Тема власти и символического доминирования, осуществляемого женщинами внутри мафиозных организаций, сложна для рассмотрения из-за скудости источников и отсутствия литературы. Среди множества подходов мы выбрали тот, который исследует сферу коммуникации, утверждая, что публичный образ женщин из преступного мира формируется и модифицируется посредством обмена информацией как внутри организации, так и за ее пределами.
Сфера коммуникации представляет особый аспект. Как обсуждалось ранее, вопреки распространенным идеям о молчании мафиозных организаций один из каналов, которые Коза ностра использует для осуществления власти и обретения легитимности, проходит через измерение символов и коммуникации. Соглашаясь с Вацлавиком и др. (1967), что отсутствие связи невозможно, это особенно верно для Коза ностры; без связи она не могла бы осуществлять территориальное правление или демонстрировать власть над контролируемыми территориями.
Хотя этот вопрос чрезвычайно интересен, мы опустим его дальнейшее обсуждение, так как он не является предметом данной главы. Однако стоит привести пример, иллюстрирующий силу коммуникационного процесса внутри мафиозных организаций, использующего слова, жесты, взгляды и молчание. Будучи секретной организацией, Коза ностра не игнорирует коммуникацию, особенно с внешним миром. Факты показывают обратное. Необходимость сохранять строгую секретность заставляет жестко контролировать коммуникацию, придавая значимость каждому жесту, взгляду и сигналу. Необходимость ограничить слова приводит к особой значимости сообщений изнутри сообщества.
Более того, природа тайны подразумевает аспект признания/предательства как внутреннюю диалектику и неотъемлемую необходимость; без этого организация не смогла бы достичь легитимности и просто не существовала бы извне. С одной стороны, имена членов и методы должны оставаться неизвестными, с другой – осознание извне существования организации и ее силы необходимо для признания ее доминирования. Для этого требуется общение. Само слово не является врагом секретных организаций. Более того, слова существуют.
Нандо Далла Кьеза (1988) оспорил предположение, что пресса сама по себе бросает вызов мафии и наносит ей ущерб. Он критиковал убеждение, что любое слово станет препятствием; он отметил, что Коза ностра нуждается в механизме культурного контроля для связи субъектов и буферизации общественного мнения. Далла Кьеза настаивал, что верить в обратное наивно, так как для мафии определенные слова так же важны, как и определенное молчание; и что слово нуждается в автономных центрах обработки, которые, хотя и не являются напрямую мафиозными, подпадают под ее систему контроля. Сектора прессы также могут принадлежать к этим центрам.
Расширяя обсуждение, можно сказать, что важные элементы повседневной жизни Коза ностры (общение, появление, демонстрация силы, передача послания, ведение дел, утверждение превосходства, воспитание детей) всегда требовали использования языков, кодов и форм коммуникации, ссылаясь на конкретную культурную перспективу, из которой она черпает силу.
Исследование ISPES начала 1990-х использовало образ концентрических кругов для представления коммуникации мафии, где диаметр круга обратно пропорционален сложности сообщения:
1. «Национальная цель» (большой круг): способна понять «форму», но не «суть» сообщения.
2. «Местная цель» (средний круг): население территории организации, обладающее культурными возможностями понять «суть», но не основные мотивы.
3. «Члены/сторонники» (малый круг): способны понять и форму, и суть, и мотивации сообщения.
Этот пример демонстрирует тщательный, порой навязчивый контроль организации над входящей и исходящей информацией, с использованием разных кодов в зависимости от цели. Центральное значение этого процесса для жизнеспособности организации особенно интересно, так как женщины часто руководят коммуникацией не только в чрезвычайных ситуациях, но и в повседневной рутине.
Возвращаясь к общей теме роли и власти женщин в мире мафии, если перенести обсуждение на преступный мир в целом, видно, что женщины играют здесь маргинальную роль. Помимо вариаций по видам преступлений (например, высокий процент женщин среди арестованных за магазинные кражи), факт остается: большинство преступников (около 80%) – мужчины.
Социологические исследования показали, что мир преступности – мужской мир; преступники, борцы с преступностью и судьи – преимущественно мужчины. Тамар Питч (2002) говорит о маскулините (мужественности как поле) и масколините (маскулинности как культурной модели), структурирующих этот мир. Лишь около тридцати лет назад возник вопрос о причинах этого доминирования и его значении для социального конструирования преступности. «Естественность» отсутствия женской преступности стала объектом изучения в основном благодаря «второй волне» феминизма.
