В качестве первоначального взгляда с клинико-психологической точки зрения, в первом разделе этой главы представлен общий синтез, являющийся результатом многолетних продолжающихся эмпирических исследований. Следующий раздел развивает эту перспективу, представляя несколько теоретических разработок по теме женщин в Коза ностра. В заключительном разделе комментируется содержание настоящего исследования.
Клинико-психологические исследования в области психологии мафии начались в 1990-х годах. Однако некоторые психосоциальные, психодинамические (см. теории в «Чувственном мафиозо» Ди Марии и др., 1989, и «Пенсаре мафиозо» Фиоре) и социологические (Зиберт) исследования, наряду с другими общими вкладами различных дисциплин, уже начались в 1980-х годах. Настоящая клиническая работа стартовала с анализа психиатрических заключений первого в наше время члена мафии, ставшего государственным свидетелем, Леонардо Витале. Он был признан невменяемым, и в некоторых аспектах действительно был им, но его информация о Коза ностре оказалась правдивой за десять лет до Бушетты. Исследования характеризовались возможностью работы с эмпирическим материалом. За этим последовали более глубокие изыскания психологических проблем и историй мафиози, основанные на данных от юристов и магистратов, работающих со свидетелями со стороны государства, научных диссертациях по регионам с высокой концентрацией мафии, психологическом анализе судебных показаний, исследованиях менталитета и т.д.
Значительные перемены произошли, когда ряд психотерапевтов (психиатры, групповые аналитики и т.д.) начали проводить встречи и дискуссии в одной из наших частных практик. Эти специалисты начали работать с детьми из мафиозных семей, испытывавшими трудности вследствие кризисов в организации и семейной системе, включая сотрудничество с властями, аресты и сильную реакцию правительства после массовых убийств 1992 года. Таким образом, нам удалось собрать клинические данные о психологии мафии из первых рук: фантазии, внутренние переживания и семейные репрезентации членов семьи мафии. Впервые данные поступали изнутри мафиозного мира, и за ними могли наблюдать профессионалы в области психоанализа.
Наиболее распространенными психопатологиями, обнаруженными у этих молодых людей, были нарушения личности, приводившие к депрессии, наркомании, расстройствам личности и т.д. Их матери приводили этих молодых людей в психиатрические службы; отцы (находящиеся в бегах, в тюрьме и т.д.) никогда не вмешивались. Самый последний этап исследования состоял из углубленных клинических интервью с государственным свидетелем в рамках спонсируемых правительством программ защиты свидетелей, результатом которых стал последующий, порой методологический, анализ записанного материала. Продолжается исследование с использованием перекрестных интервью с отцами и сыновьями мафиозных семей.
Коза ностра – старая (по меньшей мере два столетия, следы обнаружены еще в девятнадцатом веке), хорошо зарекомендовавшая себя организация, способная к постоянным изменениям. Хотя ее глубокие территориальные и культурные корни уходят в западную Сицилию (в бывшую Валь-ди-Мазара), организация уже много лет оказывает эффективное влияние на всю Италию. Не теряя этих radici («корней», выражение, часто используемое государственными свидетелями), организация расширилась (например, в Соединенных Штатах), глобализовалась и наладила отношения с незаконной глобальной экономикой. В более ранний период эта организация была невидима, хотя и находилась на виду; государственный свидетель заявил, что они убивали людей спокойно, без спешки и с открытыми лицами. Организация иерархична и централизована. Ее правила строги, и те, кто вступает в контакт с организацией, должны помнить о них. Например, невозможно получить «услугу», какой бы очевидно «невинной» она ни была, выйти из организации, а затем разорвать с ней связи (политики и юристы, например, резко столкнулись с этой двусмысленностью или непониманием). Деньги и власть всегда были ее целями. Остальное – это литература, мифология (часто созданная самой мафией) и вымышленное кино. Все в этой сфере всегда было функционально связано с этим, включая ее внутренние этико-поведенческие кодексы, психическую структуру ее членов и организационную динамику. Ее специфика заключается в том, что она функционально связывает индивидуальную и семейную психику, подготовку мафиози, эмоциональные и супружеские узы, а также внутрипсихические и лингвистические корни с военной и корпоративной организацией, имеющей политические связи и преступные цели. Фактически Коза ностра всегда взаимодействовала с другими центрами силы: наиболее важными экономическими и политическими силами, о чем часто сообщали средства массовой информации, хотя сегодня тенденция не обсуждать это.
