Дискуссии относительно роли поставок по ленд-лизу в победе СССР в Великой Отечественной войне идут уже много лет. Отправной точкой для них стала еще фраза в книге Н. А. Вознесенского 1948 г.: «Удельный вес этих поставок по отношению к отечественному производству в период военной экономики составит всего лишь около 4 %»[522]. На другом полюсе оказываются некоторые постсоветские публикации, утверждающие: «Без содействия Англии и США СССР не мог бы вести войну против Германии»[523]. По существу, вопрос переходит из плоскости исторической в плоскость политическую. Особняком здесь стоят экспертные оценки, высказывавшиеся в разное время Г. К. Жуковым, А. И. Микояном и другими высокопоставленными деятелями советской эпохи. Справедливой также является постановка вопроса о модернизации советской экономики за счет поставок по ленд-лизу[524].
Однако с точки зрения мировоззренческой функции исторической науки корректный ответ на вопрос о помощи союзников необходим. Как с точки зрения корректной и обоснованной оценки советского проекта, так и с точки зрения понимания войны как явления. Здесь какие-то общие цифры не дают даже качественной картины.
Проиллюстрировать сложность проблемы оценки можно на простом примере. Хорошо известно высказывание А. И. Микояна: «Мы получили […] около 400 тысяч первоклассных по тому времени машин типа „Студебекер“, „Форд“, легковые „Виллисы“ и амфибии. Вся наша армия фактически оказалась на колесах – и каких колесах!»[525] Трактовать «вся армия» можно достаточно широко. Уже в наши дни Н. И. Рыжков утверждал: «В этот период [в 1944 г.] джипы и „Студебекеры“ составляли 70 % парка нашей армии и являлись основой ее мобильности»[526]. Также Н. И. Рыжков сравнивает поставки автомашин по ленд-лизу с производством автомашин в СССР в годы войны с выводом о превосходстве первого в два раза. Данные Н. И. Рыжкова приводит в своей работе И. В. Быстрова[527]. Действительно, из общих соображений картина больших потерь автотранспорта в начале войны и переход на ленд-лизовские машины во второй ее половине внутренне непротиворечива.
Однако, по данным ГАВТУ (Главного авто-тракторного управления Красной армии), по состоянию на 1 января 1945 г. в Красной армии насчитывалось 395,2 тыс. автомашин отечественного производства (63,6 %), 191,3 тыс. автомашин импортного производства (30,4 %) и 34,7 тыс. трофейных автомашин (6 %)[528]. На 1 января 1943 г. импортные автомашины составляли лишь 5,4 % автопарка, на 1 января 1944 г. – 19,0 %[529]. Есть даже более точные цифры. Так, на 1 мая 1944 г. по штату Красной армии требовалось 736 671 автомашина. Это сумма численности по существовавшим штатам частей и соединений. В наличии имелось 541 466 штук, обеспеченность составляла 73,5 %. Из общего наличия автомашин в КА на ту же дату имелось отечественных 408 297 автомашин, или 75,4 %, импортных – 113 307, или 20,9 %, трофейных – 19 862, или 3,7 %. К 15 июля 1944 г. проценты поменялись на 70,1, 25,4 и 4,5 % соответственно. Ни о каких 70 % автопарка из импортных автомашин в Красной армии речи не было даже в самом конце войны.
Формирование автопарка вооруженных сил происходило на базе довоенного выпуска. На 22 июня 1941 г. имелось 272,6 тыс. автомашин, 268,6 тыс. автомашин поступило в Красную армию по мобилизации из народного хозяйства. Именно к ним прибавились 162,6 тыс. автомашин с заводов промышленности и 282,1 тыс. импортных, поступивших по ленд-лизу[530]. При этом около 30 тыс. автомашин было возвращено в народное хозяйство в ходе войны.
При этом картина была несколько более сложной, чем общие числа по всей армии. В механизированных соединениях или, например, противотанковых артиллерийских бригадах импортных машин было больше. Однако на роль критичных поставок поступление по ленд-лизу автотранспорта все же не годится. Вместе с тем приведенные цифры красноречиво демонстрируют, что ситуацию с поставками по ленд-лизу необходимо рассматривать в комплексе, с учетом довоенного ресурса СССР. Это позволяет избежать поспешных выводов. Так, например, имевшийся до войны локомотивный парк был даже избыточен в 1942–1943 гг., когда значительная территория СССР была оккупирована противником. Это позволяло мобилизовать для производства военной техники вагоностроительные и паровозостроительные мощности. Аналогичная ситуация была с судостроительными предприятиями. Поставки по ленд-лизу, с одной стороны, перекрывали постройку своих кораблей, но, с другой стороны, часто запаздывали к решающим сражениям. Так, торпедные катера, полученные по ленд-лизу, попали на Черноморский флот уже после завершения боев по освобождению Крыма[531].
