Статья «Сновидение» и статья «Грёзы» Моро (де ла Сарта). — § 1. Общие рассуждения. — § 2. Состояния умственных способностей во время сна и сновидений, и параллельно, относительно этого состояния бреда и сновидений. Моро допускает сон без сновидений. — Как Жуффрой оспаривает это мнение. — Моро утверждает, что все активные операции ума должны быть остановлены, чтобы человек находился в настоящем сне; другими словами, сновидение наступает только тогда, когда сон потревожен. — § 3. Как и почему образуются сновидения. — Критические замечания по этому поводу. — § 4 и 5. Как сновидения становятся чувственными, и что следует понимать под ясностью и яркостью сновидений. — О вечерних и утренних сновидениях. — Моро считает, что у нас нет власти над образами наших сновидений, я это оспариваю. — Как и почему человек не судит правильно о течении времени в сновидении. — О феномене ассоциации идей. — О том, что, по-моему, самые ясные сновидения имеют место в самом глубоком сне. — § 6. О характере, ощущениях и идеях во время сновидений, и об иллюзорных восприятиях в частности. — В сновидении ощущения более живы, чем в состоянии бодрствования. — О работе ума, когда он создаёт сновидение. — О том, что необходимо избегать слишком тонких различий в отношении классификации сновидений. — Соната Тартини. — Занимательный факт, сообщённый Моро (де ла Сартом). — Болезненные и похотливые сновидения. — § 7. О развитии, ходе и сюжете различных видов сновидений. — Можно ли уловить момент начала сновидений? — § 8. Медицинское толкование и классификация сновидений. — Кошмары. — Инкубы. — О ясности ума сомнамбул и галлюцинантов. — Мнения Лелу, Мэна де Бирана, Раттьера, Аделона, Бриера-де-Буамона, Мюллера, Маганди, Биша, Гассенди, Пьера Леру.

Я перехожу к статье «Сновидение», что в Словаре Медицинских Наук. Автор этой статьи не глубоко проникает в сердце вопроса. Он в основном озабочен определением того, что грёзы и сновидения — это, согласно ему, явления совершенно разного порядка. Под грёзами он понимает все виды болезненных и не болезненных сновидений. Это — родовой термин. Слово же сновидение, наоборот, должно употребляться исключительно для обозначения частного вида непатологических грёз, «почти всегда зависящих от умственного напряжения или душевной озабоченности, которые сон не остановил… В сновидениях, связь с бодрствованием более явна; грёзы же более важны и драматичны». Я останавливаюсь. Читатель видит к каким тонкостям это ведёт.

Статья «Грёзы» более пространна; она содержит не менее пятидесяти пяти страниц. Моро (де ла Сарт) начинает с объяснения, что ничем не пренебрегая из написанного по этому предмету, он главным образом будет держаться своих личных наблюдений; затем он скромно заявляет, что для рассмотрения этого трудного вопроса, необходимо «к самым проверенным физиологическим и медицинским данным прибавить самые тонкие идеи и самые возвышенные спекуляции психологии».

Несмотря на это странное начало, развитие которого заполняет весь первый параграф, труд Моро (де ла Сарта) весьма замечательный. Он прекрасно резюмирует состояние этой науки в эпоху написания этой статьи. Если идеи, которые она содержит находятся в почти постоянном противоречии с моими, лучшим для меня будет следовать шаг за шагом этим теориям, дабы показать насколько они отличаются от моих выводов, сделанных на основании моих наблюдений. Это будет, к тому же, способом кратко пройти большинство главных вопросов, на которых мы остановимся позже.

Итак, я продолжаю свой анализ, сохраняя разделение, принятое автором этой статьи.

§ 2. Состояние умственных способностей во время сна или во время грёз (rêves), и параллели (относительно этого состояния) между сном и сновидениями (songes).

Автор сразу же допускает (вопреки моему мнению), что можно спать без сновидений. По его мнению, когда сон глубокий, полный, естественный, в особенности у людей, привыкших к физическому труду, сновидений нет совсем, в особенности в первой стадии сна. Таким образом, он рассматривает сновидения «как нарушения, повреждения сна».

Я уже выразился предельно ясно на этот счёт, так что не буду повторять как я отвергаю это мнение; но я должен подчеркнуть, что Моро (де ла Сарт) противоречит сам себе немного ниже (стр. 252), а именно «что если сон оказывается слишком глубоким, то в некоторых случаях возможно видеть сны не зная об этом; также как и сомнамбулы не сохраняют по своём пробуждении никакой памяти о том, что они делали или о чём думали во время сна».

Вот как ответил Жуффрой на эту теорию сна без сновидений, так часто воспроизводимую без подтверждения её серьёзными аргументами: «для ума спать — это не видеть снов, и невозможно установить, есть ли во сне моменты, когда он не видит снов. Отсутствие воспоминаний о сновидениях не доказывает отсутствие самих сновидений. Часто доказывалось, что люди видели сны от которых, не оставалось ни малейшего следа в их памяти. То, что ум иногда бодрствует, когда спят чувства, установлено; тогда как то, что он иногда спит — нет; таким образом, можно заключить, что он всегда бодрствует. Потребовались бы противоречивые факты, чтобы разрушить силу этого вывода; все факты, кажется, наоборот, его подтверждают»[46].

Дугалд-Стюарт сформулировал этот принцип так: то что составляет сон и сновидения — это прекращение действия воли на способности ума и на органы тела. Моро (де ла Сарт) пошёл ещё дальше: «сон сводиться не только к остановке воли, с метафизической и психологической точки зрения, это скорее остановка всех активных операций разума, таких как внимание, сравнение, суждение, память».

Далее, проводя параллели между бредом и сновидениями, автор там находит это различие, вытекающее из того, что он только что объявил, что в сновидении всё пассивно, непроизвольно, воля упразднена и чувства закрыты со всех сторон, тогда как в бреду, наоборот, все чувства открыты, некоторые даже более чувствительны, чем в здоровом состоянии.

К тому же, согласно исследуемой нами статьи нужно глубоко отделить изучение сна от изучения сновидений.

«Если сон глубокий, естественный, то все виды деятельности ума всецело упразднены.