Коза ностра пускает свои корни глубоко на своей территории, которую она, как правило, полностью контролирует (например, для подтверждения своей роли сборщика налогов взимаются защитные выплаты), и в структуре семьи, как в широком, так и в узком смысле. Одно из открытий исследования – центральное место семьи, как внешней семьи и межличностной динамики, так и внутренней семьи, психического семейного поля, которое разделяют все члены в своей историчности, которое находится внутри каждого человека и структурирует его или ее идентичность. На самом деле, возможно, даже в большей степени, чем в аристократии, мафиози рождается в семье, имеющей для его мира фундаментальное значение (например, дяди); он отождествляет себя с этим и прежде всего воспринимается семьей как будущий мафиози, если мужчина, или жена мафиози, если женщина. Мужчина из мафии обычно женится на женщине из мафиозной семьи. Затем он вступает в Коза ностру и принимает участие в ней, навязчиво воспринимаемой ее членами как «семья». Как «семья», Коза ностра психологически переплетена с биологической и эмоциональной семьей; если когда-либо встает выбор между членами семьи и организацией (как трагически случалось во многих делах государственных свидетелей), мафиози (а также женщины-члены мафиозных семей) часто выберут Коза ностру. Есть ужасающее видео, на котором мафиози из Катании (инкогнито) записывает свои признания, намереваясь стать государственным свидетелем. Он беспокойный и агрессивный; он говорит на сильном сицилийском диалекте; и на заднем плане видно, как плачет его мать. Затем он видит, как в дверь входит его брат и стреляет в него. Видеокамера все это записывает. Самое ужасное, что его мать знала, что должно было произойти, и никогда не говорила ни слова.
Будущий мафиози проходит строгую подготовку. В детстве за ним наблюдает Коза ностра, и если он показывает, что ему можно доверять (например, если он сильный характер, никогда не позволяет другим детям командовать им, никогда не проявляет признаков девиантности – например, наркотиков, гомосексуализма, глубокой религиозности и т.д., – никогда не связывается с «плохой компанией» – самое главное, что родственники сбирри, как оскорбительно называют полицию на Сицилии из-за ее колониальной истории), затем его впускают в Коза ностру. Его просят провести время с каким-нибудь влиятельным мафиози, побродить по месту преступления, кого-нибудь избить, убить животное и, наконец, принять участие в качестве поддержки в убийстве. В прошлом, если все шло хорошо, его посвящали с помощью ритуала пунчиута (похоже, этого больше не происходит по соображениям безопасности): ему прокалывали палец, и крови позволяли капать на священное изображение, которое затем поджигали. Держа горящее изображение в руке, он затем заявлял что-то вроде: «Пусть я сгорю подобно этому изображению, если предам Коза ностру». С этого момента должна была начаться его жизнь убийцы и карьера в пирамидальной организации. Ему не допускаются ошибки, такие как провал в убийстве, страх, общение с людьми, которые чиаккьерны («болтуньями»), беспокоящие женщин из мафиозных семей, участие в деятельности без разрешения иерархии, наличие политических или деловых отношений, отличных от предписанных, женитьба на женщине, которой нельзя доверять, или проявление какой-либо слабости.
