О сне с физиологической и психологической точек зрения (Альберта Лемуана). — Существует ли сон без сновидений? — Следует ли видеть в сновидении особый вид мышления? — О переходе от бодрствования ко сну. — Новые рассуждения о значении слов сновидеть и мыслить. — Нуждается ли душа в отдыхе? — Теория возбуждения нервов, и система Мэна де Вирана. — Как Лемуан объясняет спутанность сновидений. — 0 большей или меньшей точности в образах, и почему наши сновидения очень редко предлагают нам равную степень ясности. — Среди каких-то обстоятельств одна дама видела во сне брата, которого потеряла много лет до этого. — Ухудшения некоторых отпечатков в памяти и чудесное сохранение других. — О переходах посредством замещения или наложения образов. — Об участии каждого из наших органов чувств в образовании наших сновидений. — Беспомощность материалистических теорий объяснить иллюзии сна. — Попеременная активность и пассивность нашего ума, и следствие из этого явления относительно структуры наших сновидений. — Как я классифицирую сновидения. — О влиянии телесных ощущений на ум во время сновидений, и реакция озабоченностей ума на органы тела. — Что иногда мешает сну быть восстанавливающим. — Природа усилия, совершаемого умом, чтобы разбудить тело. — Душевная чувствительность. — Чувства, которые испытывают в сновидении, всегда ли они похожи на испытываемые в бодрствовании? — О состоянии ума в сновидении, и почему рассуждения в этом состоянии часто такие ошибочные. — Сравнение сновидения с безумием. — О сознания, памяти, ассоциации идей и воображении согласно Лемуану. — Важные различия относительно роли, которую играет в наших сновидениях воображение. — О внимании и двигательной способности.

Существует ли сон без сновидений? Можно ли спать, не видя снов? На этот главный и первостепенный вопрос г-н Лемуан предлагает нам сперва самые мучительные колебания.

«Первая фаза сна, которая следует за засыпанием, почти всегда лишена сновидений», — пишет он вначале (стр. 20).

Но немного ниже, в той же главе содержатся такие отрывки, как вот этот:

«Если воспоминание о сновидении рассеивается вместе со сном, то мы говорим, что не имели сновидений. Когда же какой-либо свидетель нашего сна застаёт врасплох на нашем лице или в наших движениях доказательство, что мы потревожены сновидением, и когда он нам рассказывает что он видел, то мы говорим, что потеряли о нём воспоминания; я же добавлю на этот счёт, что я будил людей, которые сновидели и что я вынуждал их признать, напоминая им их последние слова или их последние жесты во сне, что они таки видели сон.

Нет сомнений, что во время бодрствования мы никогда не прекращаем думать или чувствовать; однако мы не можем, к концу дня, вспомнить все мысли, которыми был занят наш ум, все чувства, которые переживала наша душа. Так если же мы не сохраняем воспоминания о наших бодрственных чувствах и мыслях, тем более мы можем забыть наши ночные сновидения. Когда во время какой-либо дружеской беседы замолкаем на несколько минут, то кто же тогда не будет застигнут врасплох таким неожиданным вопросом друга: О чём вы думаете? Кто же не ответит, как внезапно проснувшийся: Я ни о чём не думал, и тотчас же исправляя глупость первого ответа, добавит: Да, конечно же, у меня была мысль, быть может даже много, но таких незначительных, таких неопределённых, что ваш вопрос спугнул их и они не оставили никакого следа в моей памяти». (стр. 24)

* * *

«Это доказывает, что если по выходе из длительного и глубокого сна, я отвечаю тому, кто пересказывает мне свои ночные сновидения, что я, со своей стороны, не имел ни одного, то это совсем не означает, что у меня их не было. Возможно даже, что во время сна тела, ум никогда не прекращает быть занятым. Отсутствие каких бы то ни было воспоминаний не является доказательством того, что мы не видели снов, ибо это может быть результатом забвения. Наоборот, наличие таковых воспоминаний есть свидетельством того, что мы, возможно, сновидим всегда, раз уж мы сновидим иногда».

* * *

«При выходе из тяжёлого и глубокого сна, мы редко когда вспоминаем что видели сны, а обратное чаще всего имеет место, когда мы спим поверхностным сном. Но может так быть, что глубина сна является достаточно благоприятным обстоятельством для сновидений и быть может даже более благоприятным, чем его поверхностность».

Автор призывает в поддержку этого вполне справедливого взгляда уже упомянутый факт, что сомнамбулы, т. е. те спящие, чей сон является наиболее глубоким, те, чьи сновидения являются наиболее ясными и наиболее последовательными, относятся также и к тем, кто хуже всех вспоминают свои сновидения, что позволяет физиологам говорить об амнезии на сновидения, как о главной черте сомнамбулизма.

Ещё он добавляет: «Таким образом, невозможно, чтобы самый глубокий сон, как и самый поверхностный, с самого начала засыпания вплоть до пробуждения, был чем либо иным, кроме как длинной последовательностью сновидений». (стр. 34)

И, постулировав следующие аксиомы (которые я позже буду защищать):

«Спящее мышление является таким же невозможным, как и мёртвый ум.

Немыслящий ум — это как невесомое тело».

Он приходит к такому заключению: «Нет сна без мышления. Ум не знает сна». (стр. 61)

Ещё Лейбниц сказал: «Отсутствие мышления в душе и абсолютный покой в теле кажутся мне равно противоречивыми природе. Если тело никогда не бывает в покое, то душа никогда не бывает без восприятия»[58].

Однако, не следует думать, что г-н Лемуан так полно настаивает на своём первом мнении. Едва высказав эти идеи, как он, кажется, уже находит их слишком строгими. С этого момента он пытается их смягчить через ограничения, тонкость которых, признаться, я улавливаю с трудом. Послушайте же:

«Одно дело утверждать, что ум ни на миг не прекращает сновидеть во время сна, другое дело просто говорить, что мышление никогда полностью не останавливается во время покоя органов. Сновидение — это мышление особого вида. Это самая поразительная форма и самая, быть может, обычная деятельность нашего ума во время сна, но не единственная». Г-н Лемуан не соизволил рассказать нам, в какую-такую другую форму может облачаться деятельность нашего ума во время сна. Он продолжает: «Редко сновидение бывает без никакой примеси мыслей и чувств другого вида; никогда оно не заполняет самим собой всю длительность нашего сна, если конечно сновидением не называть все виды чувств и мыслей, любые проявления деятельности нашего ума, наконец, все те явления, последовательность которых и составляет состояние и историю души во время сна».

Что до меня, то я и в самом деле считаю любое мышление спящего человека сновидением, и что именно в этой форме мышления и заключается, с психологической точки зрения, различие между сновидением и бодрствованием. Человек засыпает; пока он ещё бодрствует, его мысль не принимает ни ‘плоти’, ни окраски — этому мешает окружающей мир; по мере одолевания сном, его мысль принимает цвет и ‘плоть’; именно теперь настаёт сновидение, и сновидение является формой мышления во время сна. Что до этой третьей формы мышления, о которой, кажется, говорит г-н Лемуан, то я убеждён, что ему было бы очень трудно её определить. Вполне понятно, что засыпают не так как пробуждаются, т. е. внезапно и без перехода, таким образом что мы не в состоянии наверняка определить момент, когда мышление потеряло свой бодрственный характер и стало сновидением; но это переходное состояние составляет особое состояние ума не больше, чем сумерки составляют особый характер света, равно как и момент, когда образы волшебного фонаря [проекционного аппарата] не являются ещё достаточно чёткими (поскольку ещё не полностью зашторили окна) не представляет из себя отдельного оптического явления. Это переход от одного состояния к другому, а совсем не состояние sui generis.

Посмотрим же что происходит при пробуждении:

Мне снится, что я в Tuileries и что я смотрю, проходя, на какую-то статую, впечатление от которой особенно западает в мою память. Вид этой статуи и затеняющих её деревьев представляются мне поистине во всём их цвете и форме. Я просыпаюсь. Только что снившееся сновидение ещё живо присутствует в моём уме, но мои глаза теперь воспринимают предметы реального окружающего меня мира. Их вид замещает образ статуи, которую я только что созерцал, подобно тому как картина декорации и меблировка зала заменяет образы проекционного аппарата, если внезапно открыть шторы; теперь я могу только думать об этой статуе, я её больше не сновижу. Ещё один раз, вот разница между сновидением и мышлением.

Это сравнение относиться, конечно же, только к иллюзиям зрения, поскольку зрение единственное из наших чувств, на которые оказывают впечатление образы проекционного аппарата; но вполне понятно, что моё замечание должно распространяться и на все чувственные иллюзии сновидения; будь то воображение прикосновения или слуха, обоняния или вкуса. Я без колебания заявляю, что если речь идёт о чисто душевных идеях или метафизических, которые не могут привести ни к какому чувственному образу или восприятию, поистине совсем не будет существовать различия в форме деятельности ума во время сна или во время бодрствования, одним словом, между мышлением бодрствующего человека и мышлением спящего[59].

Я только что сказал, что засыпают не так как пробуждаются; что сон всегда наступает постепенно. Г-н Лемуан приводит по этому поводу материалистический взгляд доктора Бертрана, которому хочется, чтобы ум засыпающего человека утяжелялся и, наконец, полностью онемевал вместе с телом. Продолжая сохранять определённый нейтралитет по этому главнейшему вопросу, а именно: может или не может душа спать, г-н Лемуан, однако, изъясняется так, что складывается мнение, что он более близок к доктринам Жуффроя, чем к доктринам доктора Бертрана. Такие же сомнения возникают и по поводу другого вопроса: душа, ум, нематериальная часть нас самих, подвержена ли она усталости, нуждается ли она в отдыхе или нет?

«Да, душа устаёт, так же как и тело; как и оно, она нуждается в отдыхе», — пишет он сначала (стр. 52); но после смягчающих рассмотрений, мы видим, как он приходит к следующим заключениям, далеко ушедшим от исходной точки:

«Мы ошибаемся насчёт нашего состояния и нашей природы, когда мы наделяем наш ум беспомощностью, которая часто является беспомощностью наших органов.