Но многочисленные приобретённые идеи, большинство напряжённых привычек, то множество мыслей, понятий, знаний, которые составляют с большим или меньшим размахом интеллект каждого человека, могут при малейшем случае, если сон потревожен самой малой причиной, воспроизводиться, возобновиться с широтой, с неукротимостью ассоциации, которая не существует во время бодрствования».

Иначе говоря, сновидение не начнётся, пока не будет потревожен сон!

Итогом этого первого параграфа есть: 1) состояние сновидения является независимым от состояния сна; можно спать без сновидений; 2) сновидение обычно проявляется, когда сон оказывается каким-либо образом потревожен; 3) сновидение отличается от бреда тем, что в сновидении ум пребывает пассивным, тогда как в бреду, он показывает себя активным. Всё это независимо от болезненного характера, которым характеризуется это последнее расстройство.

§ 3. Как и почему образуются сновидения?

Вопреки явному интересу к этому заглавию, этот второй параграф является, собственно говоря, всего лишь продолжением предыдущего.

«Для того чтобы сновидеть требуются два условия: первое — развитый рассудок, более-менее знакомый с внешней жизнью мозг; второе — само состояние сна».

Согласно первому из этих двух условий, «должно принять, что животные также видят сны, но ни слабоумные, ни эмбрионы».

Это мне кажется слишком наивным. Конечно, мозг должен ознакомится с жизнью, поскольку все сновидения образуются из элементов, содержащихся в нашей памяти; но причём тут слабоумные, разве у них нет памяти, и какой смысл в вопросе, может ли видеть сны эмбрион?

Второе предложение приводит к приравниванию с явлениями сна явления галлюцинаций и экстаза, поскольку Моро (де ла Сарт) сам считает видения экстатичных и галлюцинирующих разновидностью сновидений.

«У вполне здорового человека во время сна, которому предшествует умеренная усталость, никогда нет сновидений, или почти никогда».

Затем следуют тончайшие различия, и совершенно бесполезные, между сновидением [le rêve], мечтательностью [la rêverie] или грёзами [la rêvasserie]

«Когда человек начинает дремать днём, стоя или сидя, в лодке, на коне, в карете, то это не есть настоящий сон, но его начало, его первая степень. Это — сонливость, которая приводит только к грёзам».

Если эта сонливость есть начало, первая степень сна, как говорит сам автор, то почему же он не видит, что эти грёзы также являются началом и первой степенью настоящего сновидения?

«Это, — продолжает он, — время химерных образов, кривляющихся и движущихся фигур, сказочных призраков, облачных картин, как тени, которые представляются под всеми формами, которые разбиваются, разделяются и исчезают с такой же причудливостью, как и быстротой».

Эти вырисовывающиеся картины как раз представляют собой переходной период, во время которого ассоциации и наложения идей так быстро сменяют друг друга вместе с соответствующими им образами, изменяемыми и умножаемыми до бесконечности тысячами восприятий внешнего мира, которые ещё чувствуются, хоть и слабее. Тогда ум прекращает обращать на них внимание, поскольку именно внимание, привязанное к внешним вещам, и обеспечивает состояние бодрствования. Он уже не направляет его свободно на эти несовершенные видения. Это такой момент, когда ставни ещё не достаточно плотно закрыты, чтобы позволить картинам волшебного фонаря [проекционного аппарата] чётко и ясно вырисовываться, но когда свет дня уже не проникает достаточно, чтобы позволить различать окружающие предметы. Это — первая степень сновидения, настоящего сновидения. Позже, эти видения неким образом угасают и исчезают, чтобы уступить место мертвецкому сну, как предполагает Моро, и эти видения оживляются и мало-помалу сгущаются, если можно так сказать, по мере того, как сон набирает свою силу, по мере того, как spiritus in sese recessus устанавливается далее, и ум, свободно перенесённый из области реальной жизни в область жизни воображаемой, обретёт свои способности, удалённые на момент, но не упразднённые.

Этот второй параграф статьи Моро (де ла Сарта) можно подытожить так:

«В естественном сне сновидений нет. Если сон потревоженный (внутренними или внешними причинами), то он переходит в сонливость и тогда видят сновидения».

§ 4 и 5. Как сновидения становятся ощутимыми, и что следует понимать под ясностью сновидений?

Рассмотрение так поставленных вопросов даёт мне возможность, которой я воспользуюсь с готовностью, затронуть ещё несколько интересных и спорных моментов по нашему предмету.

Этот четвёртый параграф статьи «Грёзы» начинается с уже высказанного мнения автора, а именно: «что возможно видеть сны не подозревая об этом, примером тому — сомнамбулы».

В обычном смысле слова, как понимает Моро, иметь сновидения — это их ощущать, и сохранять о них воспоминание. Именно от этого, согласно ему, и зависит ясность сновидений.

Отсюда он приходит к этому странному выводу, что одно и то же сновидение может быть названо ясным или не ясным, в зависимости от нашего его воспоминания, что подчиняет само существование явления сохранённому о нём воспоминанию.

Такой способ рассмотрения этого вопроса вполне логично приводит нашего доктора физиологии к заявлению, что утренние сновидения более ясные, чем вечерние. Ясно, что человеку гораздо легче вспомнить сновидения, предшествующие пробуждению, чем первые картины этой длинной серии последовательно воспринимаемых картин с вечера до утра.

Будучи верным своим принципам, провозглашающих что все активные способности рассудка остановлены во время сна, Моро думает, что «последовательность, сочетание идей в сновидении всегда бессвязны и беспорядочны, и что нам невозможно среди этих беспорядочных и непроизвольных движений ума продлевать, удерживать приятные впечатления, или прогонять страшные призраки и ужасные образы».

Это мнение, как можно видеть, диаметрально противоположно тому, которому я отдаю предпочтение.

«Что до пространственных и временных отношений, то они не сохраняются в сновидениях», — продолжает далее Моро. Он мог бы добавить, что нет ничего более естественного, чем это. В состоянии бодрствования мы составляем себе идею времени на количестве наших действий в заданное время. В сновидении же, мы видим и делаем всё то, что последовательно извлекает наша память из своих складов благодаря ассоциации идей, и мы судим о течении времени исходя из того, сколько бы заняло в реальности делание всего того, о чём мы всего лишь думаем.

