Сначала сказали, что есть подозрение на инсульт. Еще вот чуть-чуть – и бахнет. Отец тут же смял пачку золотой «Явы», открыл дверцу под мойкой и швырнул сигареты в ведро. Потом выливал какие-то бутылки в раковину. Все, бля. Все, бля. Бормотал. Долго стоял посреди комнаты. Просто стоял и ничего не делал. Смотрел куда-то поверх выключенного телевизора. Будто там что-то еще показывали. Мать приносила ему таблетки, усаживала на диван, который в ответ стонал: «уммм!» Пружинная боль у диванов. Как зубная у людей.

Однажды в детстве Максим так орал, истерика была настоящая – из тех, что не останавливаются словами. Отец сгреб его, поднял и швырнул на этот диван. В спине что-то порвалось. Как будто пружина, заточенная под кинжал, вонзилась в поясницу. Но ведь помогло, орать он перестал. Лежал лицом вниз и скулил. И вот так протяжно в самую ткань ртом выдавал: уммм!.. Видать, диван впитал эти стоны. И нет-нет под их телами показывал, чему научился.

Потом сказали, что беда миновала. Анализы врать не будут. Угрозы инсульта нет. Отец пошел и купил «Яву». Опустился на четвереньки, открыл дверь под мойкой, долго там копался, пока не выудил пластиковую полторашку с мутно-белой жидкостью. Позвонил на работу и доложил начальнику, полковнику со странной фамилией Родненький, что практически здоров и через три дня, в понедельник, может вернуться к исполнению служебных заданий. Так точно. Так точно. Так. Точно. Трубка жалобно звякнула, когда он ее с силой бросил на место.

Сука. Тварь. Я ему. А он. Жир. Свинья. Как же. Ну бля.

Дальше шаги на кухню, и по тому, как тяжелые ноги втыкались в пол, Максим понял, что лучше исчезнуть на ближайшие часы. Или дни. Если бы дни. Скоро, через месяц, если он поступит, начнутся последние каникулы в этой тюрьме, а потом – общага, свобода, люди, смеяться в голос и громко слушать музыку, приходить ночью, уходить без разрешения. И Мила. Тогда он сможет сделать ее своей.

Рапорт ему, сука, напиши. По состоянию здоровья. Да он сам сдохнет быстрее. Кого-то он нашел на мое место. Тварину какую. Родственника. А кого еще. Да там без меня!.. Без меня там!.. Все там – зажурчала жидкость, выдох, причмокивание, и пустой стакан бахнул дном об стол, – все там развалится к ху-ям! Они же не умеют. Тварь. Рапорт, сука.

Мила была веселой, Мила была красивой – настолько, что рядом нельзя было дышать. И как только у этих дрищей – Моисеева, Пронькина, Панкратова – хватало смелости с ней постоянно заигрывать. Они хватали ее за руки, приглашали на вечеринки, бухали. Они могли быть с ней, когда сами захотят, а Максим не мог. Максим хотел, чтобы она хотела. Она красилась ярко, ее ругали в школе, и не только за наряды, грозились выгнать прямо из выпускного класса, цокали вслед ее каблукам, обещали плохое будущее. Он ее спасет. Он ей все подарит. Потому что Мила уже год была всем в его голове, там она давно принадлежала ему, и эти картинки стали не мечтой, а чем-то обязательным – предсказанием, которое точно сбудется. Только вот в своем мире Мила проходила мимо, пахла духами и могла, если захочет, дотронуться до него. А он хотел и не мог.

Стакан встретил стену с коротким звоном.

Шаги из кухни, Максим втянул голову в плечи. Мимо. В зал, где диван несколько раз выдал новые стоны. Один из них был отцовским.

Русский был главным испытанием, в остальных предметах он не сомневался. Он открыл учебник и попытался снова прочитать короткие правила. В каждом была Мила.

«– Ться/-тся»: трахаться, целоваться, держаться за руки. Деепричастие с «не» пишется отдельно: не замечая, не надеясь, не трогая. Сложноподчиненные предложения: я хочу, чтобы ты говорила только со мной. Я могу сделать так, что ты будешь моей. Я не буду делиться тобой, потому что ты принадлежишь мне.

