Максим расскажет вам эту историю, совершенно реальную.

Когда он пошел в первый класс, они переехали в новый дом. Удобно было считать, сколько они живут по этому адресу: если, например, класс третий, то три года, а если пятый, то…

Новый дом – корпус два. Гордо сияет желтыми кирпичами перед серой пятиэтажной панелькой – корпус один. Напротив пустыми провалами окон на соседей уставился корпус три. Его долго строили, но никак не могли закончить.

За этим страшилой пряталось старое кладбище.

Я пытался раскопать, когда же тут перестали хоронить. Послевоенных могил точно не было. Стало быть, году в сороковом. Примерно четверть, уголок такой, занимал еврейский погост. Памятники тянуло боком к земле, на всех шестиконечные звезды одинакового размера. В центре – богачи, каждый со своим склепом. По краям – все кому не лень. Артист какой-то. Священник. Ребенок. На кладбище успели вырасти огромные тополя. Некоторые могилы захватили кусты: кажется, в Рязани их называют американским кленом.

Когда меня уволили, я стал тут часто гулять. Не искать новую работу, не сидеть за газетой, перебирая глазами объявления, не пить с Николай Иванычем из соседнего гаража и Саней из гаража напротив. Вдруг мне понравилось долго, часа по два-три, гулять среди могил и читать, вычитать из правого года левый, всматриваться в редкие фотографии. Хотелось быть вдовцом, но жена меня просто выгнала, собрав однажды вещи в старую спортивную сумку.

Детей у нас не было, так что и чего тут. Расстались по любви: она – к своему замдиректора, я – к науке, дешевому коньяку и случайной бабе на дне рождения одного из аспирантов. Сказали бы – студентка, не стал бы? Стал бы, стал бы. Предупредили – выпрут, и что? Все равно не думал бы – в омут, гладил бы ее и гладил там, под платьем. Ладно. Сопли. Максим и еще с пяток пацанов сначала просто ходили по расчищенным широким дорожкам. Боялись лезть вглубь. Тем более кусты, что захватили большинство могил и склепов, не молчали. Шуршали что-то знакомое, шепот при желании можно было сложить в слова.

Шарахаетесь. Што ж вы, шпана. Шли бы ссссю-да. Шибко ххххолодно.

И это не ветер вовсе, а мертвецы из глубины шевелили ветками. Иногда Максим натыкался на жуткие находки: повешенную кошку, куклу без глаз, заостренный деревянный брусок с красными засохшими каплями. Но во дворе играть было неинтересно. А кладбище с каждым днем становилось все более знакомым. Настолько, что шепот уже ничего не значил. Настолько, что окурок можно было вдавить в лицо человека на памятнике. Настолько, что в расшатанную дверь склепа можно было залезть и изнутри пугать редких прохожих воем и воплями.

Я шел домой, пытаясь шаркать ногами в ритм своей только что придуманной песне:

Кладбище подпевало. Стало легче. Вдруг я поэт. Вдруг я просто не тем увлекался.

– У-у-у-у-у-у-у-у! – вдруг завопил кто-то.

За кованой оградкой – каменный свод, почти утопленный в землю. Ржавая дверь косо оттопырилась. Старый склеп.

– У-у-у-у-у-у! – оттуда еще громче.

– Вылезай, шантрапа! – Я засмеялся. – Пуганый уже.

Тихо.

– Вылезай, не угроблю.

– Ага, так и поверил! – глухой мальчишеский голос.

– Есть там что внутри интересное?

– Иди отсюда уже, а?

Я достал маленький фонарик, который всегда носил с собой на случай, если буду поздно возвращаться по этой дороге. Протянул туда, в темноту.

– Посмотри по стенам, по полу, вдруг иконы какие-нибудь?

– И что? – Но фонарик забрал.

Я пошарил глазами по сторонам: никого.

– Нет тут ни хера. Забирай свой. А. Ща. Вот это что?

Из щели грязная рука подала дощечку. Я протер ее ладонью. Кажется, Николай-угодник смотрел на меня с осуждением. Сунул под куртку.

– Это доска просто, мусор, видать. Ладно, бывай.

– Стой!

Из склепа показался пацан.

Вылез наполовину и вскрикнул:

– Тут, бля, железка, зацепился. Щас.

Уполз обратно.

И снова наружу.