Затем следуют некоторые рассуждения на тему ассоциаций идей, которые, как мне кажется, заслуживают быть здесь приведенными.

«Каждая из идей человека, чей рассудок достиг определённой степени развития, не размещается в его уме отдельно; она входит туда со многими другими идеями, которые связываются с нею по аналогии, по сосуществованию, и по всем видам отношений. Когда одна из этих идей представляется вновь, то она неизбежно вызывает многие другие. Говорят, что рассудок, увлекаемый каждой новой идеей, которая его захватывает, бросается как в своего рода колею, которая заводит его непроизвольно во многие другие. Вот почему простой звук, или идея колокола может внезапно породить то идею похоронной процессии, то идею религиозной торжественности, или образ пышного бракосочетания, в зависимости от текущего состояния нашей души и способа, которым все эти вещи сцепляются в нашем уме; это то, что называют связыванием или ассоциацией идей, которые могут распространяется на различные телесные действия, которые наиболее связаны с этими идеями, и которые за ними следуют или им соответствуют в определённых жизненных привычках.

Эти ассоциации, отнюдь не ослабляясь во время неглубокого сна[47] и в большинстве сновидений, обладают куда большей свободой, размахом, движением, чем во время бодрствования. Более или менее яркое впечатление провоцирует их часто в сновидениях, которые определяются случайными причинами, такими как манера лежать, какое-либо болезненное внутренне ощущение и т. д.

На самом деле, эти впечатления внезапно вызывают, поистине автоматическим образом, определённые группы, определённые совокупности идей или образов, которые с ними связаны каким-то образом, но чьи последовательности постоянно прерываются другими связками идей или образов, которые следуют друг за другом и пересекаются во всех направлениях с этим беспорядком, этим смешением, с которым никакая мысленная сила не может тогда совладать[48], и что можно рассматривать, как природу и сущность сновидения.

Многочисленные внутренние болевые впечатления также производят сновидения, которые иногда связаны с этими страстями более-менее прямым способом. Самые ужасные кошмары случаются у людей, у которых имеютс подчревные спазмы, или стеснённое дыхание, или болезнь сердца или сосудов. Ипохондрики, истерички, наконец, все те, у которых затруднено пищеварение, подвержены таким же сновидениям.

Удивляясь этим связям между сновидениями и их случайными причинами, некоторые вполне разумно считали, что многочисленные впечатления, идеи, которые представляются уму во время сновидений не полностью ошибочны или иллюзорны. Профессор Д.[49], с которым я однажды беседовал об этих важных предметах, казалось был убеждён, на основании своих наблюдений и своего личного опыта, что сновидения, во время которых человек сильно охвачен каким-то конкретным представлением, например, что он погружён в воду или охвачен пламенем и т. п., зависят от какого-то болезненного состояния организма.

Он распространяет это мнение, согласно самым передовым физиологическим взглядам, и на сновидения, в которых человек получает сильный удар в голову, или на сновидения, в которых человек видит себя сдавленным непреодолимым препятствием, или мучимым тем, что не может найти свою дорогу в своего рода лабиринте, или среди пропастей, изгибов, поворотов, которые он не может преодолеть не задыхаясь».

Этот взгляд, как мы уже говорили, восходит ещё к Гиппократу. Он также разделялся Аристотелем, от проницательности которого не ускользнула и обострённая чувствительность нашего организма во время сна. Это может привести, — говорил он, — к открытию того, как некоторые глубокие и внутренние эмоции, которые зависят от начала серьёзной болезни, не воспринимаются во время бодрствования, тогда как они причиняют определённые сновидения, которые можно рассматривать, как прелюдию или первые симптомы этих болезней. Приходится сожалеть, что д-р Д. не счёл необходимым опубликовать эти интересные замечания, которые, несомненно, оказались бы ценным материалом для сравнения; я вновь обращаю внимание на то, что подобные патологические признаки можно распознать, когда больной спит, сохраняя в сновидении сознание (благодаря выработанной привычке), тогда он сможет обратить всё своё внимание на эти внутренние восприятия.

Здесь, и в особенности в следующем параграфе, Моро (де ла Сарт) сам настаивает на том, что ассоциации, будь то между впечатлениями и идеями, будь то между идеями и определёнными органическими движениями, действуют в сновидениях сильнее, чем в бодрственном состоянии; временная изоляция от внешних впечатлений благоприятствует восприятию самых тонких внутренних ощущений.

Он оканчивает этот раздел своей работы наблюдением, справедливость которого я готов признать, объясняя себе факт, который он сообщает с точностью до наоборот тому способу, которым он его понимает.

«Если сновидение, — говорит он, — поочерёдно становится то глубоким то поверхностным, то определённые части сновидения стираются, тогда как ясные и ощутимые части представляются в момент просыпания под видом одного сновидения».

Для Моро, который верит в отсутствие сновидений во время глубокого сна, самые яркие картины и самые ощутимые будут такими, которые занимали ум тогда, когда сон становился более поверхностным. Для меня же, который пользуется сравнением с волшебным фонарём [проекционным аппаратом], дабы указать, наоборот, что чем полнее изоляция от внешнего мира, тем живее будут иллюзии сновидения, я утверждаю, что самые яркие и самые ощутимые части сновидения будут теми, которые соответствуют фазам наиболее глубокого сна.

§ 6. О характере ощущений и представлений во время сновидений, и об иллюзорных восприятиях в частности.

Автор повторяет, что ни у кого не вызывает возражений, что «воздействие внешних объектов на органы чувств, как и впечатления от внутренних органов, не прекращаются во время сна» Затем он замечает следующее, и это полностью согласуется с моими представлениями, поскольку, на мой взгляд, все иллюзии сновидений извлекаются из хранилищ памяти.

«Впечатления, испытываемые во время сна, не могут породить настоящего и прямого ощущения, тогда как они вызывают с величайшей лёгкостью предшествующие ощущения, приобретённые представления, мысленные привычки или усвоенные сновидцем движения, зависящие от его образа жизни.