* * *

Когда пустой желудок нуждается в пище, то от голода страдает душа, но ведь голод — это нужда тела. После продолжительного напряжения внимания, когда становиться необходимым отвлечься, то это не ум нуждается в отвлечении, а организм; это не из-за продолжительного мышления страдает учёный, проведший всю ночь за работой, но из-за головы.

* * *

Грубейшей ошибкой было бы полагать, что моё мышление помутняется, моя чувствительность притупляется, моя деятельность замедляется, что это мой ум устаёт, что это он имеет нужду во сне. Это напоминает мне слова ребёнка, который, видя запыхавшихся лошадей после длинной поездки, говорит, что должно быть кучер очень устал хлестать их так долго. Именно тело, непрестанно тратящее свои силы, устаёт и нуждается в отдыхе; сон предназначен для него; сон — явление целиком органическое. Душа, которая ничего не растрачивает, не устаёт как тело. Усталость тела заставляет её страдать; она упокоевает тело, чтобы прекратить свои страдания; она иногда теряет своё мужество при трудном действии, но не силу, она возвращает его во время забвения, которое наводит на неё сон организма.

* * *

Она иногда пользуется сном тела, но этот сон не её. Сон — это сон тела; но он действует на душу благодаря такому чудесно устроенному механизму, что хочется поверить, что отвлечение души и забвение реальности являются прямой целью сна органов.

Если действия души более слабы, если её ощущения более грубы, мысли более неопределённы, то именно заторможенности органов следует приписать причину этого, ум же не знает сна» (стр. 58)[60].

По мере продвижения в исследовании этих сложных вопросов, мы видим, как втягиваемся в исследование предметов, которые сначала считали такими, на которых можно не останавливаться. Итак, наше желание следовать шаг за шагом за г-ном Лемуаном приводит нас в пограничные области страны сновидений. Речь идёт о мозге, как о представительстве души и её орудии.

«Душу определяли, — говорит автор мемуара, увенчанного Институтом, — то как разум, служащий органам, то как обслуживаемый органами; ни одно, ни другое их этих определений не является истинным; правильнее было бы их объединить. Душа скорее является разумом служащим и в то же время обслуживаемым органами.

Одно из самых прекрасных и самых недавних приложений науки может нам предоставить образ состояния души и тела в бодрствовании и во сне, в здравии и болезни. Не принимая этой разумной гипотезы, но ещё слишком неавторитетной, которая говорит о циркуляции в нервах электрического флюида, который состоит из белой и серой субстанций мозга двух противоположных начал, из которых непрестанно истекает этот флюид; в бодрствовании и в здравии, мозг и нервная система являются, как бы очагом электричества, из которого исходят во всех направлениях проводящие нити, изнутри наружу, из центра к конечностям, где также оканчиваются другие нити, которые сходятся снаружи внутрь, от конечностей к центру, одним словом, как двухсторонняя система электрического телеграфа. Двухсторонний механизм функционирует от Парижа до всех пограничных городов и оттуда к столице.

Именно так обстоит дело с мозгом и нервными волокнами. Двигательные нервы являются исходящими нитями, чувственные нервы — сходящимися; мозг — батарея и циферблат; душа, свободная и разумная — телеграфный служащий, который посылает приказы и принимает депеши. Всё работает хорошо, когда этот механизм в хорошем состоянии, когда провода проводят электричество, вырабатываемое батареей. Но предположим, что эти нити, исходящие из центра, прекращают быть проводниками, из-за разрыва или контакта с землёй, Париж не прекращает получать новости из своих провинций, провинции же больше не получают из столицы никаких депеш. Предположим, наоборот, что исходящие провода в целости, а сходящиеся нарушены, тогда Париж командует, провинции получают приказы; теперь очередь столицы оставаться изолированной от всей Франции. Если в какой-то части нашего тела только чувственные нервы теряют на некоторое время свою проводящую способность из-за перевязки или паралича, то имеет место первый случай: душа отдаёт команды органам, но не получает впечатлений; и наоборот, она будет страдать, не имея возможности двигаться, если чувственные нервы будут в целости, а моторные будут перевязаны или онемелыми».

Я далёк от согласия с г-ном Лемуаном, когда он распространяет эту аналогию для объяснения возникновения сновидений; но она даёт нам ключ к его теории, которую я привожу полностью.

«Когда органы чувств, открытые и бодрствующие, поддерживают свободное сообщение между внешним миром и нами, внешние объекты вызывают в чувственных нервах (зрения, слуха, осязания и всех остальных органов чувств) движения какой-то природы, неважно какой, которые, в свою очередь, вызывают в нашей душа ощущения и представления, на основании которых мы делаем суждения. Большую часть времени, эти суждения правильны, эти представления верны, эти ощущения передают нам информацию о своей истинной причине; именно так мы получаем представления о видимых объектах, что перед нашими глазами, о издающих звук телах, доходящий до наших ушей, раздражающих оконечности зрительных и слуховых нервов, порождая в нашей душе ощущение, которое не обманывает наш рассудок, и объект этого ощущения ум помещает во внешний, окружающий нас мир.

Но когда органы чувств, онемевшие или расслабленные со своей периферии, пребывают безучастными к воздействию внешних объектов и не больше не возбуждают синхронные колебания во внутренних корешках мозга, то тогда и одна только внутренняя скрытая органичная причина может (в какой-то точке своего пути, не затронутой сном) вызвать в нервах возбуждение, которое может откликнуться в душе эхом. Тогда возникает ощущение, представление, суждение; но, как правило, это ощущение — обманчиво, это представление — ошибочно, это суждение — ложно. В силу законов по которым в уме ассоциируются друг с другом представления, в органах — движения, в человеке — органичные движения с мыслями, а мысли с изменениями в органах, нервное возбуждение, порождённое изнутри, связано в нашем уме с тем же ощущением, с тем же представлением, которое оно вызывало, когда оно родилось на конце нерва; более того, будучи обмануты этим ощущением, мы соотносим его с внешним объектом, который его не порождал, но который более одного раза вызывал его таким, каким мы его испытываем».

Откуда он заключает, что:

«Сновидение, во всей своей простоте, во всей своей чистоте, — это галлюцинация[61], порождённая сном, т е. — это внутреннее движение, рождённое в глубинах мозга или, быть может, на какой-то точке пути чувствительных нервов, которые пробуждают в нашей душе ощущение или образ, который не вызывается внешним объектом, который он представляет или напоминает, и который, однако, наш обманутый ум соотносит с этим фантазийным объектом, как с его настоящей причиной» (стр. 97).

«Исходной точкой всех наших сновидений, таким образом, является ни что иное, как те слепые движения внутренних органов, неощущаемые во время бодрствования, но которые становятся ощутимыми посреди тишины внешнего мира; каждое мгновенье новые органичные возбуждения предоставляют материал для новых иллюзий». (стр. 106)

Эта физиологическая теория приводит автора к выводу, что явления безумия, бреда и т. п. имеют много общего со сновидениями, поскольку все они сводятся, как считает Лемуан, к ложным впечатлениям, механически передаваемых в мозг больными фибрами.

На два простых, но от которых достаточно трудно отделаться, возражения наталкивается, как мне кажется, этот способ объяснения всех явлений сновидения и безумия через болезненное возбуждение чувственных нервов в какой-то точке их пути.

Ио-первых, сновидение, как и галлюцинация бодрствующего человека, часто представляет образы, чуждость которых трудно объяснить аналогичными ощущениями, заимствованными у состояния бодрствования.

Далее, галлюцинация спящего или безумного почти никогда не ограничивается ошибками зрения, слуха или осязания по-отдельности. Она почти всегда комплексная, по крайней мере, в сновидении; т. е. мы в одночасье и видим, и прикасаемся, и слышим тот призрак, который породила галлюцинация. Поэтому, чтобы оправдать вышеизложенную теорию, нужно выбрать одно из двух: или существует отдельно зрительная, или слуховая, или осязательная галлюцинация, что, возможно, имеет место в безумии, но в сновидении — никогда; или в момент, когда эта внутренняя причина, это неестественное движение какого-то нерва, оптического, например, заставляет меня ошибочно верить в появление какого-то призрака, то в тот же самый миг должно быть неестественное движение слухового нерва, чтобы я мог слышать как он ко мне говорит; и если этот призрак дотрагивается до меня, то снова, благодаря какому-то чудесному стечению обстоятельств, должно иметь место неестественное движение в осязательных нервах. — Ясно, подобная теория не выдерживает никакой критики. Г-н Лемуан хорошо это понимает, и вот как он из этого выпутывается:

«Предположим, что горячка нагоняет кровь в сосуды мозга, что испарения вина поднимаются до моего мозга, что воспаление какого-нибудь из его отделов вызывает в мозге какое-то расстройство, или же, в состоянии самого полного здоровья, возбуждается в глубинах одно из тех тысяч движений, которые неслышно порождаются, будучи невоспринмаемыми; мой разум, обычно прочный, начинает ошибаться; я вижу призрак, которого передо мною нет; я слышу слова, которые не произносятся устами; я — игрушка галлюцинации. Моя рука может рассечь пространство и убедить меня, что этот образ не является объектом; но болезнь отняла у меня способность двигать рукой, ужас привёл меня в оцепенение, или же расстроенный орган удваивает свои ощущения, накапливает образы, оглушает меня со скоростью мысли или представляет их с такой ясностью, с такой настойчивостью, что воображаемая картина стирает образ реальности. Я не могу сомневаться в существовании объекта, образ которого такой живой и такой постоянный, я соглашаюсь, что он есть; более того, эта ошибка распространяется, я его слышу, я его касаюсь; горячка, опьянение, безумие отняло у меня разум».