Продолжающееся отсутствие интереса криминологов к женским девиациям может объясняться их политической незначительностью из-за малых чисел, что привело к убеждению в неважности их изучения. В социальном конструировании девиантности и исключении женского компонента следует помнить о влиянии биологического детерминизма (от Ломброзо до хромосомных теорий), долгое время мешавшего беспристрастному анализу.
При ближайшем рассмотрении вместо вопроса «почему так мало женщин-преступниц» логичнее спросить «почему так много мужчин-преступников». Девиантное поведение считается «нормальным», когда его совершают мужчины (хотя они – меньшинство среди мужского населения), а его отсутствие у женщин – «ненормальным», требующим объяснения. Маскулинность становится нормой (Бурдье 1998). Это проявление тонкой, интернализированной формы власти символического (Фуко). Определения девиантности и объяснения поведения женщины-преступницы отличаются, как и формы наказания. Согласно Питч (2002), низкое участие женщин в преступности, когда его объясняли, делали в биопсихологических терминах, интерпретируя как исключение – как среди конформистского женского большинства, так и среди преступности в целом (мужской).
Помимо оценки криминологических теорий гендера, важно подчеркнуть суждение об исключительности и ненормальности, обычно приписываемых девиантным женщинам. Именно потому, что преступление, совершенное женщиной, считается исключением, от нее требуется «исключительная» природа со всеми оттенками этого термина. Вообще, похоже, женщинам «не позволено быть плохими». Как следствие, подобно иммигранту, отмеченному двойным отсутствием, девиантные действия женщин считаются вдвойне коварными и караются двойным наказанием. Женщины не признаются субъектами, наделенными теми же правами в преступлении, что и мужчины.
Исследования Фриды Адлер и Риты Саймон отвергают гендерное объяснение женщины-преступницы, предполагая, что, за исключением насильственных преступлений, мужчины и женщины отличаются прежде всего количественно, а не качественно. Они показывают важность социальных детерминант и отрицают, что преступное поведение указывает на аномалии или патологии. Адлер (без эмпирического подтверждения) выдвинула гипотезу, что процесс эмансипации и ассимиляции женской модели мужской приведет к росту женской преступности и агрессивного поведения (не из-за «природы», а через маскулинизацию). Саймон подчеркивала, что доступ женщин к миру труда и карьере (законной и незаконной) также приведет к росту преступности среди женщин.
В других областях исследования рассматривались различные аспекты проблемы, концентрируясь прежде всего на индивидуальных и специфических аспектах. Среди них исследования о роли женщин как субъектов – жертв девиантности, порой темной и скрытой; исследования о реагировании на преступления и борьбе с преступностью; и исследования о вынесении уголовных приговоров. Существуют гипотезы о «рыцарских предрассудках» (Вишер, Керран, Крон и исследования Грациози о различиях в судебных разбирательствах в отношении женщин), «судебном патернализме» и мужском шовинизме. Важно отметить, что суровость наказания, назначаемого женщинам, выше, когда считается, что они поставили под сомнение традиционную роль; кроме того, женщины больше, чем мужчины, страдают от ложного применения патерналистских процедур, которые не признают их личное достоинство. Радикальные и марксистские феминистские теории подчеркивают глубокую социальную, экономическую и культурную дискриминацию, с которой сталкиваются женщины; экстраполируя женское поведение в отношении преступности (как преступников, так и жертв), эти теории предлагают глубокие культурные, социальные, экономические и судебные реформы как инструмент для адекватного решения проблемы женской девиантности (Чепмен, Гриффин, Кляйн, Радош, Дейли, Даннер и др.) (Уильямс и Макшейн 1994).
Наконец, еще одним моментом, требующим серьезного рассмотрения, является иной процесс социализации, предназначенный для женщин, мощный первичный социальный контроль, в основном состоящий в убеждении к конформизму, осуществляемый над молодыми девушками, которым запрещено гораздо больше видов поведения, чем их коллегам-мужчинам. В этом сценарии также можно понять причину приравнивания женской девиантности к патологии. Женская социализация в определенных аспектах и женский стереотип в других гарантируют, что многие женские девиации выражаются, интерпретируются и подавляются как психологические и психиатрические патологии. Женщины подвергаются психиатризации в гораздо большей степени, чем мужчины, благодаря фармакологическому лечению, а также выздоровлению в клиниках и стационарах (Питч 2002, 180). И снова за женщинами не признается достоинство ответственности; преступление может быть признано только в том случае, если женщина, совершившая его, низведена с роли реального человека до роли сумасшедшей (Гоффман 1961).
