущение «мурашек» полное очарования, которое распространяется по коже с ног до головы, пробирая меня до мозга костей. Мне кажется оно имеет фиолетовое пламя, которое горит вокруг моего лба.

Lambare flamma comas et circum tempora pasci.

Я полагаю, что это состояние, которое я чувствую вполне физически, длиться как минимум тридцать секунд, и я просыпаюсь наполненный удивления, которое не бывает без некоторой примеси страха.

Из этого ощущения, которое ещё весьма живо в моей памяти и из некоторых наблюдений, которые были проведены за экстатичными, я сделал заключение, что пределы наслаждения ещё ни познаны, ни установлены, и что неизвестно до какой степени наше тело может быть облагоденствованно. Я надеюсь, что через несколько веков, физиология разберётся с этими чрезвычайными ощущениями, можно будет вызывать их намеренно, как можно вызывать сон опиумом, и что наши правнуки получат этим воздаяние за жестокие страдания, которые претерпеваем мы сами»[82].

Явление чрезвычайной экзальтации чувствительности в сновидении принадлежит к тем, которые никем не оспариваются. Что же до обетования, сформулированного Брилла-Саварином, я думаю, что не обязательно ждать много столетий, чтобы увидеть, по крайней мере частично, его реализацию. Способы вызывания и управления иллюзиями наших сновидений, которые я укажу в последней части этой книги, позволят, я надеюсь, читателю самому придти к немедленным и однозначным результатам.

Я не пожелал следовать г-ну Лемуану в его аналитической теории сомнамбулизма и магнетизма [гипнотизма], чтобы не заблудиться вместе с ним на новом поприще, которое я не достаточно исследовал. Та манера, с которой д-р Макарио рассматривает этот двойной вопрос не оставляет мне даже оговорок, поскольку в его взглядах, как и во взглядах д-ра Моро (де ла Сарта) и в моих, стихийный или искусственный сомнамбулизм — это не что иное, как более или менее аномальное изменение естественного сна и сновидений.

«При сомнамбулизме совершенно отсутствует развитие или возникновение новых способностей; здесь имеется всего лишь перевозбуждение тех естественных способностей, чья сфера действия оказывается тогда удивительно расширенной. Душа сомнамбулы совсем не разрывает, если это не метафора, цепи, которые привязывают её к земле; её чувства не перемещаются, как утверждают некоторые магнетизёры; просто обостряется чувствительность и все её способности усиливаются. Чтобы объяснить, насколько возможно развить способности сомнамбул, достаточно расширить, усилить поле деятельности одной естественной способности, общей всем людям, а именно — восприимчивости. Это показывает, что изучение явлений сомнамбулизма оказывается в области физиологии». (стр. 181)

«Но сначала надо познакомиться с известными фактами; сомнамбулы могут предвидеть последствия с большей точностью, чем люди с развитым логическим умом; так как тогда ум сомнамбулы сосредоточен в себе, как лучи света в фокусе, и становиться очень ясным. Его воспринимающая способность приобретает превосходную деятельность, и его память — степень сказочной точности; самые неустойчивые и самые далёкие воспоминания восстанавливаются тогда с точностью и чёткостью, граничащей с чудом. Из этих таких точных и таких свежих воспоминаний, он может вывести умозаключения такой точности, что это кажется прозорливостью; из одного факта, одного слова, из одной тени воспоминания, малейшего намёка, он сделает умозаключения о будущем, и будущее их подтвердит». (стр. 214)

То, что думает д-р Макарио об этих получудесных явлениях сомнамбулизма в точности совпадает с тем, что думаю я сам о некоторых сновидениях, в которых мы, как нам кажется, угадываем настоящее и даже предвидим будущее. То большое число фактов, о которых с восхищением рассказывали, как о доказательствах в поддержку существования поистине сверхъестественной магнетической просветлённости сознания, как мне кажется, объясняются совершенно естественно обычными законами психологии сновидений. Так, определённые органические заболевания крайне необычного вида не удивляют тех, кто знает немного анатомию человеческого тела. Ключ к более чем одному магнетическому явлению, заслуживших репутацию чудесного чтобы не быть необъяснимыми, может таким образом вполне обнаружиться при глубоком анализе наших еженощных сновидений; и исследования природы таковых, какие рекомендует эта книга, будет настоящим секретом для их открытия.

Последний заём, который я собираюсь взять в д-ра Цериза, закончит этот обзор писателей, которые занимались сном и сновидениями в различные эпохи. Там вы прочтёте о магнетических явлениях вообще, о некоторых рассуждениях, которые я полностью разделяю.

«Ходить, зажигать свечи, делать работу по дому, спускаться в погреб, подниматься на чердак [в состоянии сомнамбулизма] — всё это, несомненно, достойно уважения; но у меня нет ни малейшего намерения останавливаться на этом.

Есть обычные сновидения, которым придают мало внимания, но которые, на мой взгляд, заслуживают его больше. Помните ли вы то чудесное, великолепное, что мы видим в некоторых наших обычных сновидениях, будь то церковь во всей славе пышной религиозной или национальной церемонии (как это было у меня в одном сновидении на честь освобождения Ирландии О’Коннелом); будь то великолепно исполненная картина или какое-другое произведение искусства, что вы покупаете — это наш ум создал их, увидев когда-то их, или как они создавались. Я обращаю ваше внимание на эту стихийность ума, для которого не существует ни времени, ни усилия, и который импровизирует шедевр, как грозовая туча импровизирует молнию.

Эта одновременность различных действий сочетается, нужно сказать, с абсолютной пассивностью души в сновидениях; ибо нужно думать, что мозг делает лучше и быстрее свою работу, когда ум не вмешивается. Во всяком случае, она оставляет далеко позади себя обычный сомнамбулизм, который состоит в делании одной за другой глупостей менее возвышенного порядка и сотни раз повторяемых.

Между сновидением, в котором воображение раскрывается во всём своём великолепии и сновидением, в котором ясновидческие и пророческие видения не скупятся на откровения, — есть всё же расстояние, которое отделяет иллюзии от истины. Это расстояние, занимаемое промежуточными очень значимыми явлениями, огромно. Самые необыкновенные, самые возвышенные зрелища предлагаемые сновидцу не стоят ни единого взгляда счастливого ясновидца, который достигает реальности сквозь бездны времён и пространств, во тьме мрачной ночи и глубокого невежества. Но надо знать, прочный ли этот взгляд, не является ли ложью реальность, которой он достигает, одним словом, не является ли истина иллюзией. Вот в чём трудность.

Что до этого ясновидения, многочисленные примеры которого рассказываются во все дни, оно, признаюсь вам, интересует меня мало, потому что никакое несчастье, которого мы опасаемся больше всего и которое нас удручает, не предвидится ими и не предугадывается, ими не облегчается никакое несчастье, не решается никакая проблема. Им не хватает достоверности. Позвольте же мне поэтому не касаться неразрешимых проблем, связанных с бесполезными пророчествами и бесплодными предсказаниями. Я не буду извиняться перед так называемыми магнетическими, ясновидческими или просветлёнными сомнамбулами, за то что они никогда ни предвидели, ни открыли ничего важного, ни для отдельных людей, ни для народов, и в особенности поблекшими перед соперничеством вращающихся столов [спиритизмом]. Они не поскупились на великие чудеса, которые спорят в мелочах, которые не проверяют. Итак, самые знаменитые среди них проходят по земле, как насекомые в воздухе, как рыбы в воде — не оставляя и эха их шума, не оставляя и следа своего прохождения»[83].