Я его слышу, я его касаюсь (ошибка распространилась) — вот удобный способ разрубить гордиев узел. Тотчас же ужас или болезнь не позволяет мне двигать рукой, чтобы распознать ошибку; теперь же я касаюсь этого призрака, я слышу как он говорит ко мне. Но почему? И каким образом, будьте любезны? Разума больше нет, — вы говорите. Ясно, что разума всегда недостаёт в подобного рода явлениях; но констатация этого факта отнюдь не объясняет, как это происходит. Эти тысячи движений, — говорят мне, — которые порождаются в глубинах головного мозга, — не считая того, что они являются, быть может, продуктом мозга автора, — совершенно ничего мне не объясняют. Если бы такие движения существовали, если бы они могли также легко порождаться у человека со здоровым мозгом каждую ночь, всякий раз, когда он спит, и только благодаря его неподвижности и бездействию, то разве этот же феномен не наблюдался бы хоть иногда в состоянии бодрствования? Разве каждый из нас не должен был бы подвергаться каким-либо галлюцинациям каждый день? Я не возражаю, что будучи в состоянии бодрствования и не находясь постоянно в горячке или в ужасе, мы можем очищать, благодаря показаниям других чувств, от ошибок показания одного из них; но в конечном счёте, сама-то галлюцинация должна была бы иметь место. Итак, найдётся ли такой читатель, который помнит, чтобы с ним когда-то происходило нечто подобное в состоянии полного здравия?

И еще одно последнее замечание относительно этой системы. Г-н Лемуан предполагает, что первая галлюцинация, например — зрительная, будучи вызвана каким-то малейшим возбуждением оптических нервов, имеет достаточно заразительной силы, чтобы тотчас же повлечь за собой слуховые и осязательные галлюцинации. Тем самым он допускает, что воображение само по себе обладает такой же силой действия, как и все мозговые агенты. Тогда, если вмешательство (чисто теоретически) этих агентов не является необходимым, то на кой чёрт подменять наблюдения своей фантазией?

На такие же размышления наводит другой отрывок из той же главы. Настояв на той идее, что материал для сновидений предоставляют органы, автор демонстрирует нам своё остроумие, принимаясь за трудную и тяжёлую задачу по связыванию вместе всех этих разрозненных впечатлений, чтобы они могли образовать какую-нибудь ткань сновидения, подобно любителю, который пытается установить между ними рифмы.

«Именно в этом, — пишет он, — и нужно видеть работу ума спящего, который сшивает друг с другом все эти обрывки, все эти заплаты наименее неправдоподобно, насколько это возможно, наиболее согласно законам природы.

Какие только усилия не совершает он, чтобы установить переходы, чтобы объяснить присутствие того или иного, чтобы установить нелепые связи между персонажами, отделёнными веками и морями? Несмотря на эту работу мышления, сновидения остаются бессвязными; но это вина исходных данных, а не работника» (стр. 134).

Но если вы, как я, не отнимите у ума спящего человека ту чудесную деятельность, если вы признаете за ним достаточно инициативы, чтобы самому измышлять переходные события[62], чтобы вызывать различные образы, которые обязаны этим переходам, то почему бы ему самому не вызывать все те картины, просто следуя за ходом своих собственных мыслей? Даже не смотря на практический опыт, а только как на теорию, разве этот взгляд не более правдоподобен, чем та теория о непрерывных мозговых возбуждениях и о той вечной работе по латанию, на которую обречён ум?

То, что в изучении сновидений нет и поныне значительного продвижения, быть может, обусловлено тем, что большинство авторов, занимающихся этим предметом стараются выяснять причины, вместо того, чтобы обратиться к изучению следствий, следуя тем самым методу, совершенно противоположному тому, которым они так успешно пользуются в изучении позитивных наук, таких как физика и химия. Ещё Мэн де Биран взял на вооружение этот порочный метод предвзятых теорий. Все сновидения, согласно ему, распадаются на четыре категории, среди которых нет ни одной, которая не была бы обусловлена влиянием органов, благодаря концентрации чувствительности в одном из них. Сосредоточившись на внутренних органах — печени, желудке, половой системе — она создаёт эмоциональные сновидения, кошмары; сосредоточившись на мозговых окончаниях[63] чувств — зрительных, слуховых — видения, на глубинах мозга — интеллектуальные сновидения, настолько же редкие, как и ценные; наконец, сосредоточившись в отделе мозга или во внутреннем органе, ему соответствующем, она создаёт все так называемые чудеса сомнамбулизма. Вот уж что действительно гениально, но совершенно недоказуемо.

Не так систематично, однако, г-н Лемуан пишет «что большинство наших сновидений, сюжет или последовательность которых мы не можем объяснить, становятся нам ясными, если мы узнаем, какие звуки, какие внешние явления могли возбудить наши спящие органы; что всё определённо стало бы не менее понятным, чем бодрственное мышление, если бы мы смогли узнать последовательность тех бесконечно малых движений, которые происходят в глубинах головного мозга». Затем он приводит известные примеры: приложение к стопам спящего грелки заставило его увидеть во сне, как он прогуливается по Везувию; слишком давящий ночной колпак на голове спящего, который заставил увидеть во сне, как дикари сняли с него скальп и т. д. и т. п. Наконец, желание всё объяснять физическими причинами заставило нашего в остальном благоразумного писателя твёрдо выразить следующее мнение, не приводя больше никаких доказательств: «Странности и бессвязность сновидений следует объяснять деятельностью органов мышления. Когда в каком-нибудь связном сновидении вдруг появляется какая-нибудь идея, ощущение, образ, которые не гармонируют с остальной картиной сновидения, то это не ум вызывает их стихийно; в этой дисгармонии следует искать очередное вмешательство мозга, который не заботиться ни о красоте вызываемых им образов, ни об истинности его суждений, ни о гармонии вообще. Ум не действует так безрассудно даже во время сна и безумия; идеи, образы, которые он вызывает или рисует от себя имеют всегда некоторые прямые или косвенные связи с предыдущими. Итак, в наших сновидениях, эти чужеродные элементы, которые выглядят совершенно бессмысленными, которые и в самом деле не имеют никакого смысла, если его искать в собственной работе ума, в ассоциациях наших идей, в стихийности памяти, ни даже причуды фантазии не могут достаточно объяснить; эти идеи, эти образы вызываются, в силу какого-то раздражения органов и ум не может их отвергнуть».

Думаю, что за долгое время моих наблюдений, я собрал более точные данные, которые заставляют меня не приписывать физиологическим причинам такое большое влияние на происхождение и на ход всех наших сновидений. Конечно, иногда случается, что внешние впечатления или внутренние движения изменяют ход сновидения, вводя в него различные несвязные элементы, или внезапно прерывая ход сновидения; но это скорее исключение, чем правило, и каждый раз, когда это происходит, это будет, по моему, из-за какой-то прямой причины, действенной и реальной, такой как укол [укус], неожиданный звук, внутренняя боль, а не из-за тех якобы стихийных возбуждений нервов, чему у меня нет ни каких оснований доверять.

На основе анализа, который я проведу над многими сновидениями, я попытаюсь доказать, что только ассоциации идей управляют, в целом, ходом сновидения. Их вполне достаточно для порождения тех странных аномалий, тех странностей и бессвязностей, которые кажутся необъяснимыми г-ну Лемуану без вмешательства всех тех теоретических мелочей, механизм которых ему было угодно поместить в глубины нашего мозга.

С первых же страниц этого исследования, я сравнивал бесчисленные впечатления, накопленные в тайниках нашей памяти с безмерными рядами фотопластинок, которыми забиты огромные шкафы знаменитых фотографов. Для создания каждой такой пластинки необходимы определённые условия и операции; нужно наличие перед объективом камеры реального предмета, правильно освещённого и находящегося на нужном расстоянии, что позволяет получить так называемый негатив. Дальнейшие процедуры получения снимков совершенно отличаются от тех, которые использовались для получения негативов. Итак, возможно существует аналогия между этим явлением и тем, что мы наблюдаем в связи с впечатлениями, сохраняемыми нашей памятью. Точно так же как и процедуры, с помощью которых переносят изображения с фотопластинки на бумагу, совершенно отличны от процедур, которые служат для создания негативов, точно так же и мыслительная процедура, посредством которой ум извлекает какое-то впечатление из памяти совсем отлична от той, посредством которой был сделан его снимок в памяти. Отсюда, я прихожу к заключению, что теория возбуждения нервов г-на Лемуана ещё заводит нас на ложный путь, пытаясь установить между психологическим механизмом воспоминания и непосредственного восприятия какую-то общность, какой не существует.

Если продолжить сравнивать фотопластинки с воспоминаниями, я сделаю ещё такое замечание. Есть такие чёткие фотопластинки, благодаря стечению обстоятельств, что они всегда дают прекрасные снимки, контрастные, чёткие, точные до мелочей. Из других, сделанных при менее удачных обстоятельствах, всегда получаются лишь искажённые и размытые изображения, несмотря на все усилия.

У нас также имеются хорошо запечатлённые в нашей памяти впечатления, благодаря телесным и душевным условиям, при которых они возникли, так что если они всплывают в сновидении, то воспроизводимые ими сцены и картины имеют вид подлинной реальности; тогда как некоторые другие, пребывая несовершенными и бесцветными, никогда ничего другого не предлагают, кроме бледных силуэтов в фантасмагории сна.

Ещё одно заметное отличие существует между сновидением и реальностью, а именно, в бодрственном состоянии, реальные предметы, которые нас окружают и все вместе действуют на органы наших чувств, разнообразные образы и впечатления, которые возникают в нас из этих сложных ощущений, всегда обладают чёткостью и равностью восприятия по отношению к их относительному значению; тогда как в состоянии сновидения, наоборот, очень редко когда совокупность иллюзий представляется с равной степенью ясности.

Самая простая причина этого чаще всего заключается в неравенстве совершенства воспоминаний, которые по своему капризу объединили ассоциации идей, чтобы образовать из них картину. Ткань сновидения тогда напоминает полотно, сшитое из кусков старых, поношенных тряпок вместе с другими новыми, яркими кусками.