В отличие от того, что считалось ранее, женщины мафии всегда знали почти все о своих мужчинах, хотя официально они могли ничего не знать и ничего не говорить. Лишь недавно некоторые женщины из мафии лично взяли на себя социальную власть (они всегда делали это в неаполитанской каморре). Вся их власть сосредоточена в семейной сфере; как писал Фиоре, «У мужчин есть честь (без которой они потеряны и находятся в опасности внутри Коза ностры), тогда как женщины – это честь». В редких случаях, когда женщина ведет себя аморально (например, с другими мужчинами), члены семьи мужского пола должны наказать ее смертью (ср. фундаменталистский кодекс), иначе они сами будут признаны ненадежными (потенциально смертельное состояние). Но женщины – это не просто жертвы. Они живут так, как будто они всемогущи; они королевы, которым каждый должен отдавать дань уважения (семнадцатилетняя девушка однажды сказала психотерапевту: «Я могла бы ходить голой, и никто бы не посмел взглянуть на меня»); они очень богаты и имеют полную власть над образованием своих детей. Они гарантируют эмоциональное равновесие всей семьи, включая мужчин. Женщины мафии также весьма религиозны. На Сицилии некоторые священники вступили в сговор с Коза нострой, в то время как другие были убиты ею (организация была отлучена от церкви). С другой стороны, за исключением редких случаев, мужчины исповедуют религию ради видимости, как символ власти. В прошлом во время религиозных процессий для них были зарезервированы места в первых рядах рядом с представителями власти (Скарпинато 2000; Джордано 2000).
Еще один интересный факт, недавно выявленный в результате клинических исследований, касается секса. В отличие от того, что мы привыкли думать из мифов о мужественности, мафиози, похоже, не заинтересованы в сексе. (Были случаи, когда эротически-эмоциональные отношения с любовницей заставляли мафиози восстанавливать свою субъективность, порывать с Коза нострой и становиться государственным свидетелем.) Сексуальность в этом мире обычно ограничивается мимолетными сексуальными связями с женами и обществом «женщин распущенных нравов» как внешней демонстрации мужественности. Мафиози должен уважать свою жену (которая в корне сексуально подавлена), что означает, что у него не должно быть никаких других связей с общественностью. Сицилийская пословица «куманнари э меглио ди футтири» («командовать лучше, чем трахаться») буквально интерпретируется в этом мире (и, возможно, в других). Это означает, что власть Коза ностры над жизнью и смертью важнее эротически-аффективных отношений. (Капо-мандаменто [местный аутсайдер] из Коза ностры однажды сказал будущему государственному свидетелю: «Видите ли, я подобен Богу. Я могу решить, увидит ли мужчина солнце завтра утром».) Классическая концепция «сублимации» в данном случае кажется ограниченной. Это поднимает вопрос о том, была ли для некоторых людей власть (в данном случае тотальная власть) исторически «патологически» (с аналитической, а не социальной и институциональной точки зрения) более важной и психологически основополагающей, чем эрос и взаимоотношения.
В прошлом психотерапия с сыновьями и дочерьми из мафиозных семей не проводилась в частной психотерапевтической практике. Размышляя над настоящим исследованием, мы поняли, что мафия действительно присутствовала в нашей терапевтической работе на протяжении последних двадцати пяти лет. Но это присутствовало в снах, запугиваниях, которым подвергались чужие семьи, далеких семейных историях и присутствии культуры мафии. Матери «мафиози», у детей которых были проблемы, в противном случае обратились бы в службы психического здоровья. В период с 1995 по 2001 год исследовательские группы или под наблюдением наблюдали за десятками случаев. Отчеты об этом исследовании, как и в цитируемых текстах, были бы слишком длинными, чтобы представлять их здесь. Достаточно сказать, что: (1) она всегда рассматривала работу с личностями; как и во всех тоталитарных режимах, культура омерты и секретности (и, вероятно, тайных преступлений) Коза ностры никогда не допускала групповой терапии (хотя большинство терапевтов были групповыми аналитиками); и (2) построение психотерапевтической обстановки очень сложно как из-за патологии, так и из-за возможного семейного противостояния (как ни странно, выраженного только бабушками), а также, возможно, из-за опыта часто молодых терапевтов.
Мы также столкнулись с трудной клинико-теоретической проблемой с других точек зрения. Как возможно работать и управлять терапевтическими отношениями (с аналитической прозрачностью) с такими реальными, не поддающимися интерпретации элементами, как, например, страх получения информации об убийствах или слышание таких выражений, как «Если бы я уехал, мой отец мог бы приказать убить меня» или «Если бы он знал об этом, ты был бы в опасности», которые соответствуют действительности? Или из-за (воображаемого) страха терапевта, что Коза ностра может почувствовать угрозу из-за психотерапии, и реакции санитара больницы, проявляющего почтение и тревогу при появлении пациента?
