Лысый, худой. Вечно в синем. Весь двор знал, что он ненормальный. Ненормальный – потому что орет ночью на улице. Выходит и кричит, а что кричит, непонятно. Но слышно, что ему плохо. Не кричит, что ему плохо, а вот тут, в горле, глубоко в глотке, плохо – и оно наружу вырывается. И еще он воровал мячи.

Максим ненормального не боялся. Чего там страшного: синий спортивный костюм, у которого буквы «CCCР» покрылись трещинками? Петушок на голове? Руки с черными ногтями? Нос как насос? Да ни одного пацана во дворе им не напугаешь. Грудничков только, ночью – тех да, тех будил этот крик и заставлял отчаянно вопить в ответ.

Максиму тогда было семь. Или девять. Может, даже двенадцать, но не больше. Возраст не так важен, потому что «Этруско унико» ему подарили не на день рождения.

Как-то Серый, лучший друг, спросил: «А тебя родаки как наказывают?» Максим ответил: «Э-э-э-э». Серый решил, что, видать, никак. Не может вспомнить даже, везуха. А Максим продолжал вытягивать из себя это «э», потому что не знал, с чего начать.

Серый начал аж чмокать: «Вот же тебе, Макс, везет». А Максим ответил: «Блевотина». Серый замолчал. Это был такой его фирменный жест – замолчать, чтобы не мешать другу извергать все, что есть в голове.

Максим продолжил. Надо было убрать всю блевотину за отцом. Помолчал еще. Пока убирал, я сам наблевал. И за собой тоже убирал. А отец спал уже, выходной же, потому он спал днем, всегда так. Видно было, что в гараже с утра папа ел помидоры. И в какой-то из таких выходных, которые были бесконечными и поэтому для них не выпускали календарей, Максим поскользнулся на блевотине с ведром в руках, упал глазом и щекой прямо на тонкое железное ребро. Вот так. Тут вот шрам. Вот. Видно? За это ему купили мяч.

Мама сказала, что итальянский. «Этруско унико», с тремя львиными головами и фирменной надписью. Так вазы на картинках про Древний Рим украшали.

В футбол они играли каждый день. И в высокой траве, и в слякоти, и на снегу. За панельной пятиэтажкой, про которую всем в округе известно, что она «коо-пе-ра-тивная», есть большая поляна, вот на ней и гоняли.

Составы почти не менялись.

Армен, у которого всегда кепка, потому что какое-то заболевание: волосы выпадали кругами; кто снимет, тому Эдик, старший брат Армена, наваляет. Сосед Армена Гриня, мастер дриблинга, ноги как быстрючие змеи. Серый с младшими братьями Костей и Дроном. Это третий корпус – тот, что возле кладбища. Дом Максима: он сам, Наум со второго этажа, Ромчик, Шибай, иногда Виталик, иногда Диман. Очень редко – здоровенный Игорек, машина, убийца, качок, вэдэвэшник.

Ненормальный не играл. Он старый, ему было неизвестно сколько, но много лет, хотя сам он, конечно, был поджарый, бегал отменно. Бегал, блин, очень быстро. Стоило ему показаться у поляны, вот только мелькнет синее пятно на горизонте, – пацаны тут же прятали мяч.

В первый же день, когда Максим вышел со своим мячом, это и случилось. Игорек – тот самый качок – взял «Этруско» в руки, подбросил, покрутил, пробил сильно вверх. Все задрали головы. Мяч приземлился, Игорек начал чеканить. Девять-десять-одиннадцать-ай, бля, – мяч слетел с ноги и отлетел в сторону пешеходной дорожки.

– Мужик, дай пас! – крикнул Игорек.

Мужиком оказался ненормальный. Он как кошка прыгнул, схватил мяч, вскочил. Пацаны закричали. Синяя фигура шмыгнула за угол дома.

Максим, глядя, как его мяч исчезает навсегда, начал орать и побежал на Игорька. Убью! Так и орал, да. Убью!!! Игорь наотмашь ладонью заехал Максиму в нос. Поляна зазвенела как пустое ведро.

За потерянные мячи их не ругали. Ни отец, ни мать ни разу не спросили Максима, куда делся их подарок. Они спрашивали, хочет ли он с отцом на дачу, пойдет ли он с отцом в гараж за картошкой, позвонил ли он бабушке, чтобы поздравить ее с днем рождения. Наум, у которого через месяц ненормальный буквально вырвал из рук мяч, когда тот шел домой, пожаловался матери. Та пожала плечами. Он попробовал намекнуть: может быть, дядя Володя разберется? Мама рассмеялась: вот еще. Володя занят, он и так редко у них бывает, она дорожит каждой минутой, когда он с ней, не будет же она делить своего Володеньку с каким-то сумасшедшим. Армен свой мяч не приносил, потому что боялся брата. Серый прошлой зимой бежал за ненормальным почти до самой квартиры, пока не услышал хлопок двери наверху. Тогда, в подъезде, он понял, что ему на самом деле страшно. Серый не хотел, чтобы его, как мяч, забрал к себе этот синий.