Что же касается этого неравенства в совершенстве воспоминаний, то причин этому очень много. Одни — общего порядка — связанные исключительно с тем, уже упомянутым фактом, что мы сохраняем, прежде всего, более яркие впечатления, в зависимости от количества уделённого внимания первому восприятию, или когда впечатления получены в более-менее исключительных обстоятельствах. Другие причины, которые я буду называть относительного порядка, из-за их частного действия на явления сновидений заслуживают быть рассмотренными немного подробнее.

Я приводил тот пример с фигурой старого нищего, которая являлась мне в сновидении многократно и всегда неопределённой, и как бы окружённой тенью, так как его образ вошёл в мою память вечером, на закате дня, так что воспоминание этого образа не могло обрести в сновидении больше чёткости, чем первичное впечатление. Я также рассказывал об одной девушке, которая мне снилась при подобных обстоятельствах, которую я никогда не видел, кроме как издали[64].

Факты такого же рода часто случаются в сновидении, либо когда речь идёт о зрительных воспоминаниях, которым иногда недостаёт чёткости, так как они первоначально были получены в плохих условиях освещения, как выше упомянутые, или же с слишком больших расстояний, или же ещё они были слишком мимолётными; либо когда смутность и несовершенство сновидения относиться к впечатлениям других органов чувств.

Одна дама рассказала мне сновидение, в котором она сидела за своим пианино, рядом с ней был один из её братьев, убитый несколькими годами ранее на войне в Италии, который был одет в свою офицерскую форму, впрочем, это её не удивляло. Она играла один военный марш, но как бы сильно она ни давила на педаль, пианино выдавало лишь глухие, металлические звуки. Обернувшись к своему брату, желая выразить ему своё удивление, она его больше не видела, но увидела длинную шеренгу безмолвно марширующих солдат в глубине зала, которые выглядели как полурассеявшиеся тени. Тогда вдруг в её памяти всплыло воспоминание о гибели её брата. Она испытала очень сильную эмоцию и судорожно проснулась.

Дама, которой приснилось это сновидение, никогда не рассказывала его без переживания некого ужаса, свойственного природе пережитых впечатлений и определённых идей, которые породило в её уме дурное предчувствие. Что до меня, который не видит здесь ничего иного как последовательность воспоминаний, в совершенстве согласных с обычными законами ассоциаций идей, то я это цитирую только как пример неравной ясности, которая царствует и которая должна царствовать в различных элементах одного и того же сновидения. Эта дама сидела за пианино — вот отправная точка; её брат сидел сбоку; воспоминание об этом брате возникло вполне естественно; его образ казался ей ясным и чётким, так как этот образ был сильно запечатлён в её памяти. От офицера в форме к желанию играть военный марш, который она часто слышала издалека; от солдат, которых она должна была видеть также издалека, марширующих на каком-нибудь параде, — связь легко просматривается. Но этот марш, который она вспомнила, она не могла его запомнить ни более чётко, ни более сильно, чем она его слышала. Эти солдаты, чьи силуэты появились, не могли показаться более отчётливо, чем это было увидено в реальности. Воображение, которое имеет силу связать в одну картину все эти воспоминания, совсем не может придать им одинаковый характер.

Вот откуда эта разнородность в ясности образов наших сновидений, так же как и в сценах, которые они представляют. Вот откуда эта потрясающая разница, о которой я постоянно упоминаю, между картинами сновидения и картинами реальности.

Изначально совершенно чёткие отпечатки в памяти, будут ли они ухудшены со временем? Не будут ли они иногда искажаться под влиянием различных причин настолько, что будут предоставлять нам неточные портреты или причудливые композиции, имеющих мало общего со своим первичным видом? — этот двойной вопрос часто заставлял меня задуматься и предоставлял мне пищу для некоторых наблюдений, которые я изложу ниже[65].

Пo первому вопросу, ясно; иногда старые воспоминания, в своё время очень яркие, кажутся затёртыми, когда ассоциации идей их вызывают вдруг в сновидении после долгого периода забвения; но с другой стороны, можно привести из литературы или найти в собственном опыте множество примеров чудесной ясности, с которой память нам неожиданно предоставляет во время нашего сна то лицо какого-то умершего человека из эпохи нашего детства, то некоторые сцены и некоторые подробности, о которых в состоянии бодрствования у нас не было ни малейших воспоминаний. Те, кто относят эти сверхъестественные способности сомнамбулам, приводят в качестве доказательства пример одного замагнетизированного [загипнотизированного], которому удалось прочитать, не только не видя, но и с расстояния ста лье, различные отрывки из одной редко встречаемой в публичных библиотеках книги, которую он имел перед глазами всего несколько мгновений за много лет до этого. То, что это явление чрезвычайное, — я согласен; сверхъестественное? — нет. Со своей стороны я признаю только силу памяти, и я спрашиваю, не является ли точное и чёткое воспроизведение в сновидении образа одного человека, который уже десять лет как в могиле, (в чём нет ничего удивительного) психологическим явлением такого же порядка, и такого же поразительного.

Отсутствие чёткости в образах, которые не могут быть чёткими по той простой причине, что они никогда чётко не воспринимались, очень часто становиться источником бессвязности, вызывая явления перехода, которые объясняются следующим примером: В силу каких-то воспоминаний у меня в уме [во время сновидения] возник образ одного посыльного, который когда-то [в реальности] принёс мне письмо; тотчас же я вижу этого человека, поскольку сновидению свойственно немедленно вызвать зрительные образы, как только возникла сопряжённая с ними мысль. Итак, я его вижу, но не могу различить ясно черты его лица, так как я только мельком взглянул на его лицо в тот единственный раз, когда он был перед моими глазами. Однако, в этом смутном образе память схватывает целостность, которая вызывает другие лучше известные черты — черты одного знаменитого профессора, лекции которого я иногда посещал. И вот посыльный уже далеко от моих мыслей. Теперь я присутствую на лекции профессора.

Такой переход иногда может происходить и другим способом. Лицо профессора могло бы просто вписаться в силуэт посыльного, и тогда я увидел бы этого учёного, стоящего на углу улицы с медалью на груди; или же я мог бы вообразить, что он поднимается на кафедру.

И первом случае имеет место то, что я называю переходом по простому замещению; во втором случае — переходом по наложению образов. Эти два вида всегда привносят много бессвязности в сновидение, особенно последний. И всё же, это чисто психологическое явление ассоциации идей, без механического вмешательства какой бы то ни было физиологической причины.

Итак, как мы увидели выше, г-н Лемуан пытается наделить ум определённой свободой действия по сочетанию и сшиванию всех тех разрозненных кусков, которые, как он предполагает, порождаются исключительно теми маленькими фибрами, наделёнными постоянной инициативой и такой чудесной проворностью.

Разнообразие, которое естественно существует в материале наших сновидений, как и в природе впечатлений или чувственных иллюзий, которым они обязаны, вызвало у г-на Лемуана, как и у многих других авторов, идею классификации сновидений по признаку доминирующего ощущения. Он дошёл до утверждения, что зрительные галлюцинации являются наиболее многочисленными; затем идут слуховые и осязательные галлюцинации и, наконец, самыми редкими являются вкусовые и обонятельные галлюцинации.

У меня нет ни единого возражения против этого предложения как такового; но чего я не могу принять, так это того, что они хотят извлечь из этого материальные следствия, а именно, что чувства, предоставляющие наименьше элементов нашим сновидениям, таковы, органы которых пребывают в самом глубоком онемении. Если бы это было так, то слух и обоняние были бы более частыми, чем даже видения, так как слух, определено, среди всех наших чувств является таковым, который остаётся самым восприимчивым во время сна. Правда в том, что материал для сновидений предоставляет память (либо вызывается стихийной последовательностью идей, либо возбуждение определённого порядка идей в результате некоторого случайного телесного ощущения[66]), память естественно предоставляет этот материал пропорционально количеству каждого из них, которым она располагает. Зрение, из всех наших чувств, является тем, которое играет самую большую роль в наших ежедневных реальных впечатлениях; если имеются моменты, когда мы видим, ничего не слыша, ни осязая, то едва ли найдутся такие, когда мы осязаем, ни на что при этом не смотря. Память является складом зрительных воспоминаний больше, чем всех остальных чувств вместе взятых. Поэтому совершенно ясно, что видения составляют основу наших сновидений, и что воспоминания других чувств входят в них только в части, пропорциональной их важности в нашей повседневной жизни. Благодаря сопряжённости, которая установлена в нашей памяти между различными одновременно воспринятыми ощущениями, воспоминание какого-то слухового впечатления или осязательного никогда не всплывает без того, чтобы вызвать с собой зрительное воспоминание, которое его сопровождало в момент его восприятия.

Что до факта, выдвинутого Монфальконом, Лемуаном и Брилла-Самареном, что вкусовые и обонятельные воспоминания встречаются в сновидениях крайне редко, то я не располагаю специальными наблюдениями, достаточно решительными, чтобы это подтвердить или опровергнуть; но в своих общих наблюдениях и в только что изложенных мною соображениях я нахожу совершенно логичный способ объяснения этого. Достаточно указать на трудность, с которой эти два вида впечатлений — вкуса и запаха — запечатлеваются в памяти. Легко представить себе лицо друга с закрытыми глазами; легко припомнить мелодию; но я сомневаюсь, что одной только силой воображения бодрствующий человек может представить себе запах каких-то духов или вкус какой-то еды.

Другое наблюдение, вытекающее из предыдущего и его подтверждающего, таково: воображение, которое может изобретать формы и мелодии, не умеет таким же образом изобретать ни [новый] вкус, ни запах[67]. Творения воображения, по своей сути, являются ничем иным, как новыми сочетаниями материала, извлечённого из складов памяти, причина его беспомощности в этом случае может происходить из самой беспомощности памяти предоставить, по его прошению, исходный материал.

Я сказал по его прошению, чтобы приложить это замечание только к произвольному воспоминанию; так как хотя они и редко встречаются, бесспорно, что мы иногда в сновидении имеем стихийные воспоминания о вкусе и запахе самого тонкого характера.