Лет четырнадцать, весь в грязи. Глаза слишком круглые, как будто он всю жизнь только и удивлялся. И шрам на щеке. Уставился на меня.

– А чё, бывают иконы там?

Это и был Максим.

На следующий день Михалыч с кафедры вынес мне несколько пустых листов с печатью истфака. У соседа был компьютер с принтером, он, морща нос, разрешил мне поработать полчаса. Заключение об исторической ценности на русском и английском было готово. Зайцем на электричке в Москву, Измайловский вернисаж, походил по рядам, призывно открывая пакет, где лежала икона. Толстяк в кожаной куртке все время тер шею. Пахло пирожками. Ноги дрожали. На прозрачной пленке остался жирный отпечаток. Толстяк принес мне деньги. Я пересчитал. Пять тысяч долларов. Теперь я мог протянуть год. Ведь правда не тем увлекался.

⁂

Когда кладбище перестало быть чем-то действительно страшным, два друга из первого корпуса, Виталик и Диман, года на четыре старше Максима, придумали посвящение. Теперь пацаном во дворе мог называться только тот, кто проведет ночь в том самом склепе с отогнутым железным листом вместо двери. На щель клали старый шкаф, который сюда выкинули при переезде. Утром посвященного освобождали. Виталик был первым, взял с собой бутылку портвейна и сигареты. На следующий день извинился: «Там нассано». Диман прошел посвящение через неделю. Максима заперли через месяц. Он взял с собой старые доски, чтобы было на чем спать, сникерс и банку колы. Электронные часы с подсветкой издевались: вроде час прошел, а не семнадцать минут, э! Родителям он сказал, что ночует у Серого. Страшно не было. Сначала. Ночью, в 23:17, он четко слышал шаги: кто-то бродил наверху. А что, если? Ну нет, нет. Просто алкаши. Или парочка пришла пососаться. Интересно, вот он женится, будут у него дети, будут они тут жить, традиция посвящения останется? Не хотел бы он своего сына запереть в склепе на ночь. В 23:44 ему показалось, что кто-то скребется. В 23:47 он доской отодвинул шкаф, освободил себе лаз и пошел домой. Решил поставить будильник на семь утра и вернуться, раньше девяти за ним никто не придет. Отец разбудил его в шесть, велел собирать вещи: едем на картошку. Неделю Максим боялся выходить во двор. Через две недели он услышал, как ему кричат: «Лох – твое новое имя!»

⁂

За десять лет Михалыч пять раз выносил мне новые бланки. Пачками.

В Измайлово я ездил шестнадцать раз.

У меня появилась «четырнадцатая».

Я переехал в двушку.

И возникла одна проблема: они стали требовать все назад.

Мужик такой крепкий. Сбитый – так, что ли, говорят? Пиджачок у него. И рубашка, а галстука нет, но пуговицы все застегнуты, стиснул шею воротник, и знаю отчего-то, что дышать ему тяжело. Стоит и смотрит, смотрит. И я стою, на него гляжу. Тополя высокие вокруг, их шатает, стволы трещат. Что за роща? И мужика будто ветром ко мне толкает. А меня к нему. Молчит, ни одна мускулка на лице не дергается. Может, думаю, это Есенин? Похож ведь. И волосы кудрявятся. Только седые. Нет, знаю же, не поэт это, а машинист, паровозы обожал с детства, сбежал от родителей в Москву, устроился помощником на все руки, то в кочегарке, то в слесарке, то просто мусор убрать, то за самогоном сбегать. И дорос до машиниста, в Рязань назначили, тут и стал жить, бабу себе нашел, она родила девочку, губа заячья, орет все, дура. Он ее во сне удавил. Подушкой. Схоронили. Панин, точно, Панин его фамилия. Федор Ильич. Дышать ему стало тяжело, вот и умер через год, сердце не выдержало. Откуда я это знаю? И вдруг он грозно так голову наклоняет, словно лбом своим хочет мне вдарить. И говорит:

– Верни!

Проснулся и сразу к столу.

В тетрадке записывал всё. Начал листать. Нет, не только те склепы, где побывал, всё переписывал – все имена, фамилии, даты. Историк же, душа требовала исследований. И точно, нашел: Панин Федор Ильич. Бывал я у него. Сука, страшно.