Ненормальный жил в кооперативном доме, на пятом этаже, в первом подъезде. Наверное, в его квартире было несколько окон, Максим не помнил, сколько именно. Но одно, разумеется, выходило на поляну. Темные шторы, волнистые, как сырое мясо. Однажды Эдик, брат Армена, убил барашка во дворе, горло взял и перерезал, все кричали, а он улыбался, и внутри барашка было такое темное волнистое мясо, как шторы у ненормального.

Гриня свой мяч просто забыл на поляне, а когда хватился, его уже не было. Ходил и кричал под окнами: «Сука, верни!»

Гриня мечтал стать вором. Он тренировался на ларьках, запускал руку в окошко и пытался выудить хотя бы жвачку, пока его друзья колотили в заднюю дверь, отвлекая продавца. Армен мечтал стать футболистом и, когда никто не играл, дубасил мяч о бетонный забор. Наум мечтал стать музыкантом и играл на гитаре. Серый и Максим не знали, кем быть. Они решили, что главное – быть друзьями. На своих отцов поглядывали, оценивали: может, как они? У Серого предок шарашил на приборном заводе, а у Максима – в тюрьме, старшим и строгим охранником. Вообще, это был секрет, Максиму говорили, что отец милиционер, но, когда появились первые видеокамеры, на которых надо было записать сразу всю жизнь, чтобы увидеть ее наконец по телику, Максим нашел на верхней полке громадного родительского шкафа кассету и посмотрел ее. Там мужик в черных трусах на плохом русском умолял человек десять в камуфляже, чтобы они его отпустили. А те положили его на одинокую парту, единственный предмет мебели в какой-то комнате с синими стенами, стянули трусы и били дубинками. Тот кричал, кричал, кричал, а они били, били, били. В конце камера развернулась, и Максим увидел папино лицо и услышал его голос: «Вот так у нас перевоспитывают». И завывания на фоне. Чтобы умолять, можно не говорить по-русски. Так Максим решил, что не хочет быть как отец. Наверное, стоит пойти на врача, мама об этом мечтала.

Потом к ним в дом, в пятый подъезд, переехал Денис. Денис хотел быть сыщиком. Милиционером. Великим и сильным. Ловить бандитов или убивать. Без разницы. Их не должно быть. И все.

Денис появился на поляне, когда они спорили, кто сегодня вынесет мяч. Рисковать не хотелось: ненормальный, судя по дрожащим шторам, был на посту. Денис вывернул из-за угла. Короткий ежик волос, белые шорты, красная футболка «Спартак» и – офигеть – бутсы. Максим испугался шипов: они впивались в землю как собачьи зубы. Как зубы бешеной собаки. В руках Денис вертел мяч, по которому было понятно – им еще никогда не играли.

– Чё, за кого зайти можно?

– Мяч твой?

– Ну.

– За кого хошь.

– За слабых давай.

Команды быстро поделились, Максим оказался на воротах: выкинул кулак – камень, а у Армена была раскрытая ладонь – бумага. Денис с ними, а еще Наум. Быстро развели, понеслась. За пять минут накидали сильным два. Спартаковская футболка носилась впереди, Максим навешивал от самых ворот, Денис принимал и лез в их штрафную, отхватывая по ногам. Армен выскуливал пас, но с ним не делились. Гриня после второго пропущенного пихнул Дениса в спину, так что белые шорты быстро стали темно-серыми.

– Сука, меня убьют же!

Гриня закивал головой.

– Ты играть пришел или чё?

Сильные начали поджимать. Гриня пробил издали, Максим выставил руки, отбил, больно ладоням. Мяч отскочил к Грине обратно, тот пробил еще раз – гол.

– Ты спать дома будешь! – крикнул Денис.

Максим испуганно уставился на него.

– Хули смотришь, стой нормально! Давай как тогда!

С центра поля Денис отпасовал к своим воротам, Максим сильно дал по мячу, Гриня плечом врезался в спартаковский ромб – они упали оба и сцепились в грязи, мяч пролетел мимо, ударился о землю, подпрыгнул, когда из кустов выбежал ненормальный, схватил его и побежал.

– Э! – крикнул Максим. – Мяч!

Все поняли, что больше игры не будет. Денис поднялся, грязный. Не понимая, почему все начинают расходиться, поднял руки вверх и заплакал.