Продолжим же наши наблюдения относительно двух рассматриваемых чувств, и исследуем ту активность, которую они сохраняют, и специальное воздействие, которое они могут оказывать на ход наших идей во время сна. Сначала мы будем настаивать на том, что большим заблуждением является верить вместе с Монфальконом, «что органы вкуса и запаха впадают в полное бездействие, как только сон становиться глубоким». То, что органы вкуса не передают ощущений спящему, то это объясняется самим расположением этих органов, которые находятся под защитой от всех случайных воздействий; но раздражите нёбо спящего человека и вы легко установите, что оно заторможено не более, чем его уши. Что же касается органов обоняния, то я рассматриваю их как самых способных к восприятию во время сна самых тонких ароматов; но я указываю и на способ воздействия на сновидения, который был многократно подтверждён практическим опытом, а именно, что неожиданный звук, доходящий до ушей сновидящего и не пробуждающий его, но достаточно громкий, может ввести в его сновидение какую-то новую идею; что прикосновение к какой-либо части тела также либо приводит к простому изменению в картине сновидения, разворачивающейся перед глазами его ума, либо совершается резкий поворот и возникает феномен ретроспекции, этот новый элемент сновидения почти всегда будет в прямой связи с характером воспринятого ощущения, и это ощущение, которое будет часто воздействовать на спящего сильнее, чем в бодрственном состоянии, будет им ощущаться прямо. Вот почему какой-нибудь стук в доме может стать выстрелом из пистолета, укус насекомого — укусом змеи и т. п., звук или боль, т е. реальные ощущения управляют, так сказать, сновидением. С ощущениями, приходящими от органов обоняния во время сна чаще всего совсем наоборот: либо они попадают в душу значительно ослабленными, либо память, которая с трудом их удерживает, мы это видели, также испытывает трудности с немедленным представлением сопряжённых с ними образов; девять раз из десяти я констатировал их действие, они всегда воздействовали на сновидение, но не воспринимались прямо, а вызвали только, посредством ассоциации идей, сопряжённую с собой идею, которая оказывалась наиболее близкой. Так, например, я вдыхал запах серы; это напомнило мне [в сновидении] один обеденный зал, в котором лампы зажигались огромными спичками, и моим соседом за столом была одна особа, которую я уже очень давно не видел. Итак, я увидел [в сновидении] эту особу; я беседовал с ней; но что касается запаха серы, то в сновидении его не было. Когда дымился мой камин, и копоть распространялась по моей комнате, мне снилось, что я присутствую при пожаре или, быть может, удалившись от первой идеи, мне присниться, что я посещаю пожарную часть. Что до самого запаха дыма, я не воспринимал его в сновидении прямо.

Не придавая слишком большого значения этим мелочам, мне кажется, однако, что они представляют определённый интерес, чтобы на них обратили внимание физиологи. Это ощущение определённо воспринимается органом обоняния, поскольку оно вызывает ассоциацию идей, которая изменяет сновидение; и, однако, оно не воспринимается как в бодрственном состоянии, поскольку прямое содержание ощущения, кажется, не доходит до ума.

Почти такой же феномен иногда также затрагивает чувство слуха. Доносящиеся издалека или слабые звуки мелодии могут, не входя в сновидение прямо, вызвать в нём образы тех мест и лиц, которые ассоциированы с этой мелодией в памяти спящего; но аналогия не будет полной, поскольку тогда мелодия и соответствующее ей лицо так отождествляются в одной мысли, что поистине есть прямая связь между воспринятым ощущением и вызванным образом; как если бы запах серы заставил бы меня увидеть во сне, как я сам зажигаю спички, или как если бы цветочный аромат заставил бы меня увидеть в сновидении букет цветов. Следует добавить также, что такие результаты исключительны для слуха, тогда как они образуют правило для запаха.

Таким образом, ошибкой является судить на основе характера наших сновидений о большей или меньшей готовности наших органов чувств, которую они сохраняют во время сна. Тем самым смешивают реальное восприятие с воспоминанием ощущений, ранее воспринятых, что необходимо хорошенько отличать, если хотят изучать феномены сновидения в их случайных причинах. Когда во время сна моя рука коснулась мрамора, это привело к тому, что мне приснилось, как я трогаю снег. Этому сновидению я обязан прямому немедленному восприятию, которое передало мне осязательное чувство, но снег, который я увидел, и другие чисто воображаемые элементы этого видения, вызваны ассоциацией идей, я обязан им исключительно своей памяти; это не что иное, как воспоминания полученных ранее впечатлений.

Тогда как органы осязания, слуха, вкуса, обоняния продолжают во время сна воспринимать ощущения, которые могут оказать более или менее прямое воздействие на сновидение, то вот функционирование зрения и можно считать полностью остановленным; глаза спящего оказываются самыми закрытыми для внешних впечатлений среди всех органов чувств. Сновидения, связанные с четырьмя наиболее доступными органами чувств могут, таким образом, быть результатом или одной работы воображения и памяти, или же текущих ощущений, способность воспринимать которые органы сохраняют во время сна, тогда как собственно видения всегда являются чистыми воспоминаниями. И если какая-то случайная причина их вызывает, то это всегда через ассоциацию идей и при посредстве других чувств[68].

Очевидно те, кто принимают теорию г-на Лемуана, мне тотчас же скажут: «Нервы, которые обслуживают орган зрения гораздо более чем другие склонны возбуждаться во время сна. Почему? — этого мы не знаем; но со временем мы это установим, и именно поэтому видения преобладают в наших сновидениях, и именно поэтому видения преобладают в наших сновидениях, и вот почему чувство зрения сохраняет наибольшую активность у спящего человека». Позвольте же мне ещё предложить некоторые рассуждения по поводу этой голой теории, согласно которой каждая идея, так сказать, воплощена в одном нерве; память же, вместо того чтобы быть способностью души, является не более чем результатом свойств мозговых нервов, каким-то видом гальванизма, ретроспективными цепочками каких-то ничтожных возбуждений нервов имевшими место ранее; таким образом, что феномен ассоциации идей сам оказывается сведённым к некоторым ничтожным мозговым подёргиваниям.

Посмотрим, как объясняется механизм сновидения в рамках этой системы. Для начала я предполагаю, что мы должны допустить существование в мозге такого количества нервов, чтобы он мог вмещать все наши идеи. Это всем понятно, пусть один из этих бесчисленных нервов вдруг задрожал; этот нерв представляет кузнеца, стоящего перед своей наковальней с занесённым над головой молотком в одной руке и клещами — в другой, которые сжимают кусок раскалённого железа. Но в этом нерве может храниться только одни образ, неподвижный и неспособный к каким бы то ни было изменениям, если за первым автоматическим возбуждением не последовали другие движения, которые представляют кузнеца, опускающего руку с молотком чтобы ударить по раскалённому железу, затем — дрожь клещей, подъём молотка и т. д. и т. п. Итак, если первая дрожь мозговых нервов была случайной, то как может быть, чтобы все последующие движения, видимые в сновидении, также произошли случайно? Не кажется ли это недопустимым?

Быть может, мне ответят, что эти возбуждения нервов вызывают друг друга в силу одной привычки, и что достаточно только чтобы какая-то последовательность произошла однажды, чтобы она могла воспроизводиться сколь угодно много раз. Я могу принять и эту гипотезу, но тогда, так как первичная последовательность имела место в реальной жизни и, как следствие, состоит из реальных восприятий, то и в сновидении будут повторяться в точности такие же картины и сцены, какие были восприняты в бодрствовании. Если этот кузнец, например, отдыхал, когда впечатление от него было получено моей памятью, то я никогда не смогу увидеть его в сновидении в движении. Заметим, что наши сновидения крайне редко являются простым воспроизведением прошедших событий нашей жизни. Наоборот, почти всегда, и в особенности в самых ярких сновидениях мы видим нечто совершенно отличное от имевшей место реальности.

Те, кто принимают это свидетельство, но всё же желают сохранить за сосудами мозга их роль, могут заявить, что если и не всегда серия органических движений управляет ходом идей, то, тем не менее, движению идей соответствуют возбуждения в мозговых нервах. Таким образом, то органическое движение возбуждает мысль, то побуждение ума, дающее ход мысли, тотчас же вызывает ничтожное движение нерва, — своего прислужника. Ясно, что ум, имеющий силу приводить в движение мою руку по приказу моей воли, тем более сможет произвести определённое движение в мозге; но как только мы допустили побуждение ума, то какая необходимость ограничивать его действие? На кой чёрт эти бесплодные рассуждения о фактах, проверить которые невозможно? Движения самого ума — вот что нас интересует, а не физиологические процессы, которые могут им сопутствовать[69].

Впрочем, как бы ни функционировал мозг, подчиняется ли он полностью командам, которые отдают ему ассоциации идей во время наших сновидений, или он передаёт душе время от времени некоторые предупреждения от органов, — неважно, — роль ума как зачинщика будет всегда, по-моему, куда более великой, по крайней мере, у человека здорового. Следует только отметить, что ум будет поочерёдно проходить через состояния активности и пассивности, наблюдения чего стали для меня исходной точкой экспериментов, которые привели меня к тому, что я стал произвольно управлять ходом своих сновидений. То он позволяет идеям следовать по прихоти связей, которые их объединяют, и которые мы называем ассоциациями: это приводит к тем в высшей степени бессвязным сновидениям, когда самые чудовищные абстракции и наложения смешиваются с проблесками правдоподобия и разума. То, очарованный или заинтригованный какой-либо одной из идей, которые следуют друг за другом и воздействуют на него, он её задерживает, цепляется за нее и принимает тогда направление сновидения, не замечая этого.

Следующий пример прояснит это различие.