Впечатления, которые, не возбуждая подлинных ощущений, порождают различные сновидения, являются куда более живыми, более сильными, чем в состоянии бодрствования. Раздражения, побуждения, которые едва бы были ощутимы в бодрствовании, как то: укус комара, малейший шорох и т. п., во время сна приобретают энергию, интенсивность, которая, не прерывая его, становиться внезапно событием и отправной точкой сновидения».

Это нас приводит естественным образом к рассуждениям, изложенным немного выше по поводу замечаний д-ра Д.

«Идеи, образы, которые представляются уму во время сновидений, — продолжает Моро, — имеют нечто от силы, живости впечатлений, которые они вызывают путём ассоциаций. Вот почему считается, что большинство сновидений никогда не безразличны, но, как правило, очаровывающие или устрашающие».

И как пример в поддержку предыдущего, приводиться следующий факт:

«Одна молодая дама, за которой я ухаживал во время её болезни, и которую я застал однажды сильно взволнованной, рассказала мне, пытаясь объяснить своё волнение, что ей приснилось, как в её комнату проник какой-то мужчина, она внезапно проснулась и вскочила со своей кровати с криком «держите вора!» Это сновидение, развитие которого я попытался раскрыть, имело своим источником ощущение, возникшее от приложения руки самой спящей к своей груди, что она приняла за чьё-то прикосновение».

Автор напоминает, что Кардан составлял в сновидениях множество замечательных работ; он цитирует многочисленные аналогичные утверждения, приписываемые Вольтеру, Кондиллаку, Франклину и другим известным личностям, что, как мне кажется, явно противоречит его собственным теориям о упразднении способностей души во время сна. Для меня, кто теоретически отводит большую роль возможностям ума спящего человека, однако имеет мало веры в замысел и составление в сновидении трудов, я убеждён, что самообман только что названных людей стал бы очевиден, если бы они смогли сохранить по пробуждении вполне чёткое воспоминание этих исключительных композиций, о которых у них осталось лишь смутное чувство их величия. Я ещё воспользуюсь возможностью процитировать по этому поводу некоторые практические наблюдения, и в месте, где они будут приведены, я вернусь к тем размышлениям, на которые они вдохновляют.

Сочинитель Словаря Медицинских Наук излагает далее, что в сновидениях «видят» чаще, чем «слышат», что часто «осязают», но очень редко «вкушают» или «обоняют». Он прибавляет, что чисто умственные воспоминания также встречаются чаще, чем относящиеся к чувствам. Являясь неоспоримыми, эти наблюдения сами по себе не имеют ничего особо примечательного, поскольку осязание и зрение играют в нашей жизни куда более важную роль, чем запах и вкус; но, в поддержку этого утверждения, Моро вводит особое различение, которое нельзя обойти молчанием, хотя бы потому, чтобы показать к каким безрассудным ухищрениям может привести злоупотребление классификациями. Сновидения, в которых слышат крики, звуки выстрелов, музыку и т. п. он квалифицирует, как галлюцинации. «Большинство представлений и впечатлений, совокупность которых образует сновидения, — говорит он, — каковыми бы иллюзорными они ни были по отношению к внешним объектам, нельзя считать всецело иллюзорными, если их рассматривать в их связи с расстройствами или болезнями органов, которые порождают эти восприятия».

Другими словами, большинство сновидений обусловлены физическими ощущениями, которые пробуждают определённые последовательности идей.

Теперь же, чтобы сделать галлюцинации (как он их понимает) совершенно отличным явлением, он добавляет: «То, что мы понимаем под галлюцинациями, совершенно отличается от тех восприятий, от тех представлений, случайную причину которых всегда возможно до некоторой степени распознать. Галлюцинации же, как подразумевает сама этимология этого слова, являются подлинными неожиданностями, иллюзиями, настолько совершенными видениями, настолько болезненными и ошибочными восприятиями, что их не возможно приписать ни какому более или менее глубокому изменению мозга. Таким образом, что в определённых случаях можно иметь галлюцинации в гуще сновидений».

Но, в таком случае, как же тогда отличать галлюцинации в сновидении?

Согласно автору, галлюцинация будет отличаться от сновидения тем, что «в случае галлюцинации человек совершенно уверен, что он видит, и прежде всего, что он слышит, что он осязает как в состоянии бодрствования». Что означает, что когда сновидение обладает большой реалистичностью, чёткостью, наконец, иллюзорностью, то наш автор называет его галлюцинацией.

Не настаивая больше на отрицании этих надуманных теорий, всё же добавим ещё несколько слов, дабы больше к этому не возвращаться. Если хотим принять как данность, что только сновидения, вызванные случайными физическими ощущениями являются единственно подлинными сновидениями, тогда как все остальные сновидения, которые не имеют прямой случайной причины, или, по крайней мере, когда от нас ускользает эта причина, мы должны называть галлюцинацией, то тогда нам придётся отказать воображению в способности самому вызывать картины, используя простую ассоциацию идей. И когда какой-то ряд сцен и картин, связанный вместе этим бесспорным явлением «ассоциации идей», разворачивается перед умом в сновидении, отправной точкой которого было какое-то физическое ощущение, то тогда нужно назвать сновидением только эту отправную точку, а галлюцинацией всё остальное, впрочем, не без условия, чтобы иллюзии были яркими? Кто же тогда сможет искренне похвастается способностью на практике устанавливать подобные отличия?

Заблудиться в лабиринте таких тонких определений, когда мы ещё так мало знаем о сущности этих вопросов, кажется мне, признаюсь, очень лёгким делом. Назовём же иллюзии сновидения, экстаза, делирия, и даже безумия, как нам нравиться; но признаем, что речь идёт об исключительном в своём роде явлении — изоляции от окружающего мира, обращение ума на самого себя, и как следствие, вера в реальное существование фактов, которые существуют лишь в нашем уме. Изучим же сперва это явление в своём естественном виде, во время естественного сна, и тогда, быть может, мы лучше поймём все те исключительные разновидности, к которым может привести какое-нибудь болезненное состояние. Моё противление требованию объяснять наши сновидения игрой мозговых фибр [нервов] определённо не дойдёт до того, чтобы заставить меня забыть эту внутреннюю связь души и материи, тайну которую заключает в себе наш мозг. Я лишь настаиваю, чтобы, в нашем бессилии проникнуть в законы этого скрытого союза, мы искали бы лучше как, чем почему то, что в нас происходит.