Сколько случаев подобного рода могло бы поставить под сомнение хорошо проверенные теории и установки в этой области? Паранойя – повседневная психопатология мафиози (это также верно для фундаментализма, сталинизма, тоталитарных институтов и т.д.). Мафиози постоянно подозревает всех и вся; он боится заговоров против себя (даже со стороны других мафиози); ему трудно принять факты реальности; диффамация в этом мире эквивалентна не только психосоциальной, но и физической смерти. Однако для этого есть причина: «Смерть в этом мире всегда не за горами». Опрос государственных свидетелей стал экстраординарным опытом, начавшимся на анонимной площадке в присутствии сотрудников полиции, компетентных и с психологической точки зрения. Люди перед нами были «трагическими», подавленными персонажами, живущими в абсолютном одиночестве: те, кто сломал корни мощной идентичности и кто в определенный момент вызывал жалость, несмотря на осознание того, что они жестокие убийцы. Большая часть настоящего обсуждения основана на материалах этих сессий. Мы добавим лишь некоторые конкретные клинические данные. Например, эти люди совершали убийства без чувства вины, психологического конфликта, нарушений сна или психических проблем любого рода. Подобно спецподразделениям армии, и, возможно, в большей степени (поскольку обучение начиналось с рождения), они были практически механическими машинами смерти. Сегодня это разрушенные люди, разочарованные частым отказом членов семьи и друзей, неэффективностью (после многих лет действий) правительства в борьбе с мафией (хотя сопротивление магистратов и полиции продолжается), нападками влиятельных политиков и СМИ, а также возвращением «мира мафиози» (сицилийский фольклорист Г. Базиле отмечал: когда кто-то заявляет, что мафии нет, это значит, она повсюду).
Мы упоминали исследование методом группового анализа, имея в виду не терапевтические, а семейные группы, в частности методы понимания внутреннего мира и психопатологии через «субъективный групповой анализ» (Lo Verso 1994). Групповой анализ часто опирается на психоаналитические модели отношений матери и ребенка при рассмотрении внутреннего мира, признавая важность социального, но не устанавливая четкой клинико-теоретической связи между ними. Микроотношения считались значимыми внутри групп, но не для зарождения психической жизни и психопатологии. Это следствие недостаточного внимания к «семейному» вопросу как необходимому переходу, связывающему внутренний и внешний миры.
Мы считаем, что сегодня это следует рассматривать не как несоответствие (Далал 2002), а как неадекватность. Групповые, семейные, этно-психоаналитические и нейропсихологические исследования указывают на важность реляционных факторов для развития психики и психопатологии. Ло Версо (1991, 1995) писал о концепции «трансперсонального» – сверхличностных психических факторах, отложившихся во внутреннем мире (биологических, этно-антропологических, межпоколенческих, институциональных, социально-коммуникативных). Внутренний мир конструируется через нейрокогнитивное развитие, имитацию, идентификацию ребенка и «представление» о нем, формируемое сознательно и бессознательно миром, в котором он рожден (Napolitani 1987), прежде всего семьей (Pontalti 1998).
Концепция психического семейного поля под антропологическим влиянием важна для понимания центральной роли реляционных факторов. Это согласуется с биологией и развитием субъективности, но ограничивает наблюдение (возможно, из-за замкнутости аналитического кабинета и фокуса на индивиде без контекста) при рассмотрении людей, оторванных от своей истории, изначально связанной с другими. «Для нас групповой анализ – это рассмотрение человека в контексте отношений, где он родился и развивался». Никто не приходит из ниоткуда. Внутренний мир развивается через отношения. Это касается не только мафии; у всех нас был семейный мир. В мафиозных и фундаменталистских мирах семья «полная», не оставляя места для рефлексии, субъективности или автономии. Без этой модели мы не смогли бы исследовать феномен психики мафии, анализируемый только в контексте связи культуры, семьи, индивида и преступной организации. Почему в Шотландии нет психологии мафии? Почему индивидуалистические исследования дали мало? Исключает ли существование психических универсалий уникальную психическую историю? Развивается ли она изолированно в культурно-самобытном семейном мире? Наши исследования позволяют обсуждать комплексную модель, интегрирующую эти аспекты.