Диван захрапел. Из спальни осторожные шаги матери прошелестели на кухню. Потом обратно. А, нет. К нему.

Она открыла дверь с пластиковой бутылкой в руках.

– Спрячь куда-нибудь. Я скажу, что он допил. Спрячь.

Поставила на стол. Дернула лицом, как будто ее током ударило. Ушла.

Максим открутил синюю крышечку и понюхал. В нос ударило пряным. Поднес бутылку к губам. Глотнул.

Частица «ни» употребляется для усиления отрицания. Ни хера ты не можешь. А если две частицы «не», то отрицание становится утверждением. Не могу не позвонить.

Он выпил еще, скривился, встал, вышел в коридор. Набрал номер Пронькина.

– Здорово. У меня бутылка самогона есть. Давайте забухаем?

Пронькин удивился, но с радостью позвал к себе.

– А кто еще будет?

– Да как обычно. Хрен знает. Ща обзвоню всех. Ты когда подтянешься?

– Девчонок давай зови.

– Опацэ, Максимус! Ну ты даешь. Так чё, когда?

– Прям щас.

– Ты просто скорый поезд, чувак. Жду.

Звук «щ» в слове «счастье».

Уже обутый, он остановился и засмеялся. Заглянул в кладовку и взял отцовскую рабочую сумку. В нее убрал бутылку. Будет весело, два «е», проверочное слово – «веселье».

⁂

Спонсор нашей сегодняшней – Мистер Максимус.

А между прочим, Макс идет в ментуру.

Младший лейтенант, мальчик молодой!

Следователь – это как будет, следак? Или ты будешь опер?

Оперу петь. Ха-ха.

В гомоне голосов ее было не слышно. Он так хотел, чтобы она тоже что-то сказала. Пока все его обсуждали, и радовались, и сетовали, почему он раньше с ними не тусил, была возможность услышать, что же Мила про него думает. Но она то убирала катышки со свитера Пронькина, то пробовала помаду своей подруги, то просто лежала на диване и смотрела в потолок.

Бутылка кончалась. Народу собралось человек десять. Кто-то принес портвейн. Максим плавал по комнате, улыбаясь. С балкона вырывался запах курева. Духи у Милы были новые. Стаканы липли к ладоням. В туалете кто-то блевал.

Он взял телефон и набрал свой номер. Ответила мать.

– Я у друзей, готовлю экзамены. К экзаменам. Я у. Нормально все.

– Максим, где бутылка?

– Бутылка?

– Я просила тебя спрятать.

– Я спрятал.

– Он ищет.

– Я хорошо спрятал.

– Где она? Я отдам, сил нет никаких.

– А ее нет. Выбросил.

– Что? Максим? Правда?

– Правда.

– Он с ума сойдет. Иди домой уже.

– Не-а. Пока.

– Он меня убьет, приди домой!

– Все. Будет. Хорошо.

Следует различать суффиксы «–ец» и «–иц». Мужской род – «–ец». Женский – «–иц». Ему пиздец. Она красавица.

– Максим?

Он обернулся. Мила.

– Привет? Как? Дела?

– Максим, Максим.

Она стояла очень близко. Он смотрел на кожу, которую хотел облизать. И вдыхал ее запах.

Мила погладила его по голове. Он ущипнул себя за ногу.

– Я же все вижу, Максим. Вижу, как ты смотришь.

– Как? Как я смотрю?

– Как голодный зек. Я тебе не пара. Я пропащая. А ты хороший.

– Ты? Тоже. Тоже хорошая.

Он вдруг поднял руку и дотронулся до ее волос.

Она улыбнулась:

– Ты такой сильный, Максим, и будешь нас всех защищать, когда станешь ментом. Правда же?

– Правда. И тебя буду. Да?

– Спасибо, Максим!

Она обняла его. Ее ухо слушало дикий танец его сердца. Он положил руки ей на спину. И провел ладонью вниз.