И качестве примера сновидений, наделённых крайней живостью, во время которых активные силы воображения задействуют всю свою энергию, и которые он хочет называть галлюцинациями, Моро приводит сновидение знаменитого композитора Тартини, автора знаменитой сонаты, известной под именем «Трель дьявола». Маэстро уснул, будучи сильно озабоченным работой над одной сонатой, эта озабоченность сопровождала его и в сне; когда ему приснилось, как он снова принялся за свою работу и отчаявшись в своих силах, вдруг, пред ним явился дьявол, схватил его скрипку и сыграл столь желанную сонату с невыразимым изяществом. Он проснулся с порывом радости, и сразу же записал по памяти последний услышанный отрывок.

Я без сопротивления принимаю, что Тартини мог сочинить таким образом великолепную сонату. Что же до литературных работ, сделанных во сне, то я думаю, что высокая оценка, которую им иногда придают по пробуждении, главным образом обусловлена несовершенными воспоминаниям, и я приведу немного позже, в части практических наблюдений, некоторые примеры в поддержку этого мнения.

Ещё один странный факт поведал нам автор статьи «Грёзы». Имея возможность прощупать пульс одного спящего, чьё лицо выражало эмоции, причинённые страшным кошмаром, он нашёл его пульс в норме. Наблюдение, которое показывает о степени изоляции и независимости, которую иногда может в сновидении обрести наш ум.

До сих пор Моро (де ла Сарт) касался, главным образом, исследования материальных или душевных причин, способных осуществлять на наши сновидения более или менее проверяемое воздействие. Затем он рассматривает вопрос о влиянии, которое наши сновидения могут, в свой черёд, оказывать на наш физический организм. Согласно ему, многократное повторение определённых сновидений, очень ярких и волнующих, может привести к душевным заболеваниям.

«Телесные ощущения, определённые слишком связные и слишком сложные движения, реалистичность которых кажется очевидной в большинстве сновидений, являются не менее иллюзорными, чем образы, представления, идеи, чувства, следствием которых они кажутся.

Однако, некоторые болезненные или приятные ощущения являются настоящими переживаниями при развитии многих сновидений и, чтобы это доказать, достаточно вспомнить, что происходит в сладострастных сновидениях.

Что касается поступков, более сложных движений, которые иногда исполняются в сновидениях, то примеры их можно найти не только у сомнамбулов, но и у жестикулирующих людей, которые кричат во сне или поют, разговаривают, и пересказывают отрывки прозы или стихов, о которых у них куда более слабые и менее точные воспоминания в бодрствовании».

Что касается сладострастных сновидений, как называет их наш автор, то я немного позже установлю некоторые точные отличия. Что до фактов сомнамбулизма, то они не входят в рамки этой работы, чтобы останавливаться на них особо.

§ 7. О развитии, протекании и сюжете различных видов сновидений.

Автор излагает здесь общие соображения, которые он относит к анализу человеческого мышления. Теперь он переходит к «исследованию того, как развиваются сновидения, какова их обычная ткань, привычная глубина, и как во многих случаях их можно соотнести с определёнными точками и с определёнными причинами».

Некоторые сновидения настолько короткие, настолько мимолётные, протекают с такой быстротой, что тщетно пытаться, как считает автор, следовать за их ходом, за последовательностью идей или за восприятиями, которые образуют неполную и беспорядочную ткань их. Эти сновидения, — говорит он, — возникают в неполном сне, который он называет сонливостью или грёзами.

Посмотрим, мимоходом, как всё больше и больше суживается поле исследования предмета, если нам будет позволено называть настоящим сновидением то, что имеет в виду автор. Если сон глубокий, то у нас нет, — заверяет он, — никаких сновидений. Если он слишком поверхностный, то производимые им элементы сновидений будут неуловимыми.

«Также нужно отнести к этому виду грёз состояние, в котором оказываемся после достаточно короткой первой стадии сна, и в которой мы подвержены случайным возвращениям одной идеи или небольшого числа идей, которые, не образуя настоящего сновидения, постоянно нас осаждают».

Немного ниже автор приписывает усталости или сотрясению мозга «многие достаточно связные сновидения, которые часто происходят после непривычного занятия некоторыми тяжёлыми упражнениями, такими как охота и верховая езда, или, у детей, слишком оживлённая игра. Часто понимают, — продолжает он, — ту случайную причину этих различных сновидений или грёз; но тщетно пытаться отыскать первый элемент, отправную точку».

Однако, этот первый элемент, эту отправную точку, я ловил более чем один раз, и я надеюсь также показать читателю, как словить её самому.

«Сновидения, ткань которых, последовательности идей и образов которых наименее чужды обычному состоянию ума сновидца, его привычек и т. д., обычно указывают на его здоровье, поскольку они свидетельствуют об отсутствии ненормальных ощущений, которые могли бы нарушить естественных ход идей».

Это вполне верно и совсем элементарно. Не менее очевидно также, что сновидения, которые предлагают нам волнующие сцены или картины, выходящие за пределы наших привычных занятий, свидетельствуют о необычном состоянии в организме сновидца.

Моро (де ла Сарт), который посвятил последний параграф своей статьи медицинскому толкованию многочисленным сновидениям, настаивает в конце на частой связи этих иллюзий сна «с определёнными внутренними впечатлениями, с временем и протеканием острых болезней, их кризов, и даже способов лечения, которые подобает им противопоставить, как бы внутренние голоса, стихийное наитие имеет больше свободы и энергии в человеке во время сна, чем во время бодрствования.

Простое повышение температуры, особенно в молодости, определённые патологические предрасположенности мозга, которые иногда предшествуют более серьёзным заболеваниям, вызывают эти сновидения, в которых человек оказывается таким далёким от самого себя, от своего характера и от своего сложения ума. Есть примеры совершенно необычных сновидений, которые представляются как изолированные события в существовании того, кто сновидит, и воспоминания которых, слишком слабые в момент пробуждения, позже всплывают с большей яркостью, когда те же причины напоминают те же сновидения, которые представляются тогда, как раньше пережитая ситуация, и все обстоятельства которой человек вспоминает».

Это последнее наблюдение совершенно справедливо и совершенно точно подмечено. Наличие особого вида памяти в состоянии сновидения, посредством которой во время сновидения человек извлекает невероятно точные воспоминания предшествующих сновидений, совершенно истёршихся из памяти во время бодрствующего состояния, — это один из феноменов, столкновение с которым меня поразило больше всего в моих практических наблюдениях: неважно, имеют ли они причиной своих повторений некоторые болезненные ощущения, крайне тонкие и воспринимаемые лишь во время сна, или они обусловлены одной только ассоциацией идей.

§ 8. Медицинское толкование и классификация сновидений.

Моро (де ла Сарт) уже приводил множество примеров той связи, которая существует иногда между сновидениями и состояниями здоровья. Теперь он говорит о необходимости, если кто хочет заняться сновидениями с точки зрения семиотики, не смешивать с влиянием внутренних и болезненных впечатлений «всё то, что может зависеть либо от раздражения или мысленного занятия, сохраняющегося во время сна, либо от способа лежать и различных внешних впечатлений». Затем он классифицирует сновидения по их природе и по диагнозу, который можно поставить на их основании.

Я не буду следовать за ним в этой медицинской части его труда, это было бы посягательством на эксклюзивную область медицины, приступить к которой я не чувствую себя способным. Скажу только, что эти сведения натолкнули меня на полезные наблюдения, и я процитирую несколько отрывков, которые не выходят за рамки, которые я себе обозначил.

Говоря о тех мучительных удушьях, которым дали имя кошмаров, Моро выражается так:

«Этот вид сновидений имеет множество разновидностей, начиная с невозможности иметь или сообщить определённые идеи, выполнить какое-либо действие, исполнить какое-либо решение и заканчивая агонией, которую чувствуют в результате невозможности двигаться, чтобы выбраться из опаснейшего положения.

Не без основания полный и совершенный кошмар называют инкубом[50], и считают его самым мучительным и самым болезненным из всех сновидений, и нет ничего удивительного в том предположении, что он мог ставать при определённых обстоятельствах причинной внезапной смерти.

Этот вид снов в первую очередь характеризуется видением великой опасности или устрашающего, отвратительного объекта вкупе с невозможностью говорить, кричать, двигаться, что сопровождается чувством агонии и удушья, которые не встречаются в других патологических сновидениях, каковыми бы трагическими и болезненными их не считали».

Ещё раз замечу, что эта чудовищная тревога, это отчаянное удушье, случайной физической причиной которой иногда является лёгкое недомогание, показывает, до какой степени может возрастать чувствительность во время сна. Кошмар предлагает нам выражение страдания, доведённое этим нервным и душевным возбуждением до своего максимума, точно так же как некоторые сновидения совершенно другой природы распаляют в нас инстинкт самых жгучих страстей и заставляют нас испытывать чувства радости, порывы высшего сладострастия, которые трудно даже прочувствовать так глубоко в реальности.

«Многочисленные патологические предрасположенности, более конкретные, чем те, что причиняют кошмар, — продолжает Моро, — оказывают заметное влияние на природу сновидений, до такой степени, что в этом случае, сновидения больных могут пролить больше света на их состояние здоровья, чем любые другие средства диагностирования. Если обратиться к некоторым наблюдениям, проведённым заслуживающими доверия людьми, то вдохновения, внутренний голос инстинкта представляет, при некоторых обстоятельствах во время сновидений, поистине пророческую точность и ясность, не только в том, что касается места или природы различных патологических поражений, но ещё и указывает некоторые очень действенные средства лечения».

Это обострение внутренней чувствительности, о которой уже столько раз мы говорили, вполне естественно приводит к наитончайшему восприятию внутренних расстройств. Что же касается предсказывания лекарств, это приводит, как то понимает сам автор, к тому достаточно любопытному следствию, что человек может иногда восстанавливать в себе во время сна тот инстинкт самосохранения, который является врождённым, как у него, так и у животных, но его образование [в смысле, обучение] привело к его утрате.

Моро (де ла Сарт) продолжает свою статью несколькими соображениями насчёт сомнамбулизма и даже магнетизма [гипнотизма], которые он считает патологическими видоизменениями сна и сновидений. Он приводит многочисленные факты в поддержку этого мнения, которое разделяю и я, и заканчивает рассуждениями, которые мне кажутся отнюдь не устаревшими:

«Магнетический сомнамбулизм [вызванный гипнозом], если избавить его от всего того чудесного, что часто ему приписывают очевидцы этого исключительного явления, сведётся к экстатичной или каталептической сонливости: только он не проявляется стихийно, но настаёт при определённых условиях и приводится в действие третьим лицом, посредством силы его нервной системы в частности или всего его организма.

В этой ситуации, которая, по-видимому, может быть спровоцирована лишь у малого числа людей, к тому же, особого склада, мозг находиться, как и при сомнамбулизме и в куда большей степени, чем во время естественного сна, в полной изоляции от внешних объектов.

Последовательность, сочетание идей оказывается заметно изменённой и более активизированной сосредоточенным состоянием возбуждения и экзальтации головного мозга. Люди, помещённые в подобную ситуацию, вдруг приобретают своего рода ясновидение или интуицию относительно своих болезней, и могут гораздо быстрее, чем во время бодрствования прийти к некоторым познаниям, которые относятся к их настоящему положению, как телесному, так и душевному».

Это последнее суждение кажется мне совершенно справедливым. Таков, по-моему, секрет большинства получудесных фактов, которые связаны с естественным или искусственным [те. гипнотическим] сомнамбулизмом. Связь, которая устанавливается между спящим и бодрствующим позволяет объединить ведомое и обдуманное направление одного к крайней сосредоточенной ясности другого. Одновременно, это приводит к исследовательской логике и тонкости восприятий, которыми никогда не обладали одновременно ни спящий человек, ни бодрствующий. Отсюда — чрезвычайная проницательность, как для открытия мест и природы некоторых внутренних недугов, ещё неощутимых в состоянии бодрствования, так и для предвидения, благодаря индуктивному мышлению и с помощью инстинктивных рассуждений величайшей точности определённых будущих событий, которые уже существуют так сказать в зародыше, и чьё свершение будет всего лишь развитием ряда следующих друг за другом фактов. Но с патологической точки зрения, чтобы это ясновидение было рациональным и заслуживающим доверия, спящий [сомнамбул] должен обращать свой взор на свой собственный организм, а не на организм другого; поэтому к ясновидению последнего случая я не питаю ни малейшего доверия. Впрочем, я не буду заниматься обсуждением этого рода фактов; это вывело бы меня за пределы области моих личных наблюдений, в которых я желаю оставаться.

Немного выше мы видели, что Моро пытается выделить галлюцинации в отдельное явление. Галлюцинации, которые он приписывает каталептичным, вызывают у него идею нового психологического разделения. Я же, который не будет исследовать эти аномальные состояния с точки зрения их патологических причин, буду употреблять слово галлюцинация только в смысле любой иллюзии, которая не проистекает из естественного сна; я лишь замечу, что это явление ничем не отличается по своим результатам от обычного сновидения, если под ним понимать представление взору ума объектов, которыми занимается мышление, когда имеется полная изоляция от внешнего мира. Различие между галлюцинацией и сновидением могло бы существовать в физических условиях, которые обуславливают видение, но совсем не в характере этого видения, как такового. Чем бы ни был естественный сон, который, через онемение тела, заставляет нас потерять чувство окружающей реальности и позволяет уму сосредотачиваться на какой-то идее со всей своей воображательной силою, или же тот же эффект будет вызван каким-нибудь материальным возмущением в нашем организме, конечный результат будет таким же. Необходимо упразднение любого света извне, чтобы картины волшебного фонаря [проекционного аппарата] проявились чёткими и цветными на экране, на который проецируется их образ; но выполняется ли это условие возвращением ночи, или же плотным закрытием штор в ясный день — характер явления от этого отнюдь не меняется.

Эскироль не колеблясь пишет: «Мнимые ощущения галлюцинирующих являются образами их идей, воспроизводимых памятью, сопровождающихся воображением и персонифицирующихся привычкой. Тогда человек сновидит наяву».

Таково мнение и Рубо-Люса и Фодере.

Итак, мы переходим к современникам, пройтись по всем писаниям которых я совсем не претендую, поскольку в них редко встречаются новые идеи, главным образом с точки зрения рационального анализа феноменов сновидения. Мэн де Биран оппонирует Жуффрою. Г-н Лелу пытается держать равновесие между этими двумя авторами. Раттьер излагает почти такие же идеи как и Дугалд-Стюарт, оспаривая мнение об остановке внимания, исповедуемое Моро (де ла Сартом), против которого он приводит такой аргумент:

«Сон не останавливает деятельность души, но лишь власть воли как на телесные органы, так и на порядок и ход наших мыслей; ум сохраняет лишь способность обращать своё внимание на последовательности идей или понятий, которые в нём протекают, поскольку иначе было бы невозможно объяснить, как душа во время сновидения запоминает свои сновидения, так как хорошо известно, что мы вспоминаем и можем вспомнить только то, что было целью нашего внимания»[51].

И своей «Физиологии человека» д-р Аделон допускает возможность сна без сновидений, как и многие из его предшественников; но сила истины такова, что логика приводит его к противоречию самому себе по этому такому важному и спорному вопросу, когда он пишет: «В зависимости от глубины сна, человек сохраняет или нет память на свои сновидения».

Противоречить этому будет также и Бриер де Буамон, который, в согласии с Жуффроем, приходит к таким строгим выводам: «Возражали против сновидения, справедливо называемого отдыхом ума, что его часто не бывает и что многие пробуждаются без сновидений. Это возражение не имеет оснований. Один решительный опыт не оставляет ни единого сомнения на этот счёт. Если бы вы были окружены спящими людьми, и если бы сон не смог приблизиться к вашим векам, то вы были бы свидетелем телодвижений, слов, действий, которые являются такими показателями сновидений, что будет достаточно напомнить их тем, кто якобы ничего не видели во сне, чтобы поставить их в колею воспоминания сновидения. Это забвение сновидения после сна не более необычно, чем то, что имеет место в бодрственном состоянии, когда человек к концу дня не вспомнит и сотой части тех мыслей, которые у него были»[52].

Доктор Аделон со своей стороны ниспровергает мнение тех, кто отрицают действие воли во время сна. Опираясь на опыт Кондиллака, он говорит: «Иногда во время сна осуществляется настоящая умственная работа, которой, кажется, управляет воля. Часто внезапно с лёгкостью разрешают трудности памяти, рассуждения, воображения, которые не могли победить во время бодрствования. Человек удивлён ясностью своих идей и лёгкостью, с какой он их тогда выражает. Нет сомнений, что это происходит от того, что деятельность ума полностью сосредоточена на одну цель, и не отвлечена никаким другим действием».

Такое же отсутствие отвлечения, такая же сосредоточенность жизненных сил, в то время когда действия бодрствования остановлены, приводит к экзальтации всех эмоций чувственного порядка. «Функции внутренних органов, которые обычно приводят в движение страсть, также являются изменёнными; дыхание замедляется, становиться прерывистым; сердце стучит сильнее. Человек, находящийся под давлением кошмара или инкуба, оказывается в таком же состоянии агонии, как если бы он был жертвой самого реального страдания».

II этом пункте, я полностью согласен с процитированным мною автором, и я также приведу следующее, согласное с моими личными наблюдениями, заявление: «что человек иногда пытается выяснить, реальны ли те сцены, которые предстают пред его глазами, или же они всего лишь плоды его сновидения, и тогда он может в большей или меньшей мере продолжить их, переделать их как ему будет угодно, или же прервать их пробуждением, если произойдёт что-то не так»[53].

Но по вопросу ясности [осознанности] идей в сновидении, и делании умственных работ, которые там можно совершить, я склонен придерживаться мнения промежуточного между мнениями Мюллера и Кабаниса.

Мюллер говорит: «Иногда случается, что человек в сновидении рассуждает с большей или меньшей правильностью. Он размышляет над вопросами, и он радуется, если находит решение. Однако, когда он проснётся, то часто обнаруживается, что решения, которые он считал найденными, оказываются чисто иллюзорными, и что то решение, которому он радовался лишено здравого смысла».

Кабанис, наоборот, написал: «Иногда в сновидении у нас возникают идеи, которых у нас никогда не бывало. Например, нам сниться, как мы беседуем с каким-то человеком, который говорит нам нечто, чего мы не знали., Ум и в самом деле может продолжать свои поиски в сновидениях; определённая цепочка рассуждений может привести его к идеям, которых у него не было; он может проводить по своей воле, так же как он то делает и в бодрствовании, расчёты, которые показывают ему будущее; наконец, определённые последовательности внутренних впечатлений, которые согласовываются с предшествующими идеями, могут привести в действие все силы воображения, и даже представить человеку какой-нибудь исход событий, подробности о котором он услышит (в сновидении) в каком-нибудь обычном разговоре»[54].

Думаю, здесь уместно сделать важные различия, в зависимости от характера умственной работы, о которой идёт речь. Работа, которая требует разумного применения массы сложных понятий, приобретённых изучением в реальной жизни, сравнений, рассуждений и последовательных умозаключений, так вот, эта работа, как правило, будет выполнена плохо. И, наоборот, та работа, которая требует больше вдохновения, чем хладнокровия, и для которой частичное опьянение не является помехой, та работа, при которой ум работает с простой, однородной материей, когда цепочки идей раскручиваются сами, как при простых математических вычислениях, например, или же, когда главными являются воспоминания и сравнения по аналогии форм, как при сочинении музыки, писании картин и при архитектурных композициях, так вот, эта работа может иногда исполняться превосходно.

Этот вопрос будет раскрыт немного позже в третьей части этой книги, посвящённой практическим наблюдениям. Там я попытаюсь объяснить и подтвердить на некоторых примерах то, что здесь я только упомянул.

У меня есть основание верить, что мои взгляды насчёт возможности управлять своими собственными сновидениями не были, по крайней мере, априори, неблагожелательно встречены знаменитым прусским физиологом, поскольку он также сказал: «Когда сновидение слишком близко подбирается к бодрственному состоянию, тогда человек хорошо чувствует, что он видит сон и, несмотря на глубокое убеждение, что это так, он может, тем не менее, продолжать видеть сон»[55].

Другой отрывок из книги того же автора также может его авторитетом поддержать некоторые из способов, которые, как я считаю, касаются управления сновидениями. «Свет горящей лампы, как и её угасание, во время сна человека, — пишет он, — оказывает определённое влияние на сновидения. Прекращение какого-то звука, к которому человек привык во время сна, вызывает в душе определённые идеи, так же как и возникновение непривычного звука»[56].

Определённо, если сразу же принять эти два существенных момента — действие воли во время сна, и действие внешних раздражителей на ход идей спящего человека — то мы будем не далеки от того, чтобы признать, что сновидения можно изменять и даже управлять ими по воле.

Я уже упоминал Бриера де Буамона. Чтобы точно следовать хронологическому порядку, мне следовало бы сказать сначала о статье «Сон», опубликованной в 1841 г. в «Новой Энциклопедии» знаменитым апостолом социализма г-ом Пьером Леруа.

Этот автор, сперва, и главным образом, старается показать, что этот предмет является пока одним из наименее освещённых человеческими познаниями; он сразу же нападает на самых именитых психологов и физиологов современной науки, чтобы показать, что ни одни, ни другие не дали сну и сновидениям удовлетворительного объяснения.

Теории Маженди, Биша, Гассенди и школы Лейбница очень подробно им раскритикованы. Он даже не пощадил Жуффроя: «Странный результат физиологии и психологии, обучаемой сегодня, — пишет он; — если я спрашиваю физиолога, в чём состоит сон, то он сразу же кивает на душу, поскольку, согласно ему, тело не представляет других явлений, кроме умаления в состоянии бодрствования. Ведь только душа, или, как говорят физиологи, разумная жизнь может объяснить сон. Временное прекращение или остановка разумной жизни — вот последнее слово физиологов; но когда я обращаюсь к психологам, — всё наоборот. Они кивают на тело; они не хотят слышать, что их душа спит, что она входит в особое состояние, что во сне она отличается от себя в бодрствовании. Это тело, — говорят мне они, — подвержено особому состоянию, которое они называют сном; душа слишком благородна, чтобы спать. Результатом этих двух наук, на данный момент, является отрицание существования сна, поскольку ни тело, ни душа не изменяются, и что физиологи и психологи поочерёдно отсылают друг к другу».

Заключение г-на Пьера Леруа и выражение его личного чувства таково: «наша сущность не является ни мышлением, ни материей; другими словами, наши идеи относительно мышления и материи как о независимо существующих — не что иное, как химеры и иллюзии; на самом деле нет ни чистого мышления, ни чистой материи».

Видим, для того чтобы удержаться посередине между психологами и физиологами, философ-социалист, отрицая изолированное существование мышления, сам впадает в материализм, который можно было бы называть чистым. Наша задача совсем не в том, чтобы вести дискуссии на этом поле, ограничимся здесь лишь тем, что в глазах г-на Пьера Леруа «сон не есть ни отключение души, ни отключение тела, но, наоборот, совместная работа души и тела, как и бодрствование, т. е. состояние, которое зовётся разумной жизнью, продолжается под другим видом, отличным от такового в бодрствовании, равно как и то что зовётся органической жизнью также продолжается под видом, отличным от вида, который эта жизнь имеет во время бодрствования».

Наконец, «что глубокое изучение сновидений должно стать единственным способом для достижения познания сна».

Всем вышеизложенным материалом я показываю, насколько разняться и противоречат друг другу взгляды многих писателей, которые приступали, более или менее прямо, к вопросу о сновидениях. Академия Душевных Наук, кажется, приняла к сведению это отсутствие метода, этот недостаток точных данных, обнаружив в каком плохом состоянии находится познания этой столь интересной ветви физиологии человека, когда она в 1854 году объявила уже упомянутый выше конкурс[57].

Победившим в этом конкурсе трудом оказался труд г-на Альберта Лемуана, который, поэтому, заслуживает особого внимания, и к тщательному изучению которого мы и приступаем.

И прочем, по ходу, я буду также продолжать излагать свои собственные наблюдения и свои идеи, когда будут предоставляться удобные случаи.