– Столько лет прошло, – сказал я, сняв шапку. – Ну чего тебе. Ну перестань. Не твое это даже, да и цены никакой нет, простая доска, ты ж пойми, я всё обманом. Три копейки твоя икона. Мне жить надо, не брали никуда, вот и промысел такой. Я тебе водки купил. Самая дорогая. Ты до такой не дожил бы никогда. На вот.

Я вылил всю бутылку внутрь склепа.

– Прекращай, хорошо? Мир? Вот никогда б не подумал, что буду с мертвыми разговаривать. Никогда. Напугал ты меня, честно. Напугал. Ой напугал. И вы все простите, ладно? – Я развернулся и взглядом обшарил кладбище. – Все! Вы все!

Простите голодного! Простите нищего!

Никто больше не снился. Какое-то время.

Через месяц я снова попросил прощения – у Никодимова Петра Семеновича и жены его, Никодимовой Марии Прохоровны. Попросил, так сказать, наперед.

В Москве взял у студента листовку. Реклама Измайловского вернисажа. Приехал домой, выкладывал из карманов, оказывается, порвалась как-то, клочок только остался. На нем – «верни».

Конечно, я думал, как все закончить. В конце концов, кладбище маленькое. Рано или поздно источник иссякнет. Найду что-нибудь. Книгу, наконец, напишу, про обитателей. Засяду в архиве.

В Рязань приезжал со спектаклем московский театр. С афиш улыбался знакомый актер, а под ним мне оставили послание:

«Игорь Верни».

В новостях показали, как наводят на кладбище порядок. Вырубают кусты. Пилят деревья. Новую церковь построят на месте старой часовни. Сенсация! Нашли новые семейные склепы. Обещают отреставрировать.

Вот они и будут последними. Так решил.

Пошел на разведку вечером, темно еще не было. Оделся как простой интеллигент, брожу, мол, стихи сочиняю. Воронье раскаркалось. Пахло сырой землей – снег недавно растаял. Ветерок пробирался сквозь ограды, и я слышал то плач, то смех. Уже знал: так и есть, никаких иллюзий.

Понятно, почему эти склепы я не видел раньше: на их месте складывали старые ограды, спиленные стволы, мусор. Теперь, когда все разгребли, обнажилась кирпичная кладка. Вместо привычных железных щитов, которыми заваривали спуск вниз, лежали мощные доски. Раз плюнуть, господи. В этом уголку кладбища тихо и пусто. Попробовал ногой доску – крепкая. Присел. Уцепился руками, попробовал сдвинуть. Вроде как поддалась.

«Дар! Дар! Дар! Дар!» – закаркали в небе. Спасибо. Раз дарите – спасибо.

Доски прошамкали: «Ннннет!»

Ах нет? Ну ладно. Больше не буду. Только эти три склепа, и все. Обещаю. Водочкой вас попою потом.

Еще сильнее.

«Ахххх ттттты!»

– Опа! Добрый вечер! – Голос ударил в спину.

Я спешно встал. Обернулся и уткнулся в распахнутое передо мной удостоверение.

С фотографии на меня смотрело знакомое лицо. Тогда я и узнал его имя – Максим. Молодой совсем, стрижка ежиком. Глаза все такие же круглые, только теперь очень злые.

Сначала он ударил меня в живот, так, что я начал жадно глотать воздух, а воздух – весь кладбищенский воздух – попросту исчез. Потом чем-то твердым по затылку. Больно, кстати, не было, просто в глазах все засияло.

«Так! Так! Так! Так!» – поддерживали птицы.

– А я ж тебя, бля, год ищу. Год! Вставай, сучара. Веди.

Страх – это такая штука, которая заползает внутрь и обвивается вокруг сердца.

Змея? Да, как змея.

– К-куда вести? – Я хотел лечь и умереть прямо здесь. – Куда?

– В гости, ебать. Показывай, где живешь! Летс гоу.

Он поставил меня на ноги, и я вдруг почувствовал какое-то тепло, поддержку от него. Если бы у меня был сын, то вот такого бы я хотел: сильного, злого. Наверное, бабы без ума. Идти до дома всего ничего. Ключи он забрал, сам открыл дверь, на которую я ткнул пальцем. Допихал меня до кухни, посадил на табурет.

Дал пощечину:

– Сиди тут.