– Мячик мой! Куда он? Вы что? Кто украл?

Настало время рассказать ему о ненормальном.

– Вон там окно, видишь? Там живет ненормальный. Он постоянно ворует мячи, – сказал Армен.

– Он их трахает, – сказал Серый.

– Ебет, – сказал Наум.

– Извини, я случайно, на тебя же вешал, – сказал Максим.

– Нам старшие рассказывали, что он надрез такой вот делает и туда засовывает, – сказал Серый.

– И ебет мячики, – сказал Наум.

– Он ненормальный, – встрял Армен. – Все про него знают. Ты просто не знал. А теперь знаешь.

Денис ушел. Присели у кустов, достали из старой пачки два недокуренных бычка. Глаз никто не поднимал, жалко было новенького. Гриня решил украсть тому жвачку. Или сникерс. Но прямо сейчас на дело с ним идти никто не хотел.

Сквозь кусты прошло бурей, на них вывалился мужик в каком-то старом пиджаке, джинсах, с животом, кучерявый. Глаза были бешеными. Половина пацанов тут же пустилась бежать.

– Кто, блядь?

Из-за спины мужика вышел Денис. Ткнул пальцем в Максима.

– Он через все поле тому мячик закинул, чтобы тот его украл.

Максим почувствовал, как горло заливает цементом, язык окаменел, дышать стало нечем.

Мужик потянулся в карман пиджака и вынул руку с красной корочкой.

– Смотри! Милиция!

На этих словах убежали остальные. Кроме Максима, конечно, он пытался понять, почему так рвется наружу сердце.

– Пошли!

Максим молчал.

– Вставай, блядь, пошли, покажешь.

Он встал, блядь, и пошел.

От мужика пахло водкой.

Это какая-то случайность, я выбивал ему мяч, а его толкнули, и мяч дальше пролетел, я никак не связан с похитителем мяча, вы спросите, весь двор знает, что он мячики крадет, это просто какая-то случайность. Пожалуйста, дядя, отпустите меня, я пойду домой.

Надо было сказать этому мужику что-то такое, надо было сказать, срочно, но Максим не мог ничего говорить, потому что он забыл как.

– Чё за шрам у тебя, Жоффрей что ли, бля? Иди, Жоффрей, иди.

Его тело подталкивали чужие руки, и ноги сами огибали кооперативный дом, и Максим еще успел подумать вот о чем.

Какой же он волшебник, этот отец Дениса. В милиции, видать, учат превращать других людей в камни. Он мне сейчас прикажет умереть, и я умру, вот о чем думал Максим, когда шел показывать квартиру ненормального.

Они зашли в подъезд, наполненный глухими звуками: за дверями играли, смотрели телевизор, готовили еду, ругались, читали вслух, роняли гантели.

Палец выставил и ткнул вверх.

– Веди, блядь. Где твой друг живет?

Денис остался на улице. Максим понял: надо просто показать дверь, а потом эта страшная машина ворвется к ненормальному и заберет мяч, класс, наконец-то кто-то проявит силу, наконец-то ненормальный получит свое. Может быть, его посадят вообще. И тогда будем играть каждый день без оглядок. Ура, ребята! Ура! Ура!

– Что ты стонешь, говна ты кусок!

Они уже стояли на лестничной клетке пятого этажа. Максим показал – дверь с коричневым дерматином. Она.

– Иди!

Как это иди. Куда иди. Максим замотал головой. Он не милиция, он будет врачом. Его ненормальный не испугается. Его ненормальный задушит. Или. Ну. Вместо мяча. Нет.

Мужик схватил его за шиворот и придавил к стене.

– Иди и принеси ёбаный мяч. Или я тебе в жопу засуну ствол. Ты меня понимаешь?

Максим кивнул.

Толкнул дверь, она не поддалась.

Он обернулся, полегчало, вот, заперто, видите, вот, некуда мне идти.

Чужой палец впился в звонок. Птица пропела трелью, сердце всколыхнуло. Он услышал: скрипы, шаги, щелкнул замок – и все. С той стороны кто-то быстро зашагал от двери.

Мужик выдохнул, покачал головой. Подбородком отправил Максима внутрь. Дверь поддалась.

Он робко сделал шаг внутрь, одной ногой оставаясь в подъезде. Что-то ударило в спину, резко, больно, сильно – по-милицейски. Он влетел в коридор и упал. Дверь позади чмокнула.

Было темно и пахло хлоркой. Полы мыли недавно. Как в больнице.

Максим лежал и боялся встать.

Максим слушал.

Максим слышал только свое – бух-бух-бух – сердце и больше ничего.

Лежать было страшно, и Максим встал. Стоять на месте было страшно. И он сделал шаг.