Предположим, мне сниться, что я еду по железной дороге; места, через которые я проезжаю, лица, которые меня окружают, тысячи пустяковых событий, которые всё это сопровождают совершенно не пленяют моего внимания. Однако, такая поездка в вагоне вызвала воспоминание одного города, который я когда-то посещал. Я переношусь туда и вот я уже на мосту, полным суетящегося народу, из-за некоторых других стихийно возникших воспоминаний. Но на что же может глазеть эта толпа, собравшаяся на парапетах? Не бросился ли кто-то в реку? Не пытаются ли лодочники спасти его? Здесь, мой ум, без тени сомнения, принимает направление сновидения, которое его занимает; он уже сам начинает провоцировать последовательность картин, которые разворачиваются перед ним; оставляя ещё некоторую свободу ассоциациям идей, но не позволяя им больше резко перепрыгивать от одного предмета к другому, и терять из виду главную идею, к которой он привязался. Как только у меня возникает мысль о тонущем человеке, моё воображение сразу же рисует мне картину, в соответствии с этой мыслью. Всё что я себе представил, как должное произойти; все те события, навстречу которым шёл мой ум, неважно, привлекал он их или отвергал, не замедлили осуществиться во всех деталях. Итак, я вижу человека, барахтающегося в воде, приближающуюся к нему спасательную лодку, матроса с крюком в руках, который пытается подцепить его им за одежду и т. д. Это главенство ума над сновидением совершенно не мешает, впрочем, свободным ассоциациям идей предоставлять детали; так, если я когда-либо видел подобную картину, то тонущий человек может быть похож на того, которого изобразил художник. Одежда спасателей, вид прибрежных домов, масса второстепенных мелочей, проявляются самые странные на вид связи, отнюдь меня не удивляя. Утопающий, образ которого взят с одной картины, напоминает какого-то моего знакомого; и нет ничего удивительного в том, что этот знакомый тотчас же захватывает моё внимание. Всё это совершенно не препятствует моему воображению идти дальше, и самому вызывать все перипетии разворачивающейся драмы. Теперь, если в моём уме возникнет страх того, что лодка может перевернуться, то вполне вероятно, что это и произойдёт с быстротой мысли. И наоборот, если у меня возникнут идеи со спасением, то я тут же могу оказаться рядом со спасённым, поздравляя его от всего сердца и дружески пожимая ему руку. Пожимал ли я ему уже руку на балу, осыпая его комплиментами по какому-то счастливому событию в его семье? Тогда, быть может, этот бал восстанет перед глазами моего ума. Я увижу себя танцующим вальс; ассоциация идей вступает на другой путь, и мой ум, с этого момента прекращает уделять этому управляющее внимание; вновь могут последовать самые разнородные и запутанные события, не управляемые никакой главной идеей, не давая мне никакой возможности выяснить, по пробуждении, как они связаны друг с другом, при условии, что я смогу их вспомнить.

Вернёмся к одной из фаз этого сновидения. Если в момент, когда человек был в воде, ход моих идей заставил бы меня сновидеть, как я сам его спасаю, то это я оказался бы с крюком в руках, это я ранил бы его, пытаясь спасти его; быть может даже я убил бы его, если бы у меня возник страх этого, поскольку мы знаем, что бояться чего-то в сновидении — это самый надёжный метод это вызвать. Тогда я мог бы изобразить горе его семьи, я заливался бы слезами; и вместо того, чтобы быть на балу, мне приснились бы похороны погибшего в церкви. Наконец, если благодаря какому-нибудь новому повороту идей, память приведёт меня внезапно к воспоминанию совершенно другого человека, с кем я встречался на какой-нибудь процессии, но также и при каких-то весёлых событиях, то это новое воспоминание разорвёт нить текущих событий, направляемых умом; тогда катафалк исчезнет, его место займут новые декорации и ум войдёт в свою пассивную роль, указанную выше.

Вот как проявляются поочерёдные феномены активности и пассивности. Вот как образы вызывают один другого и сменяют один другого в сновидениях, вот как самые неоднородные на вид сцены и картины всегда тесно связаны законом ассоциаций идей, когда не вмешивается ни одна материальная причина.

Если же говорить о роли мозговых нервов, то я сказал, что они подобны струнам скрипки под пальцами музыканта. Они могут вибрировать, они могут издавать звук, но они всего лишь инертный инструмент, а мелодию создаёт вдохновение музыканта.

И теперь, возвращаясь к началу сновидения, которое мы только что разобрали; если спросить, как сначала возникла идея поездки по железной дороге — первое звено из ряда описанных впечатлений — я отвечу, что оно могло бы быть вызвано простым родством предшествующих идей, стихийно связанных, и отправная точка которых предшествовала сну, или же благодаря вмешательству какой-то физической причины, внутренней или внешней, как то: движение крови, или скрип засова, или какой другой звук, способный вызвать, по аналогии ранее воспринятых ощущений, идею езды на поезде.

Если бы мне пришлось принять какую-либо классификацию сновидений по признаку их первопричины, то я разделил бы их просто на три категории:

1) Сновидения, обусловленные только ассоциацией идей.

2) Сновидения, вызванные внутренними ощущениями.

3) Сновидения, вызванные внешними причинами.

Но поводу влияния физических ощущений на создание сновидений, я обращаю внимание физиологов на странный факт, что иногда малейшее внешнее или внутреннее впечатление тотчас же явно вводит в сновидение новый элемент, в связи с которым оно находиться, а иногда, наоборот, достаточно сильный звук проходит незамеченным; какая-либо интенсивная физическая боль остаётся заторможенной, забытой во время сна, так что иногда сняться приятные вещи во время существования вполне реальной боли. Следует ли из этого заключить, что даже во время глубокого сна, имеются колебания физической чувствительности или же есть такие моменты, когда ум настолько пленён объектом своих сновидений, что он теряет тогда и малейшее внимание к предупреждениям органов, чего он не мог бы сделать в бодрственном состоянии, находясь под властью какой-либо сильной озабоченности?[70]

Тогда как лёгкий внутренний недуг, ещё неощущаемый во время бодрствования, иногда значительно влияет на природу сновидений, как то заметил ещё Гиппократ, крайне острые боли, например, зубная боль, которая обычно оставляет полную свободу ассоциациям идей, если сон сможет одолеть эту боль. Продолжается ли эта боль? Приводит ли она к сновидениям, в которых она играет какую-либо роль? Редко когда такое случается с первой же ночи, когда возникает боль, что, кажется, указывает на то, что сама эта боль действует тогда на сновидение в меньшей степени, чем воспоминание об этой боли, ощущавшейся несколько дней подряд, и это воспоминание оказывается связанным со многими другими и может часто образовывать ассоциации идей.

Г-н Лемуан сделал очень мудрое замечание, «что ощущение внешних объектов является редким во время сна и обычно спутано, и если бы оно было более частым и более ярким, то оно растормозило бы органы. Оно не является достаточно живым, — добавляет он, — для того, чтобы настоящие ощущения, рождающиеся в нашей душе, могли бы войти в поле нашего сновидения, не напомнив нам о реальности». Но он рассуждает, не учитывая феноменов ретроспекции[71], которые ни он, ни его предшественники не заметили.

Мосле этого вопроса о влиянии органов на ум во время сновидения, естественно возникает ему противоположный, который сводиться к исследованию частичного или неполного действия, но вполне реального, которое ум может, в свой черёд, оказывать на органы в некоторых состояниях душевного возбуждения, которые не исключают глубокого сна. Это действие (которое не следует смешивать с действием чувства инстинктивной настороженности, результатом которого являются автоматические движения), когда оно проявляется, по-моему, мешает сну осуществлять функцию отдыха гораздо в большей степени, чем суматошные сновидения, в которых принимает участие один только ум. Хотя у меня нет наблюдений на этот счёт, и хотя я отношу факты этого порядка скорее к патологической физиологии, чем к изучению сновидений как таковых, тем не менее, я обращаю внимание всех тех, кто нацелен на самостоятельное изучение природы этих мучительных усилий, которые иногда свершает душа в некоторых мучительных сновидениях для того, чтобы пошевелить телом или издать крик. Главным образом, я буду говорить о настоящем волевом действии, которым душа восстаёт против поработивших её иллюзорных образов, и которые она прекращает благодаря пониманию их нереальности, и душа резко стряхивает сон и заставляет тело проснуться. Это необыкновенное усилие больше не направленно против какого бы то ни было одного из наших членов; но против всех; оно действует в одночасье на весь организм, оно кажется сжимает грудь и внутренности; имеется совершенное чувство своей энергии в момент, когда оно возвращает нас к реальной жизни. Сопротивление органов, их нежелание подчиниться заставляет почувствовать, лучше чем при любых других обстоятельствах, душевно-телесную двойственность.

Я возвращаюсь к труду г-на Лемуана, разбор которого привёл к стольким отклонениям. В главе, озаглавленной «О способностях души во время сна», автор, заявив о своём принятии самого общепринятого разделения таковых на: чувствительные, разумные и деятельные, также принимает подразделения, которым я и сам с большой охотой буду следовать, каждый вопрос как раз заслуживает такого отдельного рассмотрения. Подводным камнем здесь возможно будет возвращение к некоторым уже рассмотренным предметам, которые вновь появятся; но во всём следуя порядку параграфов г-на Лемуана, я не считаю необходимым упоминать их совершенно отдельно.

Сначала я перейду к тому, что сказано о физической чувствительности, как внутренней, так и внешней. Сон в особенности нападет на первую, тогда как, под её влиянием, вторая достигает иногда, наоборот, своей наивысшей степени интенсивности. Это признанный факт, возвращаться к которому не целесообразно.

Посмотрим же на некоторые предположения.

Душевная чувствительность.

«Чем сильнее образ сновидения разукрашен и прорисован, — говорит г-н Лемуан, — тем яснее и точнее идеи, тем более ярки и пылки чувства, и тем более состояние нашей души отклоняется от настоящего и восстанавливающего сна».

Я признаю отчасти вторую часть этого предложения, а именно, что если душа во время сновидения оказывается жертвой страстей, то она, в общем, оказывает на организм неприятное действие, которое мешает сну быть восстанавливающим; но что касается первого утверждения, а именно якобы несовместимости чётких образов и связных идей с настоящим и восстанавливающим сном, то я это уже категорически отверг, будучи убеждённым, что чёткость образов, когда они связаны с приятными и спокойными картинами, наоборот, является одним из признаков лучшего и более глубокого сна.