Не следует ли учитывать, что ребенок с рождения предрасположен к взаимодействию с внешним миром (Robertson 1999)? Или что отцы, матери, бабушки, дедушки, дяди, тети, братья и сестры (Brunori 1996) – люди с собственным психологическим миром, через который осуществляется намерение установить связь с новорожденным? Конечно, обсуждать мафиозо как изолированную монаду научно нелепо: личность мафиози формируется внутри него, создавая его психическую структуру. Мафиози – тот, кто он есть, потому что, как он сам определяет, является частью дерева, выросшего из корня; этот корень – ядерная и расширенная семья, сообщество, мафиозная культура и сама организация, целенаправленно конструирующая будущего мафиозо.
Опираясь на предыдущее и в широкой социокультурной перспективе, предлагаем схему структуры Коза ностры через ее идентичность: антропология семьи, контроль территории, психическая идентичность, политические и институциональные связи (Arlacchi 1983). Часто утверждается, что ключевой элемент психики мафии – аморальный фамилизм. Социологические исследования показали, как семейная культура ограничивает развитие индивидуальной свободы ради силы семьи. Психолого-клинический анализ выявляет отсутствие гражданской чувствительности, ставящей личную власть выше социальной; эго становится копией семейной системы. Это привело нас к «психопатологическому» расстройству индивида и окружения: «слабости» эго, ведущей к подчинению мафии ради защиты и статуса. Как в религиозном и идеологическом фундаментализме, «чувство мафии» использует замкнутую систему мышления, нетерпимую к разнообразию. Она определяет смыслы; использует символы, обряды как интерпсихические крючки; парадоксально эксплуатирует чувство общности. В ней задействована динамика символизации этно-антропологических событий, связанных с мифологией. Коды антропологической передачи, связывающие субъективное и коллективное, здесь глубоки. Это объясняет гипертрофированное эго с всемогущим семейным «Мы»; ключевая фигура – мать, психически владеющая жизнью и смертью детей. Для мафиози неуверенность – чувство, сплачивающее семью и насыщающее ее матрицу, что стабилизирует потребность в защите «семьи» (так члены называют Коза ностру).
Женщины всегда оставались за кулисами Коза ностры, хотя присутствовали в мифах и повседневности мужчин. Их отчуждение – ключевой элемент групповой сплоченности. Мафия – тайное общество, исключающее женщин из публичных ролей, хотя иногда использует их как инструмент. Женщины становятся товаром для обмена; как в старой аристократии, девственность невесты скрепляет союзы и кровные узы. Отношения односторонни: женщин эксплуатируют, доминируют над ними и держат в неведении о секретах организации. Идеология мафии консервативна: женщины ответственны за репутацию, сохраняющую фамилию и честь; жен уважают лишь социально. Их роль важна в рождении детей, но они должны оставаться в стороне от дел мужчин. Для мафиози довериться женщине – предать «почетное общество»; это подкрепляется гомофобной идеологией, отводящей женщинам второстепенную роль. Материнство позволяет женщинам почитаться и косвенно участвовать в делах мужчин через рождение сына. Их положение двойственно – между невмешательством и соучастием; осознавая подчинение, они знают о своей необходимости для функционирования организации. Если мафиозная идентичность – гипертрофированная мужская, то внутри организации отвергаются женские черты: честь, чувствительность, влюбленность, угрожающие закрытому мышлению. Но как женщины продвигаются при подчиненном статусе? Со временем они достигли «подпольной центральности», позволяющей активно влиять на стратегии мафии (включая большее право на общение).
Эти изменения позволили исследовать механизмы и динамику женской организации, увидев женщин не только как верных своим мужьям, но и как хранительниц противоположных ценностей: псевдорелигиозных (укрепляющих святость семейного союза) и ценностей передачи мафиозных кодов. Как отмечает Ди Мария (1997), «женщины представляют основополагающее ядро психологической структуры организации».