Соответственно, в поиске действительно критичных для СССР поставок необходимо выбрать область, в которой ленд-лиз закрывал бы «узкое место», причем на протяжении длительного периода. Все поставки по программе ленд-лиза имеют ярко выраженный максимум во второй половине войны, уже после перелома ее хода в пользу союзников.
Несмотря на то что Вторую мировую войну называют «войной моторов», войны миллионных армий в XX веке в значительной степени оставались пехотно-артиллерийскими. Пехотные (стрелковые) дивизии составляли большинство соединений вооруженных сил.
Недавно рассекреченные советские документы показывают, что в денежном исчислении боеприпасы являются наиболее затратной статьей расходов на вооружение и технику в СССР. Так, 37 % общей суммы плановых затрат по мобилизационному плану на 1941 г. составляют боеприпасы артиллерии, почти вдвое больше затрат на авиационное вооружение и в 2,5 раза дороже автобронетанкового вооружения, невзирая на проводившееся полным ходом перевооружение Красной армии на танки новых типов[532]. В абсолютных цифрах стоимость заказа на боеприпасы для сухопутных войск в 1941 г. составляла без малого 20 млрд рублей. При этом само артиллерийское вооружение, т. е. непосредственно орудия, в заказе имело более скромную позицию – 3 млрд рублей. Расход ресурсов на боеприпасы неуклонно возрастал. В 1939 г. в системе военно-промышленных наркоматов СССР в НК боеприпасов работало 337,1 тыс. человек из 1006 тыс. человек всего, валовая продукция составляла 4993,9 млн рублей из 17 607 млн рублей всего[533]. В 1943 г. на производство боеприпасов было израсходовано 40 % потребления проката черных металлов военной промышленностью СССР[534].
Это не являлось особенностью развития СССР. Так, уже в ходе войны, осенью 1943 г., в промышленности Германии производством боеприпасов занимались 450 тыс. человек по сравнению со 160 тыс. занятых в производстве танков и 210 тыс. – в производстве оружия[535]. В последнем квартале 1942 г. для производства боеприпасов в Третьем рейхе было выделено более половины всей стали, полученной армией, в то время как для производства танков и оружия было выделено всего по 15 %[536].
Все это свидетельствует об особом положении промышленности боеприпасов. Однако именно эта отрасль была в СССР особенно неблагополучной. С одной стороны, в предвоенные годы в СССР была успешно решена проблема сырья для пироксилиновых порохов. Дефицитный в СССР линт (поступавший как продукт переработки хлопка) был заменен на древесную целлюлозу специальной выработки, так называемую «целлюлозу ВЦА»[537]. К концу 1930-х гг. проблема целлюлозного сырья для советской пороховой промышленности была решена. Древесины в стране было много.
К сожалению, по сути своей это была пресловутая «подготовка к прошлой войне». Пироксилиновые пороха имели свои существенные недостатки. Прежде всего они плохо подходили для тяжелой артиллерии. Дальнобойные орудия требовали изготовления элементов пороха с большой толщиной «свода», т. е. толщиной, разделяющей горящие в ходе выстрела поверхности. Технически такие элементы можно было изготовить из пироксилина, но они требовали длительной сушки от растворителя. Это увеличивало производственный цикл. Более перспективными в этом отношении были нитроглицериновые или баллиститные пороха, появившиеся еще в начале столетия. Они не требовали длительной сушки и лучше держали высокие давления в стволе. На производство баллиститных порохов переориентировались Англия, Германия, Италия[538]. Вместе с тем не следует думать, что СССР в этом отношении был отсталой страной. Так, во Франции тоже тяготели к пироксилиновым порохам, с большой осторожностью относясь к новым нитроглицериновым[539].
Проблема состояла в другом. Производство пироксилиновых порохов в СССР было ограничено сверху производственными мощностями этилового спирта, ставшего остродефицитным продуктом. Так, еще в мае 1940 г. нарком боеприпасов И. П. Сергеев писал: «Утвержденные фонды поставки спирта не удовлетворяют текущей потребности заводов пороховой промышленности, к тому же эти незначительные фонды заводами Главспирта не отовариваются»[540].
По существу, альтернативы переходу на нитроглицериновые пороха у СССР не было. Таковой переход был запланирован в 1940 г., предполагалось выпускать 500 тыс. тонн порохов год, 52 % пироксилиновых и 48 % нитроглицериновых[541]. Но до начала войны переход не состоялся: в СССР к 1941 г. 93 % выпуска составляли пироксилиновые пороха[542].