Следующее мнение кажется мне не менее ошибочным: «Страсти всегда ведут себя и в самых отвратительных сновидениях, и в самых красивых так же как и во время бодрствования и по тем же законам. Чувства сна очень напоминают чувства бодрствования, как и чувство добра не ослабляется в наших сновидениях (стр. 180)».

Страсти не всегда ведут себя в сновидении так же, как и в бодрствовании, так как они часто внушают сновидцу причудливые и неописуемые желания, которые он не понимает даже по пробуждении.

Чувства сна иногда слабо напоминают чувства бодрствования, но чувство добра может оказаться извращённым в сновидении до такой степени, что совершение каких-либо чудовищных или безумных (с точки зрения реальности) поступков может показаться в сновидении совершенным пустяком.

Нот почему одна молодая и очаровательная дама, привыкавшая к самым аристократическим нравам, призналась мне однажды, что она увидела в сновидении одного своего знакомого толстого господина поданным на стол в качестве жаркого; хозяин стола расчленил его совершенно спокойно и, совершенно не удивляясь этому, она сама протянула свою тарелку, чтобы ей положили кусок этого мяса.

Явление перехода посредством замещения образов[72],которому обязаны сновидения этого рода, впрочем, не является единственным, которое приводит к подобным результатам. Вскоре мы увидим, что обострение душевной или физической чувствительности, сосредоточенной во время сна на какой-то частной идее или на какой-то части нашего организма, достаточно часто, благодаря нарушению душевного равновесия, внушает нам такие желания и заставляет совершать нас в сновидении такие поступки, которые, будь они совершены в реальности, свидетельствовали бы о мании или безумии.

«Как воображение может увеличить яркость наших чувств, — продолжает г-н Лемуан, — как оно делает из самого слабого звука раскат грома, так и сновидение украшает или уродует всё, что оно создаёт. Только в состоянии спокойного и хладнокровного бодрствовании, когда вещи представляются ему такими, какими они есть, художник может с любовью плыть по океану красоты; только тогда, когда вдохновение, энтузиазм и даже бред овладевает им, когда чувствительность поднимается до самого высокого уровня, любовь и чувство прекрасного порождает в его воображении модель или идеал, к которому он стремиться. Именно это сверхобострение всех чувственных способностей, и в особенности эстетических чувств, приводит нас временами в восторг; его нужно ждать, не опережая. Но если и есть такое время и такие условия, которые будет для этого более благоприятными, и которые его вызовут, так это — время сна. Отсюда эти редкие и возвышенные видения, которые сновидения с яркостью представляют художнику, музыканту, поэту. Отсюда та соната дьявола, которую Тартини тщетно пытался написать во время бодрствования, и которую он услышал в сновидении, и куски которой он восстановил по памяти после пробуждения. Но и отсюда также те отвратительные фигуры, все те ужасные чудовища, все те уродливые формы, все извращённые прихоти, которые объединяют в одном теле всё то, что природа, в свои моменты заблуждения, вытаскивает из хаоса (стр. 182)».

Я с большим удовольствием процитировал этот красноречивый отрывок. Автор, как и я, признаёт несопоставимую интенсивность эмоций, которые можно испытать в сновидении, оправдывая тем самым очарование и интерес, который можно дать идее овладения своими сновидениями и их управлением.

О рассудке.

Г-н Лемуан высказывает мнение относительно рассудительности, которое разделяю и я, а именно, что если часто мы и делаем ошибочные суждения в сновидении, то это совсем не доказывает, что мы тогда находимся под влиянием временного изменения наших рассудительных способностей. Если наши суждения ошибочны, то это оттого, что элементы наших сравнений и наших рассуждений очень часто разнородны и бессвязны. Точно так же, как математик может ошибиться в своих вычислениях, когда он их основывал бы с самого начала на ошибочных исходных данных.

Это совершенно естественно заставляет нас упомянуть мимоходом о другом мнении, которое заставляет задуматься. Речь идёт о том, что безумие, горячка, опьянение приводят душу, с этой точки зрения, в такие же условия, которые создаются сном.

«Если здесь и есть какое-то различие в глазах медиков, то в глазах психологов его нет, потому что различие существует только в состоянии органов; для самой же души, здесь нет никакого подлинного различия.

Таким образом, сумасшествие, безумие неправильно называть душевными болезнями. Душа не больна, но только органы. Слепой не видит света только из-за повреждения или болезни зрительного органа. Сила же видения у него незатронута, как и у того, кто видит. Таким образом, логика безумного, пьяного и спящего искажена лишь из-за иллюзий или галлюцинаций, игрушкой которых он оказывается».

Доктор Бейль опубликовал замечательное наблюдение, касающееся одной женщины, страдающей галлюцинациями, которой казалось, что она окружена демонами. Тем, кто пытались её убедить в её заблуждении, она отвечала: «Как узнают о существовании тех или иных объектов? — Потому что их видят и к ним можно прикоснуться. Итак, я вижу, слышу и могу прикасаться к демонам, которые вокруг меня, а то, что внутри меня, я ощущаю совершенно иным способом. Почему же вы хотите, чтобы я отвергла свидетельство моих чувств, в то время как все люди именно их считают единственным источником своих познаний».

С другой стороны, г-н Бриер-де-Буамон в своём «Трактате о галлюцинациях» приводит множество примеров безумных и галлюцинирующих, которые, хотя и ясно слышат голоса и видят ужасных призраков, тем не менее, признают и соглашаются, что эти звуки или привидения не имеют никакого отношения к реальности.

Таким образом, безумец является сновидцем, который сновидит наяву. Исследование работы ума у таких сумасшедших могло бы, наверное, пролить немного света на состояние души во время сна.

Однако, между сновидением простого сновидца и безумного имеется заметная разница, состоящая в том, что усилием воли сновидец, осознавший своё состояние, всегда может стряхнуть своё сновидение, тогда как безумец, даже при сознании, не в состоянии избавиться от овладевших им иллюзий.

О сознании.

Г-н Лемуан полагает, что сознание, как способность наблюдать с вниманием за своими ощущениями и мыслями, во время сна отключается; что во время сна мы не можем дать себе отчёт о состоянии, в котором находимся, и что у нас имеется только ретроспективное сознание относительно приснившихся нам сновидений.

Если бы это утверждение не было таким категоричным; если бы оно относилось только к большинству сновидцев, у которых никогда не возникала мысль проводить исследования во время этой стадии их существования, то я без труда принял бы его, как я часто констатировал в моих исследованиях по этому предмету с большим числом людей, что осознание сновидения во время сновидения было у большинства из них явлением исключительным; но с другой стороны, проводя опыты сам и в сотрудничестве со многими своими друзьями, я убедился с какой лёгкостью обретается способность обладать таким сознанием, при условии что задействуют свой ум; поэтому я могу только со всем жаром отрицать то, что утверждает г-н Лемуан. Наоборот, я возвожу в принцип, что среди людей, которые понудят себя лишь записывать на протяжении трёх месяцев, каждое утро свои ночные сновидения (напрягая немного память, чтобы их вспомнить, так как сначала может показаться, что у них не было никаких сновидений), то исключением уже будут те, кто не станут часто достигать во время сновидения и осознание своего сна, и, более того, внимательного наблюдения за образами сновидения, чтобы легче их вспомнить по пробуждении.

Впрочем, г-н Лемуан вскоре почувствовал, что возможно он зашёл слишком далеко. Поэтому, как бы исправляясь, он добавляет: «Когда мы знаем (видя сон), что наши сновидения являются сновидениями, то это благодаря определённым знакам, не полностью стёртым сном, мы его узнаём; но мы не узнаём его сознанием».

Итак, чем же могут быть эти особые знаки? — он нам этого не говорит, и я сам, признаться, не имею ни малейшего об этом понятия.

Что я знаю и что я должен здесь повторить, так это то, что чувство знания в сновидении того, что сновидишь, как раз и является отправной точкой, чтобы прийти к управлению сновидениями, как я собираюсь то доказать[73].

О памяти и ассоциации идей.

«Но сне, — говорит г-н Лемуан, — нет больше ни произвольных ассоциаций, ни воспоминаний; всё — стихийно, всё — безучастно».

«Ассоциации идей, которые являются самой основой памяти, теряют как и она во время сна всё то постоянное и разумное, что им даёт внимание и воля в бодрствовании (стр. 215)».

Я привёл эти два отрывка лишь для того, чтобы ещё раз засвидетельствовать самое жёсткое разногласие между моими идеями и идеями г-на Лемуана по этому вопросу.

О воображении.

«Имя воображение дают совершенно различным способностям. Художник, который в одно мановение ока схватывает все черты человека, все мелочи пейзажа, и который продолжает видеть их и тогда, когда их уже нет перед его глазами; музыкант, который отличает все голоса оркестра, все мелодии оперы, и который продолжает слышать их в тишине, — наделены большим воображением; но такое воображение почти полностью пассивно.

Мы приписываем дар более ценного воображения тому, кто, вместо того чтобы точно но просто воспринимать звуки и цвета и всё то, что действительно воздействовало на его чувства, видит, как бы на внутреннем экране, мысленный объект, со всеми его чертами и цветами, которые его глаза никогда не видели, который воспринимает его ум, создав его весь, или слышит, как мысленный голос, настраивающий последовательность гармоничных звуков, которые никогда не слышало его ухо. Такое воображение поистине активное, поскольку оно совершает самое великое из всех дел — оно творит.

Каким бы именем ни называли первое — чувственным, пассивным, животным воображением или образной памятью — оно относиться больше к чувствительности, чем к рассудку; оно зависит почти так же от чувствительности органов, как и от чувствительности души. Его качества — это качества зеркала или эхо, которое отражает или повторяет с большей или меньшей достоверностью и чёткостью изображения и звуки. Второе воображение, которое делает человека поэтом в греческом смысле этого слова, следует обратным ходом, чем предыдущее. Вместо того чтобы быть зеркалом или эхом внешних органов, оно распространяется на чувства и органы, которые выражают понятия ума звуками, цветами и движениями всех видов. Эти представления являются причудливыми и прекрасными; это жалкие сочетания или великие и подлинные творения; по крайней мере, здесь всегда ум действует на чувства и материю.