– Так хорошо с тобой, Максим. Я такая бухая. Хочу лечь.

Она отпрянула и потащила его за руку.

В родительской спальне Пронькиных было открыто настежь окно. Холодно.

Мила у самой кровати развернулась и поцеловала его. Он почувствовал, как кружится голова и как трескается по швам ширинка.

– Иди отсюда! – Она вдруг толкнула его в грудь. – Я хочу одна полежать.

– Мила!

– Потом еще нацелуемся.

Она вытолкала его из спальни и закрыла дверь.

– Ты должна быть моей! – сказал он, практически вплотную прислонившись губами к белому дверному полотну. – Будешь моей.

На кухне играли в карты.

В зале работал телевизор.

На балконе никого не осталось.

В детской лежали люди.

Сумка отца висела на вешалке в коридоре.

Он позвонил матери.

– Что-то ему плохо, сынок, ты когда придешь?

– Мне хорошо, мам.

– Ты слышишь меня? Он лежит там, стонет.

– Пройдет.

– Может быть, скорую вызвать?

– Не вызывай. Они же как тогда.

– На работу сообщат?

– Он пьяный. На работу сообщат.

– Но ему плохо.

– Вызывай.

– Ладно, подожду. Приходи домой быстрее.

– У меня важное. Тут надо ждать. Важно. Правда.

– Я умоляю тебя, вернись домой.

– Не вернусь.

Он высунулся в окно с балкона и подставил голову ветру. Немного мутило. Хотелось спать, но он боялся все пропустить. Он хотел еще нацеловаться. На всю жизнь. Закрыл глаза, и все сразу полетело каруселью. Надо бы умыться холодной водой.

В ступню что-то больно впилось – порожек между балконом и залом. В комнате наступать на пол был противно – ковер жестко топорщился шерстью. Паркет в коридоре, так много дощечек, линий, уголков, вот поворот и вот ванная – он открыл дверь.

На краю ванной сидела Мила, перед ней на коленях стоял Пронькин, он задрал ее футболку и присосался к голой груди, вторую мял рукой, а Мила, закрыв глаза, улыбалась.

– Извините! – сказал Максим чуть слышно. – Я сейчас.

Паркетные линии сломались, перекрестились, перечеркнули друг друга, будто ребенок, который их рисовал, разозлился и принялся беспорядочно шнырять карандашом по листу.

Надо писать раздельно сочетания предлогов с существительными, если между ними можно вставить слово. В миг – в один миг. С дури – со всей дури.

Он достал из отцовской сумки форменную кепку, надел на голову. Взял дубинку и наручники.

– Повелительное наклонение! Руки за голову!

Распахнул дверь в ванную, размахнулся и долбанул Пронькина, в руке черная резина неприятно завибрировала от удара. Теперь – Мила. Максим защелкнул на ее запястье наручник, другой прицепил к батарее, на которой висело полотенце.

– Ты что? – Мила открыла глаза и пыталась понять, что происходит.

– Завоевательный падеж. Ты моя.

Пронькин беспокойно шарил по голове руками. На пальцы по волосам пробиралась кровь.

– Давай помогу! – предложил Максим, взял его руку, положил ладонь на край ванны и резанул дубинкой по пальцам.

Пронькин взревел. Мила завизжала.

– Восклицательный знак!

Он схватил Милу за шею и прижался губами к ее губам, она дернула головой назад и начала кричать: «Помогите!»

За его спиной затопали.

К его спине потянули руки.

Он улыбался.

И считал время.

Она была его и только его уже две минуты сорок две – сорок три – сорок четыре – сорок пять…

В затылок что-то врезалось, осколки бутылочного стекла посыпались с его головы, дубинка выпала из рук, сорок шесть – сорок семь – сорок восемь.

Многоточие ставится для обозначения незаконченного.

Его вышвырнули в подъезд и там, на ступеньках, добавили ногами по ребрам.

Кепка прилипла к голове, пока он дошел до дома.

У подъезда стояла скорая.

Отца в ту ночь парализовало.