Матери придается «божественное» значение; они лишены сексуальности, «незапятнанны» – поэтому сицилийцы часто изображают женщин порабощенными жертвами, живущими в тени. Их отношения ограничены семейной сферой; они одиноки, изолированы от окружения. Их дети – «нерожденные младенцы», появляющиеся без перерезания пуповины, узники материнского кодекса, не допускающего альтернатив; матери руководят всем, что делается «во имя матери». Материнский кодекс обеспечивает защиту, тогда как отцовский вызывает страх: отцы контролируют, наказывают и подавляют конфликты (Барон и Ло Версо 2003). Когда общение с отцом невозможно, ребенок ищет утешения у матери. Мир «мафиозных чувств» – это мир правил и символов; мафия – «Великая Мать», дающая защиту; мафиози владеют властью смерти; дом – царство семьи, а мать – его правительница. Женщины пассивны, впитывая напряжение мужчин для сохранения семьи.
Фигура женщины амбивалентна: социально порабощена мужской властью, но представляет власть в семье через матриархальную функцию определения будущего детей. Мать может подтолкнуть сыновей к насилию (например, мести), увековечивая семейную культуру, а дочерей – к роли матерей, обеспечивающих целостность семьи. Женщины мафии прячутся за видимым подчинением, доминируя на территории; амбивалентная фантазия о матриархате, характерная для Южной Италии, маскирует природу мужской «защиты» женского мира и рационализирует недоверие мужчин к женщинам.
Гендерная идентичность – отправная точка принадлежности к культуре мафии, лишенной чувств, но переполненной эмоциями; принадлежность к Коза ностре – удостоверение мужского рода. Описывая женщин-мафиози, модель фокусируется на связи индивидуальной, семейной и коллективной психологий, обращаясь к исторической матрице. Мафиозная семья заменяет семью происхождения, организуя ментальную вселенную субъекта и направляя бессознательные отношения с внешним миром (Ди Мария и Лаванко 1995). Социальное играет определяющую роль: самость обретает ценность в «групповых» отношениях. Психическая вселенная раскрывается через проекции в социальное, создавая порочный круг взаимовлияния (Ди Мария 1994). Разум связан с сетью отношений, сформировавших его; эго запутано в «принадлежности» и «другом». Мафиозная культура эго включает семейное «мы» как психическую идентичность; семейная тайна контролирует целостность системы (Ло Версо 1998).
Исследования подчеркивают роль женщин как «объектов-институтов» (Fiore 1997), воплощающих ценности и коды мафии. Передача ценностей, моделей отношений и аффектов – прерогатива матерей, укрепляющая их центральную роль. Это углубляет пропасть между мужской силой и женской динамикой, соответствуя стандартным ролям сицилийской культуры: мужчины – власть, женщины – «Великая Мать» (в юнгианском смысле).
В свете сказанного, интерпретационные модели анализируют связи в этом контексте. Межличностные отношения в мире мафии характеризуются симбиозом «мать – ребенок», порождающим привязанность или депрессию. Догматизм мафиозного мышления подчиняет все формы выражения в обмен на защиту системы. Быть женщиной здесь – быть носителем неприкосновенных ценностей; даже отрезанные от организации, они незаменимы. Женщины – хранительницы материнского кодекса; доминируют в выборе мужчин и достигли важных ролей. «Великая Богиня» – всемогущая мать, распределяющая жизнь и смерть.
Девушек в Коза ностре контролируют с детства, воспитывая для брака с «человеком чести». Их положение решающе для расширения власти мужей. Мафиози – «бунтарь» для внешнего мира (отрицающий законы), но «консерватор» внутри группы (хранитель тайны и призрака матери от внешних угроз – Siebert 1994).
Женская вселенная Коза ностры эволюционирует, демонстрируя изменения. Процесс субъективизации затрагивает жен, дочерей и сестер мафиози. Четкое разделение ролей: одни женщины (не просто «матрица семьи») побуждают мужей уйти из жестокости; другие – хранительницы культуры смерти – отрекаются от ставших pentiti (свидетелями).