Итак, к проблеме женской девиантности следует подходить, рассматривая ее с более широкой и сложной аналитической точки зрения. Представленные до сих пор теории ограничены именно тем фактом, что они остаются в рамках криминологической перспективы без дальнейшего изучения и расширения вопроса, пересечения его со сценариями и сферами, в которых определяются роли женщин в нашем обществе.
Исходя из этих вводных соображений, я хотела бы проанализировать роль женщин в Коза ностра с точки зрения, с которой важным становится не только поведение, требующее наказания, но и – что превыше всего – пространство, отведенное другими и/или созданное автономно в мире мафии этими женщинами. Принятие этой точки зрения также поможет нам понять вес – я возвращаюсь здесь к важности коммуникации, – который несут процессы гетерорепрезентации и авторепрезентации женских ролей в Cosa Nostra (и вытекающее из них поведение, а также реакции на ожидаемое поведение). Итак, я возвращаюсь к первоначальным вопросам: Почему женщины играют маргинальную роль в преступности? Что определяет женскую маргинализацию? В нескольких интересных исследованиях на эту тему (Миникуччи 1987, 1989, 1996; Корнелисен 1977; Зиберт 1996, 1999) подчеркивался тот факт, что маргинализация женщин всегда определяется в противовес системе мужской власти. Последняя основана на контроле за общественными ролями, которые преимущественно, если не исключительно, призваны интерпретировать мужчины; вместо этого женщины зарезервированы для частной сферы, измерения социальной истории и повседневной рутины. Женщины также маргинальны, потому что – и я хотела бы подчеркнуть этот момент – они представлены таким образом в публичной сфере теми, кто обладает властью определять и представлять их: мужьями, отцами, политиками, журналистами, полицейскими и судьями, причем все преимущественно мужчины. Именно их общее отсутствие – и трудность появления – может объяснить тот факт, что когда женщина появляется в криминальных новостях, она предстает почти мифической и более могущественной фигурой даже по сравнению со своими коллегами-мужчинами. Красота или молодость здесь особенно важны. Подчеркивается порочность и жестокость. Легендарная аура, окружающая ее образ, служит оправданием того внимания, которое уделяют мужчины; в данном случае я бы имела в виду не временное делегирование власти, а скорее временное делегирование имиджа.
Благодаря исключительности побеждает предрассудок молчания и маргинализации, и немедленно создается другой: предрассудок разнообразия, непринадлежности к нормальному женскому полу. Это желаемое умолчание о роли женщин создает еще одну ситуацию, которая, в свою очередь, является причиной предубеждения, в котором оно укоренилось. Чтобы лучше сформулировать: женщин часто не видно именно потому, что им трудно уступить центральное место на сцене. Поскольку от них ожидается исключительное поведение в преступлении, не признаются «нормальные» преступные действия, которые преследовались бы по закону, если бы совершались мужчинами (Principato and Dino 1997). Вот абсурдная вещь: маргинальные фигуры, чтобы считаться нормальными, должны обладать исключительными характеристиками (это цена нормальности женщин); женская нормальность – или, скорее, то, что можно было бы считать нормой, – чтобы действительно стать частью нормы, должна представляться как… экстраординарное. Но мы забываем, что в вертикальных и иерархических структурах, таких как мафиозные преступные организации, лишь несколько фигур могут находиться наверху, поэтому вполне нормально, что среди них будет еще меньше женщин. Большинство – простые последователи и приверженцы, персонажи, которые никогда ни в кого не стреляют, но помогают организации существовать, предлагая помощь и укрывая беглецов, делая себя доступными для общения и передачи сообщений, сотрудничая в сборе денег на защиту или контролируя наблюдение; другими словами, все виды деятельности, в которых присутствие женщины может быть вполне терпимым и даже незаменимым, не говоря уже о более специфичных ролях, таких как обучение детей. Следовательно, чтобы понять сложность проблемы, мы должны разложить эту сложность на отдельные части и изучить явление путем определения типологий, субъектов и переменных внутри него.