В комнатах послышался грохот. Падали книги. Это они мстят, знал я. Это они его прислали, чтобы я прекратил.

«Поделом!» – громыхнул шкаф.

«Сдохххнииии», – проскрипела дверь.

– Хватит меня пугать! – крикнул я. – Перестану же! Хватит!

Пришел Максим.

– Где иконы, профессор? Куда спрятал? Гараж есть? Дача?

Я покачал головой. Икон не было. Иконы проданы. Да и не за ними он пришел.

Убить меня его прислали. Стало все равно. Пожил и пожил. Жалко, что сына у меня нет. Да, жалко.

– Ладно, дядя. Давай бухнем. – Максим держал в руках французский коньяк.

Нашел у меня в мебельной стенке. Я его берег на последний день. Собственно, так и случилось.

Пил он так: наливал себе и мне, ждал, когда я выпью до дна, и отвешивал мне пощечину. Потом неспешно цедил в себя свой бокал. Я подумал, что можно сбежать, когда он напьется. Я даже не связан. Ломану табуреткой его – и бежать.

Только куда? С чем? Денег почти не осталось.

– Я тебя помню. – Максим все время причмокивал. – Ты ж, блядь… Тебе ж икону достал. Помню. С одного двора же мы. Как там тебя? Игорь? Ты понимаешь, из Москвы прислали, так, мол, и так – подделки, иностранцы, черный рынок, бланки, блядь, нашего долбаного университета. Всю кафедру раком поставили. Все в отказ. Ну я и подумал – где у нас тут иконы брать – и вспомнил тебя, как ты у склепа стоишь. И стал на кладбище дежурить у этих новых подземелий, и, конечно, ёпта, ты и прибежал.

Звонкая пощечина. В ушах: «Идииии сююююдааааа…»

Зовут.

– Знаешь, профессор, ты мне давай все бабки, иконы, все, что осталось. Я тебя пожалею тогда. Не ссы, мое слово – закон.

– Нет у меня уже ничего. Единственное, на чем можно заработать, – в тех новых склепах.

– Пошли тогда доставать, хули!

– Не могу. Они мне угрожают уже.

– Кто? Перекупы?

– Мертвецы.

– Ну ты головой конкретно отбитый, черт. Пошли, землекоп!

Тыкнул мне под ребра. Больно. Переодеться не дал. Сам весь в черном: свитер, куртка, джинсы. А я в плаще и дорогих туфлях.

Пока шли, я ему все рассказал. Он смеялся в голос. Мое дело – предупредить.

Ночью тут не страшно. Слышно, как на соседних улицах шелестят шины. Как поезда дают рельсам ду-дух. Темно, это да. Так темно, что глаза пытаются обмануть и то слева, то справа рисуют силуэты людей. Будто всегда есть кто-то и он за тобой приглядывает.

Они молчали. Ни через ветер, ни через скрипы не пытались мне ничего сказать.

Из дома я взял монтировку. Поддел ею доску, вдвоем с Максимом потянули, вырвали. Потом вторую, третью. Теперь места хватит, я тощий. Нырнул вниз.

Вообще, было ощущение, что доски тут для декорации, как будто внутри – засада.

Я включил фонарик.

– Тут детский гроб!

– И что? Иконы есть?

– Пока не вижу.

Склеп был каким-то слишком большим для одного гробика.

В какой-то момент мне показалось, что я провел лучом света по мальчику, который, сжавшись в комочек, спал в углу. Я тут же отпрянул и направил фонарик под ноги. Там и валялась икона.

Они по-прежнему молчали.

Я протянул наверх: вот.

Максим взял.

– Ценная?

– Еще не знаю, нужна экспертиза.

В этот момент мне в ногу кто-то вцепился.

– Дяденька, пожалуйста! – зашептал детский голос. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Я закричал.

Почувствовал, как руки шарят по всему моему телу.

Икона упала сверху.

– Верни! – раздался голос Максима, который в склепе вдруг размножился на десяток других голосов: верни! верни! верни!

Воротник сдавил горло. Зачем застегивать рубашку на верхнюю пуговицу? Я рванул обратно, но за полу плаща кто-то схватил и потянул назад. Грудь налилась тяжестью, лицо – огнем.

– Пацаны, вы угораете? – спросил мальчишка где-то рядом.

Я понял, что больше не дышу. И упал.