Наше исследование роли женщин в организованной преступности опирается на традицию палермских исследований – таких как конференция La donna nelluniverso mafioso («Женщины во вселенной мафии»), организованная Факультетом педагогических наук в феврале 1997 года, и работы Терезы Принципато и Алессандры Дино, включая книгу Mafia e donna, le vestali del sacro e dellonore («Мафия и женщины, весталки чести и святости») (Флакковио, Палермо 1997), а также исследования Умберто Сантино и Анны Пуглиси.

Но зачем распространять изучение роли женщин в преступной деятельности мафии на другие криминальные организации за пределами Италии? Прежде всего эта тема остается малоизученной, особенно в международном контексте, что придает исследованию увлекательный, «новаторский» характер, хотя и сопряженный с трудностями, такими как получение актуальных данных. Сравнение практик внутри сицилийской мафии и других «мафиозных группировок» позволяет глубже понять этот мир в Италии, выявить сходства и различия, а также развенчать упрощенные мифы и клише. В любом случае, это ценный шанс углубить понимание организованной преступности на международном уровне. Мы благодарим город Палермо за поддержку и финансирование наших исследований в рамках его проекта по развитию культуры законности.

В этом введении я обозначаю ключевые аспекты для изучения темы. Первый – необходимость контролировать интерпретационные «предубеждения». Исследователи неизбежно оперируют предвзятыми концепциями, которые могут влиять на трактовку данных. Эти предубеждения следует максимально сдерживать; исследование должно опираться на эмпирический анализ данных, а не на общие стереотипы.

Эмпирический анализ, конечно, не отрицает, что роль женщин в организованной преступности – результат сложного сочетания факторов; не все аспекты поддаются строго эмпирическим методам, и интерпретация в некоторой степени неизбежна. Тем не менее она не должна игнорировать фактические данные.

Здесь я представлю потенциально значимые факторы, разделив их на «эндокриминальные» и «экзокриминальные». Первые относятся к внутренней «логике» преступной деятельности, вторые – к социокультурному или экономическому контексту, взаимодействующему с преступником извне. Эндокриминальные факторы включают историко-криминологические аспекты, культурные коды и организационные структуры конкретных групп (например, жесткие централизованные vs. подвижные горизонтальные; примитивные vs. технологически развитые). Так, культурные коды устоявшихся итальянских мафий (Коза ностра, Ндрангета, Каморра) несут традиционный мужской шовинистический отпечаток, теоретически оставляя женщинам мало автономии. Однако в более горизонтально структурированной Ндрангете, сфокусированной вокруг famiglie di sangue (кровных семей), женщины чаще играют практическую роль, так как cosca (банда) совпадает с семьей. Это подчеркивает важность организационного аспекта и базовых ценностей. Организационно-инструментальная логика преступной деятельности также влияет на криминологический уровень: тип преступного поведения определяет пространство для женщин. Речь идет о более или менее традиционном ассоциативном поведении (активные роли поддержки или руководства внутри организаций) и о внеассоциативном поведении, связанном с «изощренными» преступлениями (наркоторговля, мошенничество, отмывание денег), не требующими формального членства.

Некоторые исторические судебные решения показывают, что вспомогательные (часто ненасильственные) роли женщин в преступных сообществах признавались еще в XIX веке – например, vivandiera (поставщик), postina (почтальон) или messaggera (посланник) у банд разбойников. Тот факт, что такое поведение часто не считалось наказуемым, можно объяснить культурным стереотипом о преступниках-мужчинах; этот стереотип долго влиял даже на судей, смягчая наказание для женщин-мафиози, которых считали «пассивными субъектами», подчиненными мужчинам.

С другой стороны, хотя это случается редко, женщины иногда берут на себя руководящие роли в кризисных ситуациях – например, когда босс в тюрьме, в бегах или недееспособен. Как отмечает Массари на примере Сакра Корона Унита: «Отсутствие мужчины и временное положение женщины напрямую связаны и логически вытекают друг из друга». Конечно, для этого требуется сильная, уверенная, предприимчивая личность женщины с высокой осведомленностью о культуре насилия.

Примеры женщин, возглавивших организации в кризис, есть и в других странах. Однако не всегда ясно, связано ли это именно с отсутствием подходящих мужчин или с высоким криминальным потенциалом самих женщин.