Однако здесь советская промышленность сталкивалась с другой проблемой. Высококалорийные нитроглицериновые пороха вызывали «разгар» стволов, резко снижавший ресурс артсистем. Чтобы этого избежать, использовались дополнительные компоненты пороха, в применявшейся в СССР рецептуре это было первоначально вещество централит (дифениламин). Большую помощь в этом отношении СССР дало военно-техническое сотрудничество с Чехословакией в 1936–1938 гг., когда часть централита была заменена на дибутилфлат. К сожалению, сотрудничество с Чехословакией было прервано ввиду событий 1938–1939 гг.: Мюнхенского сговора и последующего превращения Чехословакии в Протекторат Богемии и Моравии и Словакию. Производственная база централита также была узким местом порохового производства СССР. При потребности 4000 тонн в год Наркомат химической промышленности обеспечивал лишь около 1200 тонн[543].
В своем докладе И. В. Сталину нарком обороны маршал С. К. Тимошенко еще в 1940 г. писал: «Учитывая, значительную отсталость пороховой промышленности, было бы крайне необходимым в течение 1941 года создать запасы порохов и взрывчатки на 3–4 месяца военного времени, как за счет дополнительного заказа пороха НКБ, так и за счет импортных заказов»[544]. Слова «импортные заказы» прозвучали задолго до ленд-лиза.
Столь же проблемной для СССР было производство взрывчатых веществ. Здесь узким местом стала сырьевая база тринитротолуола – основной использовавшейся взрывчатки. Ни коксохимическая, ни нефтяная промышленность не обеспечивали толуолом производство тринитротолуола. По существу, можно говорить о технологическом тупике по порохам и боеприпасам в СССР, возникшем еще до 22 июня 1941 г. Разрешение возникших противоречий было возможно, но не ранее 1942 г.
Катастрофическое начало Великой Отечественной войны лишь усугубило и без того достаточно серьезные проблемы в производстве боеприпасов. Смена стратегии «Барбароссы» Гитлером и поворот части сил германской армии на юг означали не только и не столько окружение ЮгоЗападного фронта под Киевом. Прямым следствием окружения целого фронта стали две последующие катастрофы, военная и экономическая. После завершения боев под Киевом 2-я танковая группа Г. Гудериана стала готовиться к операции против Москвы, а 1-я танковая группа Э. фон Клейста ударила на юг, в тыл Южному фронту, с окружением двух армий под Мелитополем. После этого средств обороны Донбасса и Харькова у Красной армии не осталось. Это обернулось потерей двух важнейших пороховых заводов, в Шостке и Петровеньках. Последний являлся на тот момент уникальным предприятием, единственным производителем нитроглицериновых (баллиститных) порохов. Тяжелой потерей стала утрата Рубежанского химического завода, который должен был производить централит и дибутилфталат: присадки в нитроглицериновые пороха. Более известны потерянные в Харькове заводы танков, тракторов и дизелей, металлургический комбинат им. Ильича в Мариуполе. Однако заменить их все же было легче, чем пороховые заводы.
За 1942 г. порохов всех типов в СССР было произведено 67 698 тонн[545], а в Германии более чем в два раза больше – 146 563 тонны[546]. Столь существенная разница означала меньшую активность советской артиллерии, трудности с подавлением артиллерии противника. Неблагоприятное для Красной армии развитие событий под Ржевом и Сталинградом объясняется не в последнюю очередь разницей в количестве выпущенных артиллерией снарядов.
Может возникнуть закономерный вопрос: как аналогичные сырьевые проблемы решались в Германии? Производство глицерина и спирта уже по опыту Первой мировой войны ложилось непосильной нагрузкой на пищевую промышленность Германии. Выход был еще в 1929 г. найден в производстве этиленгликолевого пороха из синтетического диэтиленгликоля. В СССР рассматривался вопрос с этиленгликолем в качестве сырья, но его производство было не развито[547]. По крайней мере, на временном интервале 1940–1941 гг. переход на этиленгликоль был нереальным.
Именно в контексте глубокого кризиса промышленности боеприпасов в СССР поступает сырье по программе ленд-лиза (см. таблицу 1).
Таблица 1. Удельный вес в % важнейших импортных материалов в производстве порохов[548]
В наибольшей степени впечатляет графа «Глицерин». Однако дибутилфталат и централит тоже играли большую роль в поставках союзников. Здесь можно привести показательный пример: в 1942 г. был потоплен всего один транспорт, перевозивший дибутилфталат по программе ленд-лиза. Это привело к тому, что на производство зарядов для ствольной артиллерии было израсходовано всего 1,65 % изготовленного в СССР нитроглицеринового пороха[549]. Порох (выпускавшийся к тому моменту на пермском заводе № 98) вынужденно использовался для реактивной артиллерии и минометов. В последующем, по мере нормализации поставок жизненно необходимых добавок в баллиститные пороха, баланс выправился. Доля пороха, использованного в зарядах ствольной артиллерии, возросла до 33,83 % в 1944 г. и 43,15 % в январе – мае 1945 г.[550]
Помимо сырья, от союзников поступал также готовый порох, доля которого в общем объеме сдачи зарядов фронту достигла в 1944 г. 28,9 %[551].