Как будто на кнопку нажал – в этот же момент где-то впереди раздался голос. За стеной кто-то невпопад тараторил.

– Пришли, пришли. Вот и пришли. Зачем копаетесь в моей па-мя-ти? Хотите помять память. Хотите помять. Мята, чай. На даче мята, чай. Люблю, чтобы все были тут. Чтобы все сидели и пили чай.

Максим видел коридор, на полу ковровую дорожку, на стенах обои, в полумраке Максим не мог разобрать узоры. И ему казалось, что там рожи скалятся. Максим боялся.

– Со мной сидели пили чай. Была жена, была дочка, была жена, была дочка, были, были. Умерли, подохли. Вдох-выдох. Дох. Дох. Не дышала жена, не дышала дочка. А как же чай.

Коридор кончался, налево и направо можно было пойти дальше.

Максим посмотрел налево. Там на закрытой двери висел постер чемпионата мира 1990 года.

За ней и бормотал голос:

– Смотрел чемпионат, пил, пил, пил, фут-боль. Придушил. Мешали, придушил. Зачем Любу душил? Зачем Свету душил? Зачем, зачем, зачем. Где они теперь, теперь чай со мной. Чай со мной. Зачем душил. Пришли, пришли, за мной пришли. За мной пришли.

Справа Максим увидел лампу в плетеном абажуре, которая тускло освещала круглый стол.

За столом сидели двое, и Максим замер.

Все молчали.

Голос за дверью стих. Тишина такая, что хотелось рот рукой закрыть.

На полу, у стола, лежал мяч Дениса.

Максим в голове быстро начал себе говорить голосом мужика, который ждал в подъезде: бери денисовский мяч и убегай. Бери мяч и убегай. Бери…

Он сделал два быстрых шага к столу. Никто не двигался.

На столе стоял белый чайник, железный. С черной ручкой. И чашки с цветочками. За столом сидели женщина и девочка. В платьях. Летних красивых. Белых.

Максим сделал еще один шаг. И посмотрел на них.

Вместо лиц – шершавая поверхность футбольных мячей. Сверху парики. Под одеждой пластиковая немощь манекенов.

У женщины на лице было написано Etrusco Unico.

То есть ненормальный приклеил мячи вместо голов к манекенам, одел их и пьет с ними чай? Сколько тогда у него этих «гостей»? И куда они все делись, мячей он украл намного больше. Максим представил, как в соседней комнате стоит целая армия манекенов с мячами вместо голов. Стоит и ждет Максима. А что они ему сделают?

Стало почти не страшно. Хотелось даже рассмеяться. Вот я расскажу всем, вот расскажу, вот пацаны охренеют, я самый крутой теперь буду.

Он протянул руки, потрогал свой мяч. Попробовал взять – тот был пришит к платью. Дернул другой рукой – нитки затрещали, порвались, Максим стал быстрее отдирать свой «Этруско», с мяча упал парик.

– Не трожь Любу, тварь! – резануло по ушам.

Холодная ладонь обхватила его горло.

Максим заплакал. Стиснул мяч. Не отдам. Мой.

Вторая рука легла на горло, и вдруг пальцы превратились в железо, сдавив, сильно-сильно, его шею.

Максим понял, что может вот так просто умереть.

Максим вытянул руку перед собой, схватил чайник за ручку и как мог ударил им за голову, в неизвестность сзади. Ладони ослабли. Максим выдернул свое тело из хватки ненормального, развернулся и начал молотить чайником по стоящей перед ним туше. Он слышал этот звук, слышал, как железный носик попадает в мягкое. Чавкает.

Потом Максим побежал. Он был весь в липком, чавкали еще и его ноги.

Он считал, сколько раз ударит сердце. Четыре раза. И он в подъезде. Не видел, ждал ли его тот. Просто бежал вниз, ноги вдруг несли его как бешеную собаку. На улице он упал и начал плакать. И стискивал голову-мяч.

– Чё, достал?

Максим увидел ноги в коричневых туфлях.

– Да это не тот, кажись. Вот ты долбоеб. Ладно, сам схожу. Стой, это что, кровь? Ты что там наделал?

Максим понял. Почувствовал. Встал.

– Слушайте. Э.

Мужик оглянулся. И мужику было страшно. А Максим улыбался.

– Меня там хотел. Убить. Душил. Меня. Я победил.

Мужик понял, что это уже не лживый скулеж.

– Вызовите милицию. Еще милицию. Не ходите сами. Я уже победил. Я победил. Я.

Мужик наклонил голову к нему. И Максим увидел капельки пота на лице.

– Я понял, дядя, знаете, понял. Кем хочу быть. Как стать таким, как вы. Расскажете?