Например, если бы мы хотели использовать переменную традиция/инновация, нам пришлось бы понять, насколько много старого сохраняется (или формируется новое) в организационной структуре мафии в том, что касается роли женщин: изменялось ли это и/или увеличивалось с течением времени. Особый интерес представляет один факт: хотя одной женщине в Италии были предъявлены обвинения по закону 416bis о борьбе с мафией в 1990 году, еще одной в 1991 году, десяти в 1992 году, девяти в 1993 году и шестнадцати в 1994 году, в 1995 году это число возросло до восьмидесяти девяти.
Кроме того, нам нужно спросить, можем ли мы изучить роль женщины внутри Коза ностра, ограничивая область нашего наблюдения конкретным контекстом мафиозной организации. Другими словами, анализ роли женщин в Коза ностра – и в сфере организованной преступности в целом – должен учитывать критическое наблюдение за трансформациями, которым подверглась роль женщин в различных обществах. Что касается женщин Коза ностры, обзор большого количества документов, исторических источников и других текстов привел к выводу, что роль женщины может быть изучена посредством анализа управления коммуникационным аппаратом; в отношениях – ни спонтанных, ни неосознанных – между видимостью и невидимостью; в отношениях между общественной и частной сферами; и в сфере субъективности (измерение, в котором выражается женское отличие).
Итак, давайте начнем с измерения видимости/невидимости, рассматриваемого как средство коммуникации само по себе. «Esse est percipi». Следуя предложениям Сальваторе Лупо (1993), я хотела бы использовать это высказывание ирландского философа Джорджа Беркли, чтобы объяснить свои рассуждения. Бытие, акт существования как известное и представленное существование, совпадает с восприятием. Это еще более верно в случае женщин и мафиозной организации. Поскольку они всегда занимали место внутри организации с центрально важными ролями, проблема их присутствия, их публичного существования поднимается только тогда, когда их образ выходит на поверхность, становится заметным и, следовательно, привлекает к себе внимание. Только тогда, видя их по телевизору или слыша, как они дают заявления или интервью в газетах, или обнаруживая в них жертв насилия или исполнителей преступлений, мы начинаем осознавать их присутствие и исследовать их роль.
Долгое время считалось, что женщинам нет места в мафиозной преступности. Столкнувшись с ситуациями, в которых были зафиксированы даже основания для наказания, было принято решение не применять уголовное законодательство, поскольку, как женщины, они считались неспособными действовать ответственно и автономно; судебные приговоры свидетельствуют о патернализме, упомянутом ранее (Principato and Dino 1997). Но это явление не было однозначным. Например, несколько женщин, замешанных в делах мафии, были признаны ненаказуемыми в ходе судебного разбирательства в 1983 году, хотя еще в 1904 году был сделан совершенно иной вывод. Затем, в 1999 году, приговор Кассационного суда в отношении женщин из калабрийской ндрины семьи Маммолити признал возможность того, что женщины также могут считаться полноправными участниками мафиозной организации, хотя и не имеют официального членства.
Социальное явление приобретает видимость и значимость, если оно воспринимается как таковое; оно представляет собой проблему (или преступление), если его каталогизируют в рамках этих парадигм. Это непостоянное внимание, также тесно связанное с общей недооценкой женской роли, определенно воспринимается преступными организациями, которые эксплуатируют женщин для выполнения определенных преступных операций без большого риска, именно потому, что женщины считаются менее подозрительными, чем мужчины.
Как сообщает Эухенио Фаччолла (Siebert 2002), в мафиозных организациях была зафиксирована новая тенденция: мафиози, как правило, не вовлекают в это своих сыновей и, следовательно, гораздо больше эксплуатируют положение женщин… Первая мотивация носит юридический характер, поскольку существуют законы, которые обеспечивают гораздо большую защиту женщинам, особенно если они матери маленьких детей. Так что женщине гораздо труднее подвергнуться аресту, чем мужчине. Тогда, даже в случаях возможного осуждения, вынесения приговора и тюремного заключения, женщины пользуются определенными юридическими льготами… Существует правовая система… которая полностью отличается от системы для мужчин. Вот почему они предпочитают использовать женщин. Другое обстоятельство заключается в том, что, например, в тюрьме было замечено, что некоторые заключенные передают своим женам записки, чтобы те передавали новости и отдавали приказы. Женщин редко обыскивают, но мужчин можно обыскать в тот момент, когда они выходят на улицу… Для обыска женщины нужен женский персонал… У них это очень хорошо получается, потому что они живут тюремной жизнью, они испытывают ее и знают ее лучше, чем мы, служители закона; поэтому они знают все недостатки; они знают все возможные лазейки.