Если для психологии бодрствования так важно установить это различие, тем ещё более важно сделать это для психологии сна и исследования сновидений, чтобы размежевать влияния органов и влияния ума.

Итак, следует различать два вида галлюцинаций во сне, как и при безумии: один, который можно было бы назвать органическим, который имеет своей причиной состояние заторможенности или болезни мозга и внутренние движения, которые там рождаются; второй, который можно назвать рассудочным, и который является результатом произвольного или намеренного действия, которое ум оказывает на мысль. В одном — материальный знак какого-то отсутствующего объекта пробуждает обозначаемую идею или подобную; в другом — объект мысли принимает облик и реализуется вовне, возбуждая в мозге движение, которое является ему знакомым или то, которое его напоминает. Когда в моём сновидении мне вдруг представляется какой-то призрак, без какой бы то ни было причины, вытянутый благодаря ассоциации идей, которые могут вызвать его появление, то это — органическая галлюцинация; дрожь какого-нибудь нерва вызвала этот образ. Но когда, испугавшись его уродства, я хочу убежать, то это уже мой страх приводит в движение этот призрак и заставляет его гнаться за мной — это умственная галлюцинация».

Только что я привёл отрывок из книги г-на Лемуана, который начинается превосходными, по-моему, соображениями насчёт установления различия между двумя видами воображения; но разумеется, я делаю оговорки в отношении тех фраз, которые я выделил искосью. Эти фразы относятся к системе автора, касающейся дрожания мозговых нервов, что рассматривается им как действенная причина сновидений, что я уже отверг. Признаюсь также, что я предпочитаю называть просто памятью, или, если хотите, образной памятью ту способность, которая заключается исключительно в воспоминании объектов такими, какими они были запечатлены, сохраняя слово воображение для этой другой отличительной способности мысленно сочетать, новым образом, материал, предоставляемый памятью, создавая глазам и ушам ума (если так можно выразиться) образы, которые он никогда в действительности не видел и не слышал, одним словом, творения, насколько человек способен творить.

С другой стороны, здесь ещё будет возможность констатировать эти чисто теоретические подводные камни, маленький недостаток которых в том, что они не ведут ни к чему определённому. Кто может мне сказать: органическая или умственная та или иная галлюцинация? Как я могу узнать, что образ (призрак или другой объект) возник без какой бы то ни было причины, лишь благодаря ассоциации идей, которые могут вызвать его появление? И если образ этого призрака таков, что никогда никакая подобная фигура не представлялась моим чувствам, то как может пред существовать в моём мозге определённое движение, которое является его конкретным знаком? Как дрожь какого-то нерва может вызывать идею, которая ещё не существовала?

Я не устану повторять, что такой подход к этим неразрешимым тайнам душевно-телесного союза, этим сокровенным отношениям между душой и материей, кажется мне самым бесплодным из всех методов; он не может породить ничего, кроме пустых предположений; в перспективе же он не имеет ничего, кроме сомнения.

Впрочем, если мы вернёмся к мнению г-на Лемуана, лишив его его спекулятивной части, заменив, например, его надуманную теорию нервов, как агентов или инструментов мышления, на простое признание того бесспорного факта, что начинания сновидений обусловлены стихийной ассоциацией идей (то ли активной, то ли пассивной[74]) или различным физическим причинам, внешним или внутренним, которые воздействуют на спящего, то мы придём по этому вопросу к совершенному согласию взглядов; мы сойдёмся на том, что все наши сновидения необходимо происходят из этих двух начал.

По правде сказать, наверное, нет ни одного сновидения, чья ткань принадлежала бы только одному или другому из этих начал. Сновидение, которое проистекает из одной только ассоциации идей, без какого бы то ни было вмешательства какого бы то ни было рода, может быть результатом только совершенного равновесия человеческого тела, и в то же время такого абсолютного спокойствия в окружающем мире, что если легко представить себе это состояние мысленно, то без сомнения невозможно его встретить в реальности.

Итак, наши сновидения непрестанно и попеременно составляются из тех последовательностей идей, порождаемых стихийной работой ума, и из тех тысяч случайных идей, вызванных влиянием материального мира. Именно в том способе, каким эти два начала сочетаются и поочерёдно действуют один на другого, и заключается, в основном, секрет наиболее разнородных и бессвязных сновидений.

Что до роли, какую играет в наших сновидениях воображение как таковое, то если мы подвергнем это тщательному анализу, мы узнаем, что оно не состоит только в образовании новых сочетаний из приобретённых элементов, порождающих иногда эти очаровательные видения, которые кажется резюмируют все наши устремления к идеальному, или те чудовищные построения, отвратительные объединения всего того, что внушает нам наибольшее отвращение. Кроме этих концепций, которые всегда имеют нечто исключительное, можно также констатировать частую склонность опережать стихийную работу ассоциации идей, задавая ей самой то направление, о чём я упомянул выше, когда говорил об активности и пассивности ума во время сна. Когда воображение пассивно, всегда имеется бессвязность и разнородность в сюжетах, которыми занят ум, поскольку тогда цепочка идей разворачивается посредством ассоциаций совершенно чуждых логическому порядку реальной последовательности. Форма солдата вызывает у меня мысль о моём знакомом офицере; этот офицер — о его сестре; его сестра — о другой даме, которая на неё похожа; эта дама — о театре, где я её встречал, затем — о пьесе, которую там играли; сцена переноситься на Восток; и вот я уже перед мечетью и т. д. и т. п. Когда же воображение держит вожжи, то сновидение тогда предлагает последовательные события (которые, впрочем, могут быть и бессмысленными).

Итак, прежде чем перейти к другому предмету, подведём итоги на основании тех различных замечаний, которые мы смогли до сих пор высказать, касательно роли, которая отводиться воображению в плетении наших сновидений. Эта роль естественно будет большей или меньшей в зависимости от характера ума и его текущего состояния; но можно сказать, в принципе, что она не всегда будет абсолютной, поскольку значительная часть наших сновидений происходит только от стихийной ассоциации идей, т. е. исключительно из памяти.

Сила воображения никогда не сможет, конечно же, создать абсолютно новые образы, поскольку оно не умеет производить то, что не образовано из материала, заимствованного им у памяти, но получая под воздействием сна лёгкий доступ ко всем ящикам памяти, пользуясь сочетаниями, делая такие абстракции и сопоставления, которые никогда не возникли бы у человека бодрствующего, воображение, освобождённое из под ига разума благодаря временному упразднению реального мира, может порождать настолько новые (в своём целом) композиции, что в состоянии бодрствования мы можем только схватывать обрывки воспоминаний, их которых они образованы.

О внимании.

Здесь, и против своей привычки, г-н Лемуан решается принять чёткое, категоричное мнение. Со своей стороны, я также вынужден категорически отвергнуть это мнение, так как оно совершенно противоречит результатам моего опыта. Итак, вот что он пишет:

«Во сне, который упраздняет волю[75], внимание невозможно. Какую бы податливость, какую бы точность не показывала память во сне, я не могу произвольно следить за воспоминанием, которое от меня ускользает, я не могу выбрать среди видений моих снов какой-то образ, на котором я бы мог остановить свой взгляд, среди идей, следующих друг за другом в моём уме — ту, которую я хотел бы проанализировать».

Такие утверждения, такие заблуждения доказывают, что автор рассматривал этот вопрос только в теории, и совсем не пытался следовать методу наблюдений.

Внимание может продолжать действовать во время сна и это благодаря действию не упразднённой воли.

Можно научиться выбирать из гущи видений и идей, разворачивающихся в сновидении, те, на которых хотим остановиться, сосредоточиться, проанализировать или прояснить. Для достижения этого иногда требуется определённое усилие ума, которое не достигается без определённого почти мучительного напряжения, но, тем не менее, это возможно.

О двигательной способности.

Этот последний параграф исследования, посвящённого г-ном Лемуаном естественному сну и сопровождающих его сновидениям, имеет дело главным образом с большим или меньшим влиянием, которое сохраняет душа во время сна на различные органы движения. Это немного отклоняется от рассматриваемого нами предмета; это относиться скорее к физиологии сна, а не к психологии сновидения.

Для меня, я без колебания возведу в принцип, что если душа сохраняет какое-то влияние на органы, пока она сновидит, то это имеет место тогда, когда сон не является полным. В полной остановке всех воздействий души на органы, одним словом, в отключении двигательной способности, я вижу главный признак сна и великолепный закон творения, наложенный на человеческую природу, чтобы обеспечить тело необходимым ему отдыхом. Душа, которая не нуждается в отдыхе, как сказал сам г-н Лемуан, никогда бы не позволяла отдыхать телу без этого закона. Вспомним те минуты бессонницы, когда мы делаем всё от нас зависящее, чтобы привести тело в состояние отдыха, никогда не имея силы сделать это? Когда непрестанная деятельность ума, наоборот, занята иллюзорными картинами, зреть которые ей предоставляет воображение; что душа представляет себе, как она двигает телом [телом сновидения], не действуя на него на самом деле, тогда тело отдыхает. И под телом следует понимать не только приспособление для передвижения, но также и все внутренние органы.

Будучи вынужден следовать программе, составленной Академией, г-н Лемуан приступает, наконец, к гибельным вопросам о магнетизме [гипнотизме], разбираться в которых я совершенно не готов рискнуть. Так что я прекращаю на этом критический разбор его замечательного труда, советуя его прочитать тем, кто хочет углубиться в этот предмет. Они там найдут, по многим частным вопросам, касающихся сновидений, гениальные взгляды, которые я не счёл нужным приводить здесь, потому что они показались мне слишком теоретическими, но которые я не могу полностью отвергнуть, хоть и чисто теоретически, поскольку теории не запрещено иногда совпадать с истиной.