Зимой ветер приносит с собой мелодии, рожденные в самой глубине леса. Днем они едва слышны, растворяются в шуме людских дел, а с наступлением темноты убаюкивают тех, кто спит с открытым окном. Они вплетают в его сны неясные видения, иногда ведущие к постижению иного мира, а временами пугающие так, что человек просыпается в холодном поту. Говорят, будто эти таинственные песни, принесенные зимними ветрами, – шепот призраков, след их поблекшей памяти, крик их настоящего, надежда на будущее. Редко кому доводится запомнить эти мелодии, добраться до их происхождения и найти места, где танцуют призраки.

Мне было лет девятнадцать или двадцать, когда мой слух впервые заворожила нежная потусторонняя мелодия. Я возвращался домой через лес, час был уже поздний. Накануне я встречался с друзьями, мы увлеклись бесконечными разговорами и лишь за полночь решились разойтись. Все отправились по домам, дальше всего от нашего обычного места встречи был мой дом – мне предстояло пройти около двух километров. Помню, что ночь была холодная, очень холодная. Снег еще не выпал, но мороз уже сковал растения вокруг, ветки деревьев и кустов заиндевели. Луна сквозь оголенные вершины освещала мне путь, и выбеленный, потрескивающий пейзаж был немного нереальным. Внезапно я остановился. Ледяной ветер, пробравшись через мою толстую вязаную шапку, принес с собой звуки, совершенно невероятные посреди ночи и в глубине леса. Это была музыка. Поющие голоса. Люди снова и снова повторяли однообразный мотив, одновременно нежный и таинственный. Мне тотчас пришли на ум древние ритуалы. Но кто же мог совершать их в лесах в это время года? Преодолев мгновенно охвативший меня страх, я поддался любопытству и, свернув с пути, углубился в лес. Сквозь иссушенные зимой кусты я издали заметил слабое, неясное свечение. Казалось, какие-то человеческие фигуры проходят перед источником света, двигаясь в ритме этого пения, которое становилось громче, но все же оставалось невнятным для моего ума, я не мог разгадать смысл, не понимал ни слова.

Я подошел еще ближе. Но теперь безотчетный страх, который становился все сильнее, заставлял меня быть очень осторожным. Я шел молча, стараясь держаться против ветра, как охотник, который приближается к добыче так, чтобы она не могла его учуять. Все мои чувства обострились, как будто то неведомое, что я видел перед собой, было нечистым по своей природе и могло представлять для меня опасность. В эту минуту я уже знал, что мне надо отступить, бежать, отвернуться от запретного сборища… Но я не только не бежал, но и продолжал идти вперед, как будто что-то против моей воли тянуло меня к пропасти, и я, зная, что падение грозит мне гибелью, не мог в нее не броситься.

Вскоре я вышел на открытое место. Беззащитный перед врагом, я почти касался рукой силуэтов, которые за несколько минут до того заметил сквозь кусты, и мой разум вопил, чтобы я бежал оттуда.

Иногда наше поведение, наши поступки диктует нам бессознательное. Решения идут не от рассудка, а от души, и я думаю, что в ту ночь мной овладело такое наваждение. Должно быть, моя душа распознала другие души, потому что перед моим ошеломленным взглядом происходил невероятный танец, в лунных лучах кружились прозрачные видения. Кое-где непрочные фигуры, складываясь из игры светотени, какое-то время держались, не переставая кружиться. Я все более отчетливо различал неудавшиеся попытки проклятых видений вернуть себе тела. Они словно безуспешно старались втиснуться в прежнюю скорлупу, передо мной мелькали скелеты, черепа, убогие наброски человеческих лиц. Некоторым из продолжавших тянуть нескончаемую литанию, от которой мне теперь было не отвязаться, удавалось в конце концов облечь свою душу в плоть, и я совершенно отчетливо видел женщину в старинном платье, мужчину в одежде всадника, а другого – в рединготе. По мере того как наброски обретали детали, я видел рождение призраков – по-другому и быть не могло, – заявлявших о своем происхождении. Они рассказывали свою историю, показывали, какими были раньше, в момент смерти, как тот, что плясал с веревкой на шее, или при жизни, как эта пара с почти счастливыми застывшими усмешками. Наконец все предстали передо мной людьми из плоти и крови, более или менее цельными, разве что недоставало нескольких деталей. Все они снова и снова напевали эту мелодию, эту песню, они точно произносили слова, которых я по-прежнему не понимал. Духи кружились в хороводе и, проносясь в танце мимо, втянули меня в свой круг. Я тоже закружился на этой призрачной карусели, мертвые увлекли меня за собой, я уже не знал, как вырваться из круга, у меня не было своей воли – должно быть, меня околдовала эта однообразная музыка с ее холодной, но обольстительной красотой.

Казалось, танец продолжался часами, но мне уже не было дела до времени. Я уподобился им, этим призракам. Для меня ничего уже не существовало, кроме этого танца среди леса, только бы не сбиться с ритма. Позже я понял, что это связывало с жизнью проклятые души. В танце они жили, на время восстанавливали связь с нашим миром. Они нашли способ ненадолго ускользнуть от своих мучительных скитаний. Все эти потерянные души, внезапно оторванные от своих, не сумевшие найти дорогу на небеса или отказавшиеся ее искать, все еще привязанные к родным, не смирившиеся с разлукой. Мать не может покинуть детей, сын – отца, женщина – возлюбленного. Эти прочные узы и создают фантомы. Упущенная возможность проститься, не сказанные слова, поступки, в которых живые отказывают умершим, обрекая их на изгнание и не давая обрести покой.

Я кружился в танце и уже начинал впадать в забытье, душа понемногу отделялась, готовая навсегда присоединиться к новой компании, отуманенная этим несмолкающим пением. И в ту минуту, когда мне показалось, что я различаю слоги, когда я начал напевать слова, внезапно ставшие внятными, ночь была разорвана криком. Это тоже было пение, но совсем другого рода: прокричал петух – и тени исчезли.

Ничего не осталось вокруг меня – только пустая поляна, покинутая призраками, побелевшие деревья и мое тело, рухнувшее наземь в изнеможении. Я едва дышал. Вдали послышались голоса, крики – меня искали.

Помню, как меня подхватили сильные руки и быстро отнесли домой, как плакала мама. Помню строгий взгляд врача, помню, что бредил долгими ночами и лихорадка упорно держалась всю зиму. Помню вкус бульона и любовь близких, в конце концов вернувшую меня к жизни, а потом – их радость, когда я встал на ноги, когда снова заговорил. Я был спасен, меня отняли у мертвых, я возвратился к живым.

Но в глубине моей души дремлет музыка. Иногда она пробуждается. И я знаю, что однажды вернусь в лес, чтобы завершить этот танец.