Таким образом, мы можем констатировать, что женщины всегда занимали важное место в мафиозных преступных организациях; простая модель традиции/инновации сама по себе не работает. Меняются формы, но сохраняется центральное положение роли; меняются репрезентации, но не содержание.
Еще раз, мы не должны останавливаться на легких упрощениях, но оставаться открытыми для множества аспектов и уникальности событий. Применительно к женщинам из мафии кажется упрощенным говорить об «эволюции» их ролей как о процессе освобождения; мы не имеем дела с эволюционной тенденцией, но сложной социальной трансформацией в направлении, которое не так-то просто однозначно определить.
Сказав это, мы все же должны попытаться навести некоторый порядок в различных и амбивалентных функциях этих сюжетов и попытаться найти способ проводить тонкие различия и создавать совокупности вокруг ситуаций, обстоятельств и повторяющихся аспектов, не выдавая субъективности и специфики каждой истории. Поэтому здесь может быть полезно определить переменные, типологии и роли, которые… посредством процессов деконструкции и последующей реконструкции помогли бы вернуть явлению ту сложность, с которой оно заслуживает рассмотрения.
Первым шагом в этом направлении могло бы стать описание основных ролей, приписываемых женщинам в орбите мафии. В данном случае я имею в виду «нормальные» роли, выполняемые женщинами, нормальные в том смысле, что они не являются видами поведения, наказуемыми по закону, которые я намеренно пока оставлю в стороне. Среди множества возможных женских занятий основными функциями, выполняемыми женщинами-мафиози, являются следующие: женщины укрепляют связи между мафиозными семьями с помощью особых матримониальных стратегий; роль женщины занимает центральное место в процессах образования и социализации; важные отношения со священным, религией и Церковью, как правило, возлагаются на женщин-руководителей; роль женщин является стратегической в процессах коммуникации.
Женщины также являются средством поддержания респектабельного имиджа организации. Особенно среди мафиозной буржуазии, жены «людей чести» играют незаменимую роль в поддержании социальных отношений с политиками или профессионалами. Женщины, как правило, вносят свой вклад в придание организации нормального облика и, в силу этой предполагаемой нормальности, способствуют ее общему одобрению. Они являются фигурами, пользующимися наибольшим доверием (помимо любого другого предоставленного им представительства), и их привлекают в моменты реальной чрезвычайной ситуации и для выполнения задач, требующих большой ответственности, – от сбора платежей до управления кланом. Они также становятся символическими инструментами и жертвами в «трансверсальной вендетте» (перекрестной вендетте против ближайших родственников) и полезны для противодействия контролю со стороны полиции и судебных органов.
Работая в макросреде, мы можем использовать следующие переменные для деконструкции сложности и агрегирования особенностей, рассматривая эти аспекты как две стороны одной медали: виды преступлений с участием женщин; социально-экономические, личностные и профессиональные характеристики (возраст, род занятий, образование, социальный класс и т.д.); географическое положение, район рождения и/или проживания (например, западная или восточная Сицилия); уровень автономии от мужской власти и тип легитимации их поведения (отношения власти/авторитетности); наличие или отсутствие семейных связей с другими мафиозными семьями; взаимосвязь между общественным измерением и частной сферой.
Комбинации различных переменных могут приводить к интересным конфигурациям. Использование этой сетки может дать представление о сложной схеме явлений. Продолжая эту классификацию, мы могли бы продолжить изучение и деконструкцию некоторых из указанных областей, например путем сопоставления семейных отношений с поведением и возрастом женщин; затем мы могли бы выдвинуть гипотезу – среди множества возможных совокупностей – о различных типологиях субъектов. Одна из выявленных первоначальных типологий – это жены в соответствии с традиционным стереотипом; это женщины, которые действуют так, как от них «ожидают» внутри организации и за ее пределами. В основном это женщины старше пятидесяти лет, происходящие из мафиозных семей или сильно интегрированные в них; среди них Антониетта Багарелла, Саверия Бенедетта Палаццоло, Кармела Грация Миннити, Антонина Бруска и Розария Кастеллана.