Первые – невольные сообщницы, подчиненные менталитету, считающему женщин «источником неприятностей»; чем эмансипированнее, тем опаснее. Закрытое мышление отвергает разнообразие (Принципато и Дино 1997). Женское тело центрально в стратегиях территориальной власти – ius copulandi (по судье Де Франциски) как соглашение, подчиняющее женщин мужчине, хотя их психическое равновесие гарантировано женщинами (Siebert 1994). Образ «порабощенной жертвы» сменился «сообщницей-хранительницей тайн». На судах женщин, хотя и соучастниц, часто оправдывали или мягко наказывали, признавая их подчиненное положение.
Исключительная важность женщин (матерей, жен, сестер) – в их влиянии внутри организации. Их статус отражает мафиозную иерархию; став pentito, мужчина лишает их этого, вызывая презрение.
Исследования имеют эмпирическую цель: анализировать мафию не только как преступную систему, но с «антропо-психического» аспекта. Женщинам отведена ключевая роль в обеспечении психического равновесия мужчин, возможно, потому что матери придают смысл психической жизни. В книге «Сложная динамика социальных отношений» анализируется перенос моделей мышления извне вовнутрь, создавая идентичность. Становление индивидуальности подразумевает разрыв с семейной «групповой» матрицей. Реляционная парадигма выявляет психопатологию как расстройство индивида, семьи и среды.
Психические феномены динамичны: в сфере, развивающейся от порядка к хаосу, статичное мышление невозможно. Когнитивный акт – непрерывное структурирование эмоций и представлений. «Чувство мафии» динамично, вовлечено в трансформации организации и людей. Джованни Фальконе отмечал: «Мафия состоит из людей с потребностями, желаниями и поведением, эволюционирующими во времени» (Фальконе и Падовани 1991).
«Семейный» аспект фундаментален: у семьи есть своя идентичность, многоперсональная психическая история, психологическое поле, формируемое культурой. В мафии внутренняя (психическая) семья, семья происхождения и мафиозная «семья» совпадают, создавая тотализацию фундаменталистского типа.
Особенность психики мафиози – семейная тайна, ведущая к «общей» омерте. Существенная черта – взрывная реакция на pentiti, заинтересованность женщин в сохранении чести и, по Фиоре, гендерные различия. Эти соображения вносят вклад в изучение «чувства мафии», особенно при сотрудничестве психодинамики с другими дисциплинами. Женщин воспитывают как «божественных» матерей, но, как жена Гаспаре Спадаро, они могут терпеть насилие, не имея права голоса. За фигурой жертвы скрывается женщина с неоспоримым господством.
Если роль женщин в Коза ностре проясняется, как интерпретировать данные о женщинах в преступных организациях в иных контекстах? Опираясь на известную нам ситуацию и подход Инграски (женщины-свидетели «вносят больший вклад в описание женского мира мафии, чем мужчины»), предлагаем комментарии для изучения:
1. «Священная корона Унита», Каморра, Ндрангета отличаются от Коза ностры. Ндрангета основана на кровных узах, Коза ностра – на иерархии. В Каморре женщины – дерзкие публичные фигуры; подчинены в быту, но берут командные роли, используют мужской язык. Их роль в психологических переломах и сотрудничестве фундаментальна. Удивительно, что члены группировок переодевались женщинами для побега. Возможно ли это на Сицилии, где ставят под сомнение сексуальную идентичность? Или случаи семейного насилия?
2. Итало-американская мафия более узнаваема через криминальную историю и кино. Женщины «американизировались»: сексуально и экономически заметны, не маргинальны. Эволюция отбора (от этничности к прагматизму) и роль иммиграции требуют изучения.
3. Социальная роль женщин в других итальянских/международных контекстах более открыта: они командуют, вмешиваются, менее порабощены. Это снижает фундаментализм, упрощая структуру организаций.