В рамках внеассоциативных типологий поведения (наркоторговля, мошенничество, отмывание денег, управление незаконным бизнесом) на международном уровне наблюдается рост активного участия женщин. С точки зрения функциональной логики преступной деятельности, это можно объяснить тем, что женщины, именно как женщины, реже вызывают подозрения, что облегчает уклонение от полицейского контроля и судебного преследования.

Теперь обратимся к «экзокриминальным» факторам, влияющим на роль женщин в криминальной среде. Не претендуя на полноту, перечислю их:

– социокультурное развитие (общее или контекстуальное);

– эмансипация женщин в плане потенциального равенства с мужчинами;

– экономические условия (безработица, борьба за выживание, культ успеха и прибыли – кратко: нужда и/или жадность);

– психологические особенности личности (сила характера, харизма, агрессивность, предрасположенность к насилию, лидерские качества).

Я включаю личностные черты в «экзокриминальные» факторы, так как следует отвергнуть идею о «врожденной» криминальной психологии; определенные черты могут предрасполагать к преступности лишь во взаимодействии с контекстом или криминальной средой.

Особо рассмотрим растущую тенденцию женской эмансипации в смысле ослабления подчинения мужчинам. Как и в какой степени это поощряет более активную роль женщин в преступных организациях и преступности в целом?

На первый взгляд кажется, что рост числа женщин в ролях, выходящих за рамки традиционной помощи (например, «добытчики», «посыльные», «сборщики денег», менеджеры, отмыватели), можно объяснить культурной эволюцией и личной эмансипацией с признанием активного сотрудничества или соруководства и значительного равенства с мужчинами. Но возникают вопросы: действительно ли это экспрессивная эмансипация в движении от традиции к современности? Или это «частичная», «неполная» или «кажущаяся» эмансипация, характеризующаяся постоянной гибридизацией традиции и современности.

Что касается итальянских «мафий», вторая концепция («частичной» эмансипации) кажется доминирующей, поскольку в них сосуществуют элементы современной эмансипации и архаичного примитивизма. Анализ случаев женщин в главах Моники Массари и Омбретты Инграски репрезентативен: даже исполняя руководящие роли в качестве замены мужей, эти женщины способны проявлять власть и насилие (легитимированные их связью с мужчинами), но при этом остаются объектами мужского господства и насилия. Например, Мария Серрайно, влиятельная фигура в Ндрангете, регулярно подвергалась избиениям и психологическому насилию со стороны мужа.

Как отмечает Инграски, «очевидный паритет, достигнутый женщинами внутри мафиозного синдиката, может проявляться в рабочей сфере, но не в личной». Возникает вопрос: имеем ли мы дело скорее с «псевдоэмансипацией» (по ее определению), чем с подлинной? Рассмотрим ситуацию в других странах.

Во всех главах о Германии, Японии и Аргентине упоминается «эмансипация» как фактор вовлечения женщин в преступные роли. Развитие нелегальных рынков под влиянием социально-экономических изменений и глобализации создает возможности для женщин; их растущее присутствие в криминальном мире интерпретируется как инструмент (пусть и спорный) борьбы с дискриминацией и достижения гендерного равенства. Манабу Миядзаки, например, поддерживает этот тезис применительно к Японии.

Связь между эмансипацией и преступностью также рассматривается в главе о Германии, где отмечается рост участия женщин (около 35,7%) в отмывании денег. Однако вопрос о подлинности этой эмансипации остается. Одно из объяснений – женщины «эмансипируются» через семейные связи и доверие, становясь исполнительницами преступлений, приносящих незаконный доход, или отмывательницами денег, чей пол делает их менее заметными для правоохранительных органов. В главе об Аргентине также предлагается связь между ростом уровня образования женщин и увеличением их активных криминальных ролей, особенно в розничной торговле наркотиками. Здесь выделяются две категории: дипломированные безработные, вступающие в наркоторговлю из экономической нужды, и те, кто делает это для поддержания статуса или из жадности.

Даже при возросшей эмансипации в Аргентине мы наблюдаем сосуществование старого и нового. Преступление выступает инструментом освобождения лишь в контексте неполной или искаженной современности – своеобразного перехода. Но существуют ли эти проблематичные связи между преступностью, традицией и современностью? Говоря о «кажущейся» эмансипации, не навязываем ли мы реальности моральные предубеждения? Наше исследование предпринимает первые шаги к ответам на эти вопросы.