Вторая типология включает женщин, которые являются активной частью персонала организации; в отношении них судебные разбирательства либо продолжаются, либо завершены; среди них Мария Филиппа Мессина, Джованна Санторо, Мария Стелла Мадония, Джузеппина Витале, Нунция Гравиано и многие другие. В другую группу входят довольно автономные и независимые женщины, способные проявлять собственную инициативу при поддержке или противодействии членов своей семьи, при необходимости даже идя вразрез с интересами мафиозной организации; среди них Маргарита Петралия, Карла Коттоне, Маргарита Гангеми и Пьера Айелло.
Если мы рассмотрим возрастную переменную, то увидим аналогичное поведение в группе женщин в возрасте от тридцати до сорока лет, часто выходцев из мафиозных семей. Их деятельность кажется более изменчивой; часты пересмотры позиций и конфликты; иногда они отрекаются от своих мужей, затем решают присоединиться к ним в сотрудничестве; иногда критикуют мафиозный синдикат, но тогда им нелегко интегрироваться во внешний мир; среди них случаи Розалии Базиле, Кончетты Ферранте, Джузи Спадаро, Анджелы Марино и Розанны Кристиано. Затем есть компаньонки/любовницы, которые порой оказывают гораздо большее влияние, чем законные жены (например, Рита Симончини и Элизабетта Скаличи). Наконец, мы не можем забыть длинный список женщин-жертв, убитых мафией: Франческа Читарда, мать, тетя и сестра Франческо Марино Маннойя, Кармела Грация Миннити, Розалия Пипитоне, Луиза Гритти, Пина Луккезе, Санта Пульизи и многие другие.
Мы также можем найти символические случаи, например тот, который произошел после ареста Вито Витале, эффективности которого в период его пребывания в бегах способствовало настоящее созвездие женщин на различных должностях высокого уровня: Джузеппина Витале (его сестра, ныне государственный свидетель), Роза Мораче, Джиролама Барретта, Джессика Скотт и Мария Рита Сантамария – все вращались вокруг него.
Мы видим, как мы все дальше отходим от судебной сферы и приближаемся к повседневной жизни и субъективности; другими словами, мы установили, что лишь наименьшая часть деятельности, осуществляемой женщинами внутри мафиозной организации, – следовательно, действия в поддержку организации – покрывается и карается законом. Одна из областей, подлежащих исследованию, – это становление роли молодых женщин, часто жен или сестер, которые более осведомлены и полноценно работают в организации как нечто большее, чем просто замена с исключительно временным делегированием полномочий. В некоторых случаях с этими женщинами продолжают консультироваться, несмотря на наличие мужчин, органично вписанных в мафиозное сообщество. Это явление следует анализировать не только в связи с освобождением женщин, но и в рамках более широкой концепции эволюции общества и преступной организации.
Теперь я перехожу к нашей попытке реконструировать изменение роли женщины в мире мафии с течением времени, особенно с точки зрения видимости/невидимости, связанной с государственным/частным аспектом управления властью. Со временем представление о женщинах-мафиози явно изменилось, как показывает наш систематический анализ двадцатилетних репортажей в прессе из нескольких национальных и региональных газет, разработанный в рамках специального исследовательского проекта. Первоначальное ознакомление с данными позволяет предположить, что присутствие женщин в газетах распределяется с течением времени, особенно в последние годы, таким образом, который кажется по меньшей мере полезным для нужд мафиозной организации. Новости, касающиеся женщин, всегда появляются в связи с волнами арестов и обвинений, и их роль представляется решающей, явной и осознанной. Одно можно сказать наверняка: женская роль мощна, интегрирована и организована, тесно связана с типологией и характеристиками организации, в которой она работает. В отличие от других международных контекстов, таких как Бразилия, где задействованы женщины из низших социальных классов (Frossard 2002), эти роли не сводятся просто к преступлениям, связанным с торговлей наркотиками, а распределяются по различным видам преступной деятельности.
Рамки, которые я установила в более ранней работе (Dino 2000), могут быть использованы здесь для объяснения длительного молчания о деятельности женщин-мафиози; в том эссе я обсуждала концепцию двойного исключения, когда женщины рассматриваются как иностранные фигуры в мире Коза ностра. Как женщины, они иностранки в силу своего пола, еще более изгнанные, потому что они женщины с юга Италии, и, наконец, вдвойне иностранки, потому что они женщины из южной мафии, исключенные обществом, формально состоящим только из мужчин, где господствует мужской шовинизм. Кстати, что поражает во многих заявлениях государственных свидетелей-мужчин, так это их согласие с умалением женской роли любой ценой; при сравнении того, что мужчины говорили о женщинах, с тем, что женщины говорили о себе, выявляется четкое различие между авто- и гетерорепрезентацией женской роли в мафиозных организациях.
Как женщины, они также являются инородцами в силу приписываемых им ролей и их социализации. Только отталкиваясь от этой точки зрения, мы можем использовать метафору иностранки (ссылаясь на Гоффмана) как основу для понимания женского присутствия в мире Cosa Nostra. Концепция Саяда (1999) относительно иностранки также применима к женщинам из мафии; их присутствие, их разнообразие, двоякое видение, которым они, кажется, обладают (Wolf 1993, 1996), их способность рассуждать в соответствии с логикой tertium datur подвергает их двойному исключению (если не тройному, учитывая переменную территориальной маргинальности); более того, женская сегрегация соответствует стандартам языковой и социальной изоляции и исключения из слова и присутствия (следует напомнить, что для Cosa Nostra присутствие – это власть).
Женское присутствие исключено внутри Коза ностры, и женщинам даже формально отказывают в шансе быть «плохими», но это исключение очевидно и соответствует отрицаемой (и неоднозначной) центральной роли их внутренней жизни. Кроме того, как упоминалось ранее, с точки зрения девиантности женщины не считаются равными мужчинам; внутри Коза ностры их девиантность является почти априорной; то есть «девиантность» женщины заключается в самом факте ее присутствия в обществе, которое ее исключает; кто знает, тогда не означает ли – меняя формулировку вопроса – для женщин такое же отклонение от нормы, как и для мужчин, вместо освобождения потерю своей автономии и субъективности.
Женщины, память, иностранцы, повседневная жизнь, горизонты различной значимости и коммуникативные измерения (Дино 2000), экспрессивность, сентиментальность: в конце концов, как отмечалось ранее, женская специфика (в том числе и в преступности) признается и, по-видимому, ценится и используется в некоторых контекстах. Даже попытка любой ценой преуменьшить роль женщин, когда существуют семейные связи с мужчинами или семьями мафии, настаивая на том, что их поведение мотивировано эмоциями, а не автономным выбором, кажется, терпит крах, поскольку одна специфическая черта Коза ностры, и даже в большей степени Ндрангеты и Каморры – центральное место семьи и наследственности как формы вербовки в организацию.
Возвращаясь к языковому исключению и исключению присутствия, можно также сказать, что модель временных доверенных лиц – это не более чем форма компромисса, которая позволяет мужчинам согласиться уступить центральное место женщинам, будучи убежденными, что именно они, мужчины, определяли выбор; упоминание временных доверенных лиц никогда не исходит от женщин, но всегда от мужчин, которые притворяются, что все находится под их контролем, мужчин, которые никогда не признают автономную и неделегированную роль женщин. Как явствует из глав этой книги, посвященных другим странам, женщины признаны только в качестве заместителей, фигур, действующих по приказу своих мужчин и вместо них; их авторитет признается только в том случае, если они ведут себя как мужчины, то есть они «плохие». Действуя вместо мужчин и подобно мужчинам, кажется, помогает женщинам забыть свою элементарную вину, свой первородный грех: быть женщиной. Их сила признана, но не их авторитет: источник их легитимации остается вне их самих, по крайней мере в публичном восприятии.
Итак, тогда перспектива освобождения должна быть пересмотрена, и мы должны спросить, кого следует считать освобожденным: женщин или мужчин (от их собственных стереотипов, превращающих предрассудки в реальность, которая изменилась без их ведома)? И что означает освобождение? И снова – учитывая концепцию идентичности и диалектику признания – что значит для этих женщин быть признанными? Как и в случае с иностранцем – человеком, у которого предположительно нет истории и памяти, – это, по сути, означает отказ от своего разнообразия, приспособление себя к образу, созданному другими, ношение одежды, которая ему не нравится, чтобы не ходить голым, рискуя прослыть сумасшедшим (Дино 2000).