4. Семейная роль менее тоталитарна, что влияет на идентичность (меньшее наложение эго на «мы»). Ситуация в Китае (по некоторым данным) схожа с сицилийской: «аристократический» отбор, крепкая семейная база, слияние идентичности с ценностями, централизованно-децентрализованная структура, подчинение семьи организации.
5. Разделение «моральных» ценностей семьи и организации характерно для Коза ностры (отцы – «образцовые»). В международных группах это менее выражено.
6. Связь женщин с сексуальностью и честью акцентирована в средиземноморской культуре (через тело). Требует сравнения с мусульманскими/восточными контекстами.
7. Международные исследования не позволяют экстраполировать психодинамические элементы (отношения с родителями, инициацию, мифы). На Западе преобладает «гангстерский» аспект, где женщины – полноправные участницы. Полезна ли наша схема для других контекстов – вопрос будущих исследований при контактах с женщинами этих регионов.
Настоящий отчет формулирует гипотезы о роли женщин в преступных организациях. Заключение – предисловие к дальнейшим изысканиям. Учитывая нехватку данных, исследовательская гипотеза объединяет структурные характеристики женской преступности с эволюцией организаций. Предлагается аналитическая модель для интерпретации сценариев и прогнозирования развития преступных групп в связи с женщинами на руководящих ролях.
Как и в любом предварительном исследовании, один вопрос ведет к другому. Одно из первых наблюдений заключается в том, что литература о женщинах и мафиях рассматривает женские роли, когда таковые существуют, по отношению к мужским ролям (матери, жены, дочери и любовники). Эта же литература в меньшей степени посвящена описанию женских ролей внутри мафиозной организации (лидерские роли, рабочие роли и т.д.). В конце концов, в этой литературе предлагается преобладающая интерпретирующая гипотеза о том, что женщины играют вспомогательные роли в мафиозной организации, в то время как мужчины занимают руководящие должности. Эти второстепенные роли, как правило, трансформируются, когда босс-мужчина оказывается в тюрьме или мертв, не имея непосредственного преемника.
Этой интерпретации отдают предпочтение, поскольку она согласуется с культурной моделью разделения гендерных ролей (мужской шовинизм), которая, по-видимому, является преобладающей культурной моделью мафиозных преступных организаций. Эти наблюдения подводят к следующему вопросу: соответствует ли дихотомия ролей между женщинами, выполняющими оперативные и вспомогательные функции, и мужчинами, выполняющими руководящие роли, реальным ситуациям или представляет собой стереотип, подпитываемый отсутствием информации, учитывая, что информация руководствуется стереотипом? Проще говоря, можем ли мы взглянуть на роль женщин по отношению к другим переменным, связанным с типологией, структурой и делами преступного сообщества, не позволяя себе погрузиться в соглашение о том, что женские роли соответствуют рабочим/вспомогательным функциям, а мужские роли соответствуют управленческим и лидерским функциям? Тот факт, что женщины берут на себя управленческие/лидирующие роли в отсутствие мужчин, прямо подтверждает, что роль женщин в мафиозных организациях отражает разделение гендерных ролей. Хотя частично это верно, есть место для дальнейшего рассмотрения.
Второй вопрос касается взаимосвязи между переходом женщин с рабочих должностей на руководящие и структурой преступной организации, в которой эти роли выполняются, и/или структурой рынков, на которых действуют эти преступные организации. Схематично мы задаемся вопросом, переходят ли женщины с рабочих должностей на руководящие, по мере того как мы переходим от простых организаций к сложным, и насколько это также может быть связано с организацией, работающей на рынках, требующих более сложных навыков и инструментов.
Третий вопрос касается взаимосвязи между мобильностью ролей женщин и жесткостью/гибкостью преступной организации, к которой они принадлежат.
Схематично мы задаемся вопросом, будут ли роли женщин все больше и больше смещаться с рабочих/вспомогательных функций на управленческие/лидерские должности в зависимости от уровня жесткости иерархии или организационной гибкости преступных организаций.
Криминологическая литература помогает нам понять, почему рабочие/вспомогательные роли чаще встречаются в иерархических организациях, а управленческие/лидерские – в более гибких, таких как молодежные банды или небольшие ассоциации.