Аналогичная и даже более яркая картина наблюдается в области производства взрывчатых веществ. В 1942–1944 гг. предприятия Наркомата боеприпасов задействовали в изготовлении зарядов 361 718 тонн тринитротолуола, из которых 273 193 тонны произвела советская промышленность, а 88 525 тонн поступили по ленд-лизу в готовом виде. Однако эти цифры не вполне отражают реальную картину. Производство 271 193 тонн тротила потребовало 159 865 тонн толуола, из которых 64 000 поступили по программе ленд-лиза. Нельзя не согласиться с А. Н. Балышом, что в свете этих данных количество импортного сырья и прямых поставок в общем балансе обеспечения заводов боеприпасов составило 54,6 % (197 500 тонн из 361 718 тонн)[552].
Разумеется, реальная картина была несколько сложнее – и далеко не каждый второй снаряд или мина были снаряжены прямо или опосредованно за счет поставок по ленд-лизу. В снаряжении боеприпасов далеко не всегда использовался чистый тротил. Снаряды, мины и гранаты снаряжались суррогатными взрывчатыми веществами, включавшими в различных пропорциях тротил и аммиачную селитру.
Касаясь производства взрывчатых веществ, нельзя не коснуться производства новой взрывчатки повышенной мощности – гексогена (RDX в западной литературе). Без гексогена было немыслимо производство кумулятивных боеприпасов для поражения бронетехники. К началу войны производство гексогена в СССР носило скорее лабораторный, чем промышленный характер.
Преимущества новой взрывчатки были очевидны. Поэтому постановлением ГКО № 1032сс от 14 декабря 1941 г. предписывался выпуск 12 тыс. тонн гексогена в год. Реально в СССР было произведено с 1941 по 1945 г. 7120 тонн гексогена. Причиной выпуска столь ограниченных объемов является сырьевая база. В 1942–1945 гг. 88 % сырья для производства гексогена, уротропина, было получено по ленд-лизу. Для сравнения: в феврале 1944 г. в США выпускалось 577 тонн гексогена в день[553]. Взрывчатка повышенной мощности использовалась американцами даже для снаряжения авиабомб.
В связи со всем вышесказанным небезынтересно произвести оценку действительно критичных для СССР поставок в денежном исчислении по статистическому справочнику «Внешняя торговля Союза ССР за период с 22-VI-1941 г. по 31-XII-1945 г.»[554]:
– дибутилфталата было поставлено до 1945 г. 4819,8 тонны на сумму 11,7 млн рублей;
– дифениламина (централита) – 1210,0 тонн на сумму 2,8 млн рублей; – глицерина – 19,5 тыс. тонн на сумму 40,9 млн рублей;
– уротропина – 13,6 тыс. тонн на сумму 31,6 млн рублей;
– спирта – 353,0 тыс. тонн на сумму 575,8 млн рублей;
– толуола – 104,4 тыс. тонн на сумму 64,9 млн рублей;
– тринитротолуола – 129,7 тыс. тонн на сумму 187 млн рублей (0,3 %).
Перевод иностранной валюты в рубли в справочнике был сделан по официальному курсу, 1 доллар США – 5 руублей 30 копеек. Общая сумма поставок по ленд-лизу была рассчитана МВТ СССР в 48 млрд 961 млн рублей.
С точки зрения общего объема поставок – это весьма незначительные величины. Только спирт превышает в денежном исчислении 1,2 % общей суммы поставок, тринитротолуол – 0,3 %. Объемы, совершенно непропорциональные месту поставок в производстве боеприпасов в СССР. Причем доля в поставках не зависит от реального курса рубля по отношению к доллару в период Второй мировой войны.
Подводя итоги, можно сделать следующие выводы. Во-первых, в критичной области военного строительства, производстве боеприпасов, в СССР имели место серьезные упущения еще до 22 июня 1941 г. Как в пороховой промышленности, так и в производстве взрывчатых веществ имелся технологический тупик, препятствующий росту. Амбициозная предвоенная программа модернизации пороховой промышленности далеко не была завершена к началу войны. Во-вторых, потеря промышленных мощностей в результате оккупации противником территории европейской части СССР усугубила и без того кризисную ситуацию. В итоге в течение всей войны имелась существенная зависимость от поставок как самих порохов и взрывчатых веществ, так и сырья для них по ленд-лизу. В отношении взрывчатых веществ повышенной мощности зависимость от поставок по ленд-лизу была